Всего новостей: 2300549, выбрано 11 за 0.005 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Потанин Владимир в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаМеталлургия, горнодобычаГосбюджет, налоги, ценыОбразование, наукавсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 27 марта 2017 > № 2117190 Владимир Потанин

Владимир Потанин: «Кудрин — это сила команды Путина»

Ольга Проскурнина

Заместитель шеф-редактора Forbes.ru

В интервью французской газете Les Echos миллиардер рассказал о своем знакомстве с Владимиром Путиным и влиянии западных санкций на его бизнес

Президент «Норильского никеля» Владимир Потанин дал интервью ведущей экономической газете Франции после вручения Ордена Почетного легиона. В ответ на вопрос о том, обсуждает ли он экономические реформы напрямую с Путиным, миллиардер рассказал, что знаком с президентом с 1990х годов, когда тот работал в мэрии Санкт-Петербурга. «Он умеет слушать. Во время встреч всегда можно выражать обеспокоенность и точки зрения, — сказал Потанин. – Но президент не любит публично обсуждать нерешенные вопросы и непринятые решения».

По его словам, сегодня в кремлёвских кругах много размышляют о будущей экономической программе: «[Председатель Комитета гражданских инциатив] Алексей Кудрин защищает последовательную, не популистскую линию. Он, как выдающиеся капитаны лучших спортивных команд мира, — игрок международного класса, способный создать позитивную динамику. Какую бы должность он не занимал, это – сила команды Путина».

Экономический рост по итогам 2017 года Потанин оценил в 1%. По его мнению, для реального выхода России из кризиса потребуется два-три года роста ВВП на уровне 3-4%: «Для этого нужен подъем цен на нефть, а также поменьше бюрократии, облегчение нормативов для предприятий, снижение налогов, новая инфраструктура. Нужно понемногу продвигаться день за днем, как спортсмены на тренировке».

Западные санкции против России, по словам президента «Норильского никеля», не затронули его бизнес. «У «Норильского никеля» всегда есть доступ на зарубежный финансовый рынок. Наши западные клиенты и партнеры, в частности, BASF, сохраняют хорошие отношения [с нами]. И в нашей отрасли не предусмотрены санкции на передачу технологий». В то же время, отмечает Потанин, санкции плохи как для России, так и для тех, кто их принимал. Позитивный же их эффект заключается в том, что «мы больше поворачиваемся в сторону наших азиатских партнеров», а благодаря господдержке были простимулированы такие отрасли, как сельское хозяйство. «Однако без конкуренции потребители несут потери в плане цены и качества. К тому же, из-за санкций многие предприятия не смогли привлечь инвестиции, необходимые для модернизации».

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 27 марта 2017 > № 2117190 Владимир Потанин


Россия > Металлургия, горнодобыча > kremlin.ru, 31 января 2017 > № 2056444 Владимир Потанин

Встреча с президентом – председателем правления ГМК «Норильский Никель» Владимиром Потаниным.

В.Потанин информировал главу государства об итогах работы «Норильского Никеля» за 2016 год и текущей деятельности компании.

В.Путин: Владимир Олегович, как ваша компания закончила прошлый год?

В.Потанин: Год был непростой, но мы его закончили успешно. У нас стартовала долгосрочная программа развития, рассчитанная до 2023 года. В результате реализации этой программы у нас должен увеличиться объём производства руды в полтора раза, объём обогащения – почти в два раза. И должно произойти очень серьёзное омоложение мощностей, мощности в «Норильском Никеле» станут самыми современными и самыми крупными в мире. Полагаем, что это будет самое эффективное горно-металлургическое предприятие.

Кроме того, такого рода модернизация позволит нам решить накопившиеся экологические проблемы. К 2023 году мы намерены выполнить запланированное снижение на 75 процентов выбросов вредных веществ в атмосферу.

Всё это, Владимир Владимирович, происходит на фоне сохранения социальной стабильности. Для сохранения стабильности в коллективах, выполнения коллективных договоров в этот срок в компании «Норильский никель» будет создано порядка 3 тысяч дополнительных рабочих мест, для того чтобы процессы модернизации не привели ни к каким осложнениям социального характера. Это потребует инвестиций порядка 1 триллиона рублей, из которых 250 миллиардов пойдут на мероприятия экологической направленности.

Надеемся, что все эти планы мы успешно осуществим с определённой государственной поддержкой, необходимой в больших и масштабных проектах.

Но при этом мы не сидим сложа руки, уже занимаемся проблемами экологии. В частности, в прошлом году был закрыт никелевый завод в городе Норильске, что позволило на 35 процентов снизить выбросы вредных веществ в атмосферу в черте города. Это первый шаг. Но, как я уже говорил, к 2023 году мы намерены эту проблему решить полностью.

В.Путин: Сейчас у вас как с занятостью на предприятии? Высвобождение или набираете рабочих? Что происходит в связи с обновлением технологий, в связи с новыми агрегатами, которые вы там планируете? Как будет выглядеть ситуация в этой сфере на рынке труда в связи с привлечением новых технологий?

В.Потанин: Это очень важный вопрос, Владимир Владимирович, которому мы уделяем много внимания. Дело в том, что облик нашего работника за последние 10–15 лет изменился. Это стал гораздо более требовательный россиянин, которому необходим уже и широкополосный интернет, и определённые услуги в городе, и спорт, и развлечения, и кино. Мы над этим много работаем.

Кроме того, в связи с техническим перевооружением необходима переподготовка людей, повышение их квалификации. В частности, при закрытии никелевого завода нам удалось перераспределить с этого производства на другие около 1600 человек. При этом 1000 человек из них прошли переподготовку, и примерно половина даже получили новые специальности.

В.Путин: Как у вас складываются в этой связи отношения с региональными властями или, может быть, даже с федеральными? Есть какой-то совместный план работы?

В.Потанин: В области кадров?

В.Путин: Да.

В.Потанин: Откровенно говоря, совместный план, который был бы эффективен, у нас на настоящий момент пока не выработан.

В.Путин: Нужно бы иметь.

В.Потанин: Согласен с Вами, Владимир Владимирович, пока приходится пользоваться специалистами практически из всех регионов. То есть мы приглашаем на работу по возможности специалистов из любого региона, создаём им в Норильске условия, выделяем либо общежитие, либо квартиру, пытаемся создать более или менее мобильный рынок. Раньше какая была проблема? Люди думали приехать в Норильск на три-пять лет подзаработать, а потом уехать на материк, но выяснилось, что многие из них приехали на всю жизнь. Мы хотим дать возможность людям работать сколь угодно долго в Норильске, но чтобы у них был выбор, чтобы они могли всё-таки в случае изменения семейных обстоятельств или ещё каких-то поменять свою работу, переехать в места более благоприятного проживания.

У нас есть специальная программа по переселению людей на материк, и мы тратим довольно существенные средства каждый год на реализацию этой программы – до 500 человек переселяем, помогая получить новые квартиры.

В.Путин: Средний уровень заработной платы какой?

В.Потанин: Средний уровень заработной платы у нас превышает 90 тысяч рублей. Одна из самых высоких зарплат в стране.

В.Путин: Что касается переселения, трудоустройства высвобождающегося персонала – здесь обязательно нужен прямой контакт с регионами, с федеральной властью.

В.Потанин: Согласен, Владимир Владимирович, будем налаживать.

В.Путин: Я тоже переговорю с губернатором на этот счёт.

Россия > Металлургия, горнодобыча > kremlin.ru, 31 января 2017 > № 2056444 Владимир Потанин


Россия > Приватизация, инвестиции. СМИ, ИТ > forbes.ru, 21 декабря 2016 > № 2013114 Владимир Потанин

Владимир Потанин: «У нас с Гейтсом и Баффетом совпадают общечеловеческие представления»

Яна Жиляева

ForbesLife Staff

13 сентября в Париже в Национальном центре современного искусства Жоржа Помпиду открылась выставка современного русского искусства KOLLEKTSIA!, куда вошло более 350 российских работ 1950–2000-х годов, переданных в музей Благотворительным фондом Владимира Потанина, а также коллекционерами, художниками и другими меценатами. Центр Помпиду стал единственным зарубежным музеем, в котором представлено русское искусство всего XX века. По словам куратор проекта «Коллекция!» в Центре Помпиду Ольги Свибловой, «для художника попасть в коллекцию крупнейшего музея, да еще и быть представленным на выставке шесть месяцев, — это как оказаться в сонме бессмертных. Илья Кабаков писал: «В будущее возьмут не всех». Музейная коллекция в Центре Помпиду — это произведения 65 современных российских художников, показывающих логику развития нашего визуального искусства второй половины ХХ века. Важно, чтобы слово «русский» ассоциировалось не только с Толстым, Чеховым, Достоевским и Малевичем, но и с работами Эрика Булатова, Ильи Кабакова, Игоря Шелковского, Юрия Злотникова, Франциско Инфанте, Павла Пепперштейна. При дальнейшей поддержке фонда Потанина эта «КОЛЛЕКЦИЯ!» будет расширяться и развиваться дальше». Фонд Потанина потратил €3,5 млн на выкуп 123 работ (остальное — дары художников, наследников и коллекционеров), а также на организацию и проведение выставки.

В интервью Forbes миллиардер рассказывает не только об этом событии, но и о своих особых отношениях с Эрмитажем, деликатной школе лидерства для коллективистской России и своем понимании благотворительности.

— Владимир Олегович, что именно вам дало дарение Центру Помпиду?

— Проект с Центром Помпиду для нас не первый заграничный проект. До этого было открытие «Русской гостиной» в Центре исполнительских искусств им. Кеннеди в Вашингтоне. Были выставка Эрмитажа в Лас-Вегасе и выставка «Россия!» в Музее Гуггенхайма в Нью-Йорке. Но эти проекты были частью культурной презентации России Западу. Проект с Помпиду — совершенно другое дело. Он нравится мне тем, что он современный. Наши классические традиции хорошо известны и понятны на Западе. А вот современное российское искусство оказалось в некоторой изоляции. Центр Помпиду — очень хорошая площадка для продвижения современной российской культуры. Он известен в мире, ему 40 лет, он ориентирован как раз на современное искусство, в том числе русское: в Помпиду большая коллекция русского искусства первой половины XX века. И, конечно, они хотели дополнить свою коллекцию работами второй половины XX века. Ну а мы люди прагматичные, подумали, что если осуществим их мечту, то тем самым поспособствуем продвижению всего современного русского искусства за рубежом. Что в нынешних политических условиях, согласитесь, совсем не лишнее.

— Когда вы 17 лет назад открывали ваш благотворительный фонд, вы сразу ставили задачей пропаганду русской культуры и искусства? Как менялась стратегия фонда?

— Когда я в 1999 году открывал свой фонд, то делал это отчасти из эгоистических соображений, мне хотелось облагородить среду вокруг себя, сделать так, чтобы приятнее жилось. Мы занимались благотворительной деятельностью и до создания фонда. В начале 1990-х делали небольшие пожертвования в самых разных областях. Я шел скорее по бизнесовой привычке, от спроса. Программы фонда мы начинали со стипендий. Я чувствовал, что студентам это нужно, а мне — интересно. Я же всегда был социально активным, и в школе, и в институте, и на работе — в каждой бочке затычка. От художественной самодеятельности до спорта и субботников — мне все это нравилось. А в 1990-е годы наступил период становления бизнеса, построения собственной компании, и я выпал из социальной жизни. Поэтому для меня начало работы со стипендиальными программами стало возвращением в привычный ритм жизни.

— У вашего фонда особые отношения с Эрмитажем. Правда ли, что Пиотровский приходит именно к вам советоваться по поводу своих контрактов и, например, это вы помогли ему урегулировать отношения с Фондом Гуггенхайма?

— Мы начали активно сотрудничать весной 2001 года. К тому времени мы уже несколько лет активно работали вместе с Михаилом Пиотровским, какая-то химия в отношениях возникла. Было создано небольшое бюро, приглашены юристы, специалисты по страхованию и перевозке предметов искусства, они готовили документы для переговоров. А совет мой Пиотровскому понадобился, когда уже совместно с Фондом Гуггенхайма был открыт Эрмитаж в Лас-Вегасе, в отеле The Venetian. Там шли две выставки: импрессионисты и постимпрессионисты из Эрмитажа и — не смейтесь — выставка мотоциклов, которую организовал директор Фонда Гуггенхайма Томас Кренц, фанат мотоспорта. Считалось, что выставки дополняют друг друга. Людям, которые зашли посмотреть живопись в перерывах между игрой в казино, конечно, многого не надо. А три-четыре зала в самый раз. Таким образом надеялись заработать какие-то деньги для Эрмитажа. Кренц, как нормальный жадный бизнесмен, позарился на долю в прибыли от проекта. Но прибыли большой не было. Очень дорого стоила аренда помещения в The Venetian. Владелец отеля как бизнесмен Кренца переиграл. И через несколько лет возник вопрос: что же дальше с музеем делать? И когда нужно было перезаключать контракт, Пиотровский пришел за советом. Я Михаилу Борисовичу подставил плечо в переговорах, со всеми нашими бизнесовыми приемчиками. И вышло так: насколько Пиотровскому трудно приходилось с Кренцем, настолько Кренцу стало нелегко, когда за переговоры взялся я. Что называется, связался черт с младенцем. Мы вернули все и даже больше. А через год Кренц уволился.

— Вы возглавляете попечительский совет музея, стали инициатором создания эндаумента Эрмитажа, вложив $6 млн. Что вам это дает — эмоциональное удовольствие, энергетическую подзарядку?

— Сотрудничать с Эрмитажем и приятно, и престижно. Ассоциировать свою деятельность с деятельностью Эрмитажа значит способствовать созданию исторического культурного наследия. Это важно — понимать, кем ты войдешь в историю своей страны. К тому же с Эрмитажем у меня связаны теплые воспоминания детства: у нас была традиция ездить по разным городам на машине на выходные, на праздники. Родители проводили много времени за границей, и я очень ценил те моменты, когда они могли уделить мне больше внимания. Хорошо помню нашу поездку в Ленинград в 1974 году. Белые ночи, Петродворец, Эрмитаж. Мама старалась меня приобщить к искусству, едва ли не насильно отправить в музей, в театр, чтобы я не только футболом и хоккеем интересовался, кругозор расширял. Они и за границей меня к культуре подталкивали. Поход в Эрмитаж стал для меня очень значительным, знаковым событием в жизни. Поэтому, когда уже во взрослой жизни возникла тема Эрмитажа, сразу возникли теплые воспоминания из детства. Звезды, как говорится, сошлись.

— То есть все, что делает ваш фонд, — ваши личные инициативы, ваши пристрастия и симпатии?

— И да и нет. Во-первых, в работе фонда я практически не участвую. Я не влияю на решения фонда в вопросах конкурсных отборов, не занимаюсь выбором грантополучателей и другой профессиональной работой, которую необходимо вести, чтобы наши благотворительные действия не выглядели как поведение слона в посудной лавке. Потому что благотворительность — это не то же самое, что дать кому-то денег. Это более системное продуманное действие. Оно должно носить преображающий, воспитывающий характер и не наносить вреда тому, кому помогаешь. Действовать нужно обдуманно, системно и, я бы даже сказал, деликатно. Это бизнес, full-time job. Мы постоянно смотрим по сторонам и стараемся применять новые подходы и практики.

С другой стороны, почти все, за исключением отдельных идей, это плоды моих переживаний, мои собственные идеи и надежды. Вся идеология — моя. Мы не берем деньги других организаций. Я все делаю на свои деньги и от своего имени. Получается, что с точки зрения идеологии, задумки, движущей силы, энтузиазма — это я. А вот в том, что касается техники, исполнения, реализации, тут я подчеркнуто дистанцирован. И мне нравится, что система довольно удачно работает. Бывает так: понимаешь, что и для чего ты хочешь сделать, но не совсем понятна технология. Поэтому у нас программы очень живые. Например, мы неоднократно меняли парадигму поддержки студентов. Сначала вкладывались не только в обучение, но и в их личностное продвижение. В фонде шутили: «Мы даем вам не только деньги, но и социальный капитал». Потом стали устраивать прямые встречи стипендиатов с работодателями. Это давало неплохой результат: если, по статистике, в большинстве вузов менее 50% выпускников работали по специальностям, то у нас в начале 2000-х — минимум 85%. Мы выдаем небольшие гранты на социальные проекты, которые приучают студентов мыслить самостоятельно и ориентироваться на конечный результат, создавать что-то своими руками. Таких проектов, наверное, сотни накопилось. Плюс мы следим, чтобы наши стипендиаты общались между собой, чтобы у них была внутренняя культура.

Лет за 15 мы создали механизм, который может эффективно инвестировать благотворительный капитал и получать обратную связь. Вокруг наших программ сформировалась среда неравнодушных людей, обладающих навыками благотворительной и волонтерской деятельности и готовых активно участвовать в общественных проектах. Наш фонд сегодня — это признанный центр экспертизы в области благотворительности, поставщик технологий и ноу-хау. И это главное.

— Под видом фонда у вас, похоже, действует школа лидерства. Как вы считаете, число людей, которые умеют принимать решения и нести ответственность, в обществе возрастает?

— Однозначно растет. И мы стремимся развивать у людей самостоятельность, чтобы они сами решали свои проблемы и по мере сил облагораживали среду вокруг себя. В фонде придумали такое понятие — «жизнь после гранта». Нам важно, чтобы инициативы, которые мы поддержали, потом не загнулись. Мы часто приводим пример музея «Коломенская пастила». Мы дали пять грантов на поддержку музейных инициатив в Коломне. История музея началась в другом городе Московской области, где энтузиасты пытались что-то сделать, их там не поняли, и они попробовали в Коломне. Дело пошло. И тут мы с нашей поддержкой. Предмет нашего особого удовольствия: помимо нашей поддержки они получили беспроцентный кредит фонда «Наше будущее» на организацию производства пастилы. То есть мы больше спонсировали проектную часть, а «Наше будущее» — производство. Результат известен на всю страну. Это про людей, способных принимать решения.

С лидерством сложнее. В России сильны общинные традиции. Их не изменила ни революция, ни 70 лет социализма, ни период раннего накопления капитала. Мышление носит коллективный характер, происходит ориентация на близкий тебе социум, его уклад, невыпячивание своего я. Поэтому у нас не приживается то, что в Америке называется культом личного успеха, на мой взгляд, достаточно успешная форма мотивации людей. Но мы культурологически больше склонны к поддержке друг друга, чем к лидерскому рывку. Поэтому когда мы стараемся прививать людям навыки лидерского поведения, важно делать это деликатно. Человек, который наделен способностями и может отличиться, в нашей культуре обязательно должен кого-то вести за собой. Вульгарно говоря, прорваться вместе со своей общиной, своим узким социумом. Отсюда у нас привычка нанимать лояльных людей, друзей детства, одноклассников, одногруппников. Так что воспитание лидерских качеств на фоне коллективизма — непростая задача. Я бы сказал, что мы занимаемся воспитанием спортсменов для игровых, коллективных, видов спорта.

— А сами вы из каких спортсменов, индивидуальных или игровых?

— Мне всегда нравились игровые виды спорта. Мерило адекватности для меня — правильное определение своей роли в команде. Многие мои товарищи считали, что я хорошо играю в футбол, и я был лидером команды. И вел себя как играющий тренер, иногда подсказывал, иногда покрикивал. А вот в волейбол в институте я играл плохо, поэтому на морально-волевых качествах отрабатывал свой маневр, слушал, куда встать и что делать. Участвуя в игровых видах, человек учится адекватно оценивать свою роль в жизни и в конкретной ситуации, принимать на себя ответственность, не бояться этого и, наоборот, уметь признать чужое лидерство. Как сейчас говорят, принимать лучшие практики.

— «Клятва дарения», которую вы дали в 2013 году, присоединившись к инициативе Билла Гейтса и Уоррена Баффета, пожертвовав большую часть своего состояния на благотворительность, — это тоже умение пользоваться «Лучшей практикой»?

— Ирония судьбы в том, что за три года до этого, в 2010 году, я объявил, что большую часть состояния оставлю на благотворительность. Объяснил мотивы своего решения, такие как защита своих наследников от демотивации больших денег и создание собственного наследия, своей семьи. Я объявил об этом публично, дал интервью Financial Times. Получил отклики. И все забыли. Потом появилась клятва дарения Баффета и Гейтса, и началось массовое присоединение к этой кампании. Ну что делать, я тоже присоединился. Мы не гордые, нам не шашечки нужны, а доехать. Мы свое возьмем. Теперь они знают, что мы тоже занимаемся благотворительностью и понимаем, для чего и как это надо.

А если это отбросить, важно, что у нас с Гейтсом и Баффетом совпадают общечеловеческие представления. И еще более сотни богатейших людей думают о своих капиталах так же... Мне важно, чтобы имидж россиянина, России продвигался в мире. Как только появляется возможность рассказать внешней аудитории, представить доказательства нашей встроенности в общемировые ценности, я обязательно ее использую. Считаю, что степень нашей встроенности на Западе недооценена. Я могу с этим жить, но мне неприятно. Важно объяснять нашим собеседникам, что мы являемся абсолютно адекватными, воспитанными, образованными людьми и что нас так надо воспринимать.

— Как, например, дарением коллекции русского искусства второй половины XX века Центру Помпиду вы продолжили линию от русского авангарда до нашего времени.

— Да. Хотя я не владею искусствоведческими терминами и не всегда вижу, где заканчивается авангард и начинается нонконформизм. Мне важно другое: начиная с послевоенного периода у нас были собственные тенденции, школы, мастера современного искусства, и я хотел для них создать площадку. Я не знаю, как именно они повлияли на развитие мировой истории искусства. Мне важно было презентовать их работы миру. Меня часто спрашивают, почему подарили французскому музею, а не российскому. В российских музеях эти художники есть. А в мире дефицит знаний о современном русском искусстве. Поэтому, это, конечно же, не только подарок Центру Помпиду, а подарок нашим художникам в виде окна в Европу. Да и для самооценки любому россиянину важно прийти в музей за границей и увидеть там произведения культуры и искусства с его далекой родины. Международные успехи всегда радуют, как радуют победы наших спортсменов на соревнованиях, как радует получение Нобелевской премии нашими учеными или картины наших художников в крупнейших музеях мира. Это, по сути, и есть то наследие, которым мы все можем гордиться.

Благотворительный фонд Владимира Потанина зарегистрирован в январе 1999 года. Фонд выдал более 26 000 стипендий и более 2000 грантов преподавателям, поддержал около 200 социально значимых проектов студентов и преподавателей, оплатил более 700 стажировок студентов МГИМО за границей, выдал 250 грантов на музейные проекты от Калининграда до Владивостока, а также более 1000 грантов сотрудникам Эрмитажа и более 80 индивидуальных грантов на музейные стажировки в России и за рубежом (Франция, США, Германия, Великобритания). Фонд участвует в партнерских проектах с ведущими музеями — Эрмитажем, Третьяковской галереей, Политехническим музеем и петербургской Кунсткамерой. Более 40 организаций стали участниками программы «Целевые капиталы: стратегия роста». Лучшим 10 эндаументам выданы гранты на 24 млн рублей для пополнения их капитала.

Россия > Приватизация, инвестиции. СМИ, ИТ > forbes.ru, 21 декабря 2016 > № 2013114 Владимир Потанин


Россия > Образование, наука. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 25 мая 2016 > № 1767051 Владимир Потанин

Венчурное настроение: Владимир Потанин инвестирует в стартапы

Дмитрий Яковенко

корреспондент Forbes

Антон Вержбицкий

редактор Forbes

О желании инвестировать в венчурные проекты Владимир Потанин, владелец холдинга «Интеррос», говорил в прошлом году на заседании Forbes Club. И миллиардер сдержал обещание. Как удалось выяснить Forbes, «Интеррос» — основной инвестор фонда Winter Capital Partners (WCP).

В команде фонда десять человек, семеро из них – выходцы из «Интерроса». В WCP рассказали, что на сегодняшний день проинвестировано более $300 млн. На сайте фонда есть информация только о шести проектах, но источник Forbes, близкий к компании, говорит, что сделок с участием фонда было больше. В «Интерросе» отказались отвечать на вопросы Forbes, отметив, что WCP – независимый инвестфонд.

О независимости от «Интерроса» говорят и в самом WCP, утверждая, что идея создания фонда в 2015 году принадлежала его менеджерам. «Команда фонда предложила руководству «Интерроса» стратегию инвестирования в компании, которые с точки зрения холдинга нельзя назвать стратегическими, — рассказывает Василий Николаев, управляющий директор Winter Capital Advisors, консультанта фонда WCP. — Этот подход был одобрен».

Активы «Интерроса» и WCP пересекаются.

Фонд осуществляет оперативное управление в фармацевтической компании «Петровакс Фарм», контрольный пакет в котором (90%) «Интеррос» приобрел еще в 2013 году. Кроме того, в портфеле фонда – сеть магазинов фиксированных цен «Заодно», в котором «Интерросу» принадлежит блокирующий пакет, и онлайн-кинотеатр Ivi.ru (у «Интерроса» 11% акций).

Основной объем инвестиций WCP приходится на растущие, но уже состоявшиеся компании, преимущественно в России, рассказывает Василий Николаев. Второе направление – компании на ранней стадии роста, в том числе технологические. Но тема венчурных инвестиций не является основным драйвером, доля таких инвестиций составляет не более 15-20% капитала фонда. На сайте WCP есть информация только о двух венчурных проектах помимо ivi.ru. Это инвестиции в Docplanner.com, европейскую онлайн-платформу для клиник и пациентов, и шведскую инвесткомпанию Pomegranate, спецализирующуюся на иранских технологических стартапах.

С 20 мая WCP совместно с McKinsey запустил конкурс стартапов «Первая высота». К участию допускаются как уже функционирующие компании, так и команды, имеющие только бизнес-план или прототип будущего продукта. Три победителя получат от фонда по $75 000 в обмен на 10% в компании. «Подобные конкурсы проводят редко, — говорит Александр Журба, основатель Sapfir Capital. — Это довольно сложно с организационной точки зрения, и в целом дает поток некачественных проектов-любителей халявы. Но если фонд никто на рынке не знает, то идея конкурса вполне оправдана». Владимир Чернявский, партнер McKinsey, говорит, что если какой–то фонд поддерживает стартап, на него начинают обращать внимание и другие инвесторы, так что небольшая инвестиция от Winter Capital в дальнейшем может привлечь в проект новые капиталы.

Владимир Потанин – не первый участник списка Forbes, обративший внимание на технологические проекты.

Управляющий партнер RMG Partners Арсений Даббах напоминает, что пионером на этом рынке был Алишер Усманов, затем присоединились Роман Абрамович, Михаил Абызов, Владимир Евтушенков, Михаил Прохоров и другие. «По сути этот тренд можно определить как стремление не пропустить технологический прорыв, который может поддержать или помешать основному бизнесу, — отмечает Даббах, — Сейчас многими крупными корпорациями движет страх технологического отставания».

Основатель и управляющий фонда Genezis Technology Capital Максим Шеховцов отмечает, что многие венчурные фонды, за которыми стояли фигуры крупных бизнесменов, оказались неудачными: «Было огромное количество фондов и ни один не пошел. Почему? Причина в базовом конфликте интересов — фонды не могут быть «карманными», а команда должна быть независимой».

Россия > Образование, наука. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 25 мая 2016 > № 1767051 Владимир Потанин


Россия > Металлургия, горнодобыча > kremlin.ru, 11 ноября 2015 > № 1546023 Владимир Потанин

Встреча с Владимиром Потаниным.

Владимир Путин встретился с президентом, председателем правления ГМК «Норильский никель» Владимиром Потаниным. Обсуждались планы модернизации производства и реализация социальных проектов компании.

В.Путин: Как дела, Владимир Олегович? Как комбинат себя чувствует, как Ваши планы осуществляются?

В.Потанин: Работаем, Владимир Владимирович. Сейчас завершаем третий год выполнения инвестиционной программы, которая у нас рассчитана до 2020 года, в результате которой произойдёт фундаментальное перевооружение предприятия, причём не только с технологической точки зрения, но и с принципиальным решением экологических проблем, которые в Норильске накапливались годами.

Вложения предусматриваются в размере примерно 800 миллиардов рублей за этот период, причём только в одни экологические проекты – порядка 300 миллиардов. Это, конечно, беспрецедентный проект: он связан и с применением новых технологий, которые никогда нигде в мире не использовались, и по масштабу – только решение проблемы на Надеждинском [металлургическом] заводе по прекращению выбросов серы потребует порядка 200 миллиардов рублей.

Происходит это всё, конечно, сейчас в непростых условиях, потому что конъюнктура внешних рынков сложная, для нас неблагоприятная. Впервые за последние двадцать лет мы сталкиваемся с такой ситуацией.

В.Путин: Цены упали.

В.Потанин: Не просто упали, около 70 процентов мировых производителей никеля, например, по нашим оценкам, работают себе в убыток. То есть, в общем–то, трудно себе представить, что люди долго так могут себя вести, но тем не менее это происходит, это реальность, с которой нам приходится работать.

Тем не менее мы уверены, что нам удастся пройти этот период, во–первых, не сокращая инвестиционные программы, то есть мы обязательно хотим обеспечить нормальную жизнь предприятия и после 2020 года, с тем чтобы у него был длинный период жизни.

И при этом большое внимание мы уделяем сохранению социальных стандартов. В частности, сейчас пятилетний коллективный договор – на следующие пять лет, он нами подписывается без каких–либо изъятий, то есть коллективы не чувствуют тех трудностей, с которыми сталкиваются акционеры и руководство предприятия.

В.Путин: Хорошо. Социалку вы тоже держите?

В.Потанин: Да, мы держим достаточно высокие социальные стандарты. Порядка 15 миллиардов рублей в год мы расходуем на поддержку социальной сферы, из них значительная часть – по коллективному договору, но многое делается на добровольной, что называется, основе – просто мы видим, где узкие места, и помогаем.

Если Вы позволите вернуться на секунду к нашей экологической программе, с учётом того, что это очень большая и амбициозная задача, нам хотелось бы наладить взаимодействие с государством. В каком плане? Существует соответствующее постановление Правительства, которое стимулирует компании, которые вкладываются в природоохранные мероприятия, то есть стимулирование тех, кто вкладывается в ликвидацию последствий своей деятельности для природы, то есть [проводят] компенсацию ущерба. А поощрение тех, кто инвестирует, чтобы предотвратить этот ущерб, – такой программы стимулирования нет.

Хотел Вас попросить эту идею поддержать и поручить Правительству поработать над мерами, которые могли бы стимулировать тех, кто инвестирует в недопущение экологического ущерба.

В.Путин: Давайте попробуем это сформулировать в качестве рабочего документа.

В.Потанин: Хорошо.

Россия > Металлургия, горнодобыча > kremlin.ru, 11 ноября 2015 > № 1546023 Владимир Потанин


Россия > Металлургия, горнодобыча > kremlin.ru, 23 марта 2015 > № 1321573 Владимир Потанин

Встреча с Владимиром Потаниным.

Владимир Путин встретился с президентом холдинга «Интеррос», генеральным директором компании «Норильский никель» Владимиром Потаниным. Обсуждалась текущая деятельность ГМК «Норильский никель», в частности реализация ряда социальных программ, а также перспективы развития горнолыжного курорта «Роза Хутор» в Сочи.

В.ПУТИН: Добрый день, Владимир Олегович!

Начнём с «Норникеля».

В.ПОТАНИН: Да, если позволите, – это главная сфера моего внимания сейчас. Хотел бы доложить, что за прошедшие два года, которые мы реализуем новую стратегию «Норильского никеля», она показала себя исключительно эффективной. Суть её очень проста: мы просто сосредоточились на наших российских первоклассных активах и развиваем их на Кольском полуострове, в Норильском промышленном районе и в Забайкальском крае (это новый объект).

Эта простая стратегия оказалась настолько жизненной, что нам удаётся сейчас удерживать самые высокие в отрасли темпы модернизации. То есть у нас более 20 процентов основных фондов ежегодно обновляется. Это выше, чем у наших конкурентов.

Причём интересно, что если, например, в 2015 году многие компании по отношению к 2014 году притормозили немного, оно и понятно, сложная конъюнктура мировых рынков, тем не менее поскольку ситуация предельно ясная на наших промышленных площадках, то мы даже продолжаем наращивать темп наших инвестиций и около двух миллиардов в год в среднем осваиваем, вкладываем в модернизацию.

Это в свою очередь позволяет нам повысить эффективность извлечения сырья. Поскольку «Норильский никель» действует только по лицензии, то всё, что находится в недрах, – мы стараемся к этому относиться как к национальному достоянию: рачительно использовать, максимально эффективно это всё добывать. Вот об этом мы стараемся не забывать.

В последнее время мы смогли сместить немного угол нашего внимания на экологические проблемы. Широко известно, что Норильск в этом плане неблагополучный город, и мы сейчас вкладываем серьёзные средства в то, чтобы обеспечить модернизацию производства таким образом, чтобы выбросы серы полностью утилизировать. Рассчитываем в ближайшие пять-семь лет собрать до 95 процентов вредных выбросов и очистить наконец норильский воздух от этих примесей, которые плохо сказываются на здоровье.

В.ПУТИН: А социальные объекты – помните, мы смотрели стадионы и прочее.

В.ПОТАНИН: Да, конечно, мы и сейчас не снижаем уровня наших инвестиций в социальные объекты, продолжаем достраивать спортивные сооружения, ремонтировать их, реконструировать, отправлять норильчан на отдых, субсидируя перелёты на самолёте.

Сейчас даже, видя, что некоторые трудности испытывает и краевой бюджет с финансированием различных программ, мы авансируем его в счёт налога на прибыль с тем, чтобы стабилизировать ситуацию в крае в целом, и работаем с губернатором здесь в тесном контакте.

Некоторые проекты, которые, как предполагалось раньше, будут делать непосредственно государственные организации, такие как, например, в рамках программы ликвидации цифрового неравенства прокладывание оптико-волоконных линий, – мы сейчас взяли это на себя, понимая, что это для нашей компании посильная нагрузка, мы её можем пока сами нести.

В прошлый раз я Вам докладывал о том, что мы будем строить самостоятельно линию электропередачи до Быстринского горно-обогатительного комбината. В соответствии с Вашим поручением впоследствии её должно ФСК выкупить, но пока мы строим сами.

Одним словом, там, где мы можем своими силами справиться, мы сейчас стараемся ни к региональным бюджетным средствам, ни к федеральным не прибегать.

В.ПУТИН: Сколько сейчас средняя заработная плата?

В.ПОТАНИН: 70 тысяч примерно сейчас средняя заработная плата.

В.ПУТИН: В этом году вы как планируете?

В.ПОТАНИН: Мы в этом году планируем индексировать заработную плату. Причём если в прошлые годы мы делали это, как правило, один раз в год, то в этом году мы уже индексировали заработную плату в январе и сейчас запланировали в бюджете нашей компании в течение года ещё возможность нескольких индексаций с тем, что если инфляция будет высокие темпы сохранять…

В.ПУТИН: «Подъедать» доходы.

В.ПОТАНИН: …да, то, возможно, уже где-то весной этого года мы ещё одну индексацию проведём с тем, чтобы люди всё-таки не так сильно чувствовали, что у них «подъедаются» доходы.

Плюс мы ещё сохраняем различного рода программы, такие как, например, в сетях продуктовых магазинов, принадлежащих нашей компании, мы на 30 продуктов первой необходимости держим более низкие цены, и это создаёт определённое давление в хорошем смысле на коммерсантов – они тоже, что называется, не наглеют, а цены держат.

В.ПУТИН: Вынуждены ориентироваться.

В.ПОТАНИН: Мы, с одной стороны, держим такие цены, а с другой стороны – мы для коммерсантов, которые завозят продукты в Норильск, предоставляем перевозки по льготному тарифу. Поэтому у них такого ещё и морального права так сильно завышать цены вроде как нет.

В.ПУТИН: Понятно.

Владимир Олегович, Вы упомянули о модернизации. Сколько примерно в этом году планируете вложить в модернизацию?

В.ПОТАНИН: В этом году около двух миллиардов долларов. Сейчас идёт уточнение планов, потому что в связи с изменением курса рубля к доллару у нас прежние объёмы инвестиций становятся чуть более дешёвыми для нас. Поэтому эта сумма может уменьшиться. Но в принципе мы исходим из двух миллиардов долларов ежегодно.

В.ПУТИН: Ясно.

Вы в своё время внесли заметный, существенный вклад и в подготовку нашей олимпийской заявки, а потом, собственно говоря, даже в подготовку объектов. «Роза Хутор» – это проект, который вы начали ещё даже до того, как был рождён сам олимпийский проект. Как сейчас там обстановка после проведения Олимпийских игр?

В.ПОТАНИН: Вы знаете, скептики, которые сомневались в том, что у сочинской Олимпиады 2014 года будет подобающее наследие, они просто посрамлены. Надо приезжать на «Розу Хутор» и смотреть, что там происходит. Там каждый день огромное количество народа, от 5 до 10 тысяч [человек], его посещают. Склоны переполнены, гостиницы с высокой степенью загрузки работают. И в этом году даже появилась такая проблема, что мы не можем обслужить всех желающих: были и очереди на подъёмниках, и на склонах было очень много людей. Поэтому у нас появилась идея о том, что всё-таки надо расширять курорт.

В.ПУТИН: Надо наверх уходить.

В.ПОТАНИН: Я, с Вашего разрешения, хотел Вам показать карту.

В.ПУТИН: Можно сделать дорогу прямо по ущелью, немножко наверх. Это может сделать государство либо регион, а затем там уже частные инвесторы – только делать по единому плану – могли бы чуть повыше начать работу по подготовке спусков и подготовке подъёмников, там больше делать ничего не надо.

В.ПОТАНИН: Да, я с Вами согласен, потому что база инфраструктурная уже заложена, нужно просто расширяться. Причём мы уже ведём разговоры с теми, кто там инвестирует вместе с нами. «Газпром» и Сбербанк тоже имеют определённые планы, мы их с ними обсуждаем с тем, чтобы потом впоследствии сделать единый ски-пасс, чтобы можно было кататься по всей зоне отдыха.

В.ПУТИН: Единый ски-пасс надо сделать обязательно, как бы ни было сложно договориться различным, особенно частным, предприятиям между собой, тем не менее нужно на это выйти так, чтобы туристы наши, отдыхающие могли пользоваться единой бумагой, чтобы по всем курортам передвигаться. Первое.

И, конечно, второе – очень важно было бы соединить ущелье хорошим сообщением.

В.ПОТАНИН: Мы сейчас над этим думаем. Хотел бы особое внимание обратить, Владимир Владимирович, если вот это на карте территория охраняемого ЮНЕСКО заповедника, то вот зона нашего развития: здесь находится «Газпром», Сбербанк, мы, и расширение мы планируем в сторону Национального парка, то есть исключительно в рамках действующего законодательства без каких-либо нарушений экологических норм.

Полагаем, что нам удастся, так же как мы «Розу Хутор» сделали таким экологическим курортом, и расширение тоже произвести исключительно на рекреационных территориях Национального парка, что является полностью законным и даже целесообразным с точки зрения развития Национального парка: там же предусмотрены рекреационные зоны, но они специально предусмотрены для того, чтобы люди туда могли ходить, кататься на лыжах, а летом – на велосипедах или гулять.

В.ПУТИН: Конечно. Если нужна какая-то поддержка, скажите.

Россия > Металлургия, горнодобыча > kremlin.ru, 23 марта 2015 > № 1321573 Владимир Потанин


Россия. СФО > Металлургия, горнодобыча > kremlin.ru, 29 октября 2014 > № 1212161 Владимир Потанин

Встреча с Владимиром Потаниным.

Президент холдинга «Интеррос», генеральный директор компании «Норильский никель» информировал главу государства о ходе реализации проекта по строительству Быстринского горно-обогатительного комбината.

В.ПОТАНИН: Здравствуйте, Владимир Владимирович!

В.ПУТИН: Добрый вечер! Как компания, Владимир Олегович?

В.ПОТАНИН: Компания работает устойчиво: все производственные планы и социальные обязательства выполняются. Акционеры сейчас приняли программу инвестиций, превышающую на ближайшие шесть лет 12 миллиардов долларов – почти 100 миллиардов рублей в год мы будем вкладывать, причём в основном, не в основном, а я бы даже сказал, 100 процентов вложений будет на территории нашей страны. Поэтому я думаю, что это будет серьёзный мультиплицирующий эффект.

Создаём дополнительные рабочие места.

В.ПУТИН: В каких регионах?

В.ПОТАНИН: Прежде всего в Забайкальском крае, где мы строим Быстринский ГОК. Там у нас есть соглашение с Росатомом, по которому высококвалифицированных людей, которые высвобождаются в Краснокаменске, мы будем брать на работу на Быстринский ГОК. С одной стороны, нам легче, потому что у нас есть хороший источник квалифицированных кадров, и Сергею Владиленовичу Кириенко тоже проще: ему есть куда пристроить людей, которые просто будут менять место работы.

В.ПУТИН: Владимир Олегович, а вопрос, связанный с уровнем закредитованности, он как выглядит сегодня?

В.ПОТАНИН: У нас сейчас, в нашей компании, одна из самых низких в отрасли закредитованностей.

В.ПУТИН: То есть не так, как было в 2008 году?

В.ПОТАНИН: В 2008 году ситуация была сложная: кредитов было много и было непросто отдавать. Но за эти годы хорошая финансовая дисциплина позволила нам существенным образом сократить кредиты, и сейчас у нас кредиты находятся примерно на уровне годового заработка, что считается очень консервативно, потому что и в два, и в три раза больше, чем уровень годичного заработка, компании себе позволяют.

Но мы придерживаемся консервативного уровня задолженности. Это позволяет нам сохранять высокие рейтинги, всего на одну ступень ниже суверенного рейтинга России. И, соответственно, это и дешевле в обслуживании, и надёжнее. Кроме того, у нас есть большое количество кредитных линий, которые нам предоставляют и наши государственные банки, и наши новые партнёры.

Вы знаете, Владимир Владимирович, интересно получилось, что ситуация, которая сейчас на рынке происходит, – этот встречный ветер, с которым мы встречаемся, – он заставил нас задуматься о поиске новых рынков, новых партнёров.

В.ПУТИН: Диверсификация нужна всегда.

В.ПОТАНИН: Безусловно. И, Вы знаете, мы нашли эти новые рынки в Юго-Восточной Азии: у нас появляются там новые партнёры, банки, которые готовы нас финансировать, партнёры, которые вместе с нами готовы вкладываться в новые разработки. Должен сказать, что эти рынки были нами незаслуженно недооценены все эти годы. И нам об этом сейчас напомнили – спасибо тем, кто нам напомнил про это. Наверное, они не это имели в виду, но они нам напомнили про это.

В.ПУТИН: У вас есть ещё перспективные медные месторождения. Это другой бизнес уже?

В.ПОТАНИН: Перспективные медные месторождения как раз находятся в Забайкальском крае, и мы этот проект развиваем.

В.ПУТИН: Вы сколько вложили уже в [железную] дорогу?

В.ПОТАНИН: Мы вложили, как и положено по соглашению о государственно-частном партнёрстве, 25 процентов от стоимости инфраструктуры, это примерно 8 миллиардов рублей. И восемь миллиардов с небольшим уже вложили и в само строительство ГОКа.

У нас всё идёт по графику, и в 2017 году мы планируем его открыть, запустить. Там будет перерабатываться 3,5 миллиона тонн различных концентратов. Это будет очень существенное подспорье для бюджета края – порядка 9 миллиардов.

В.ПУТИН: Бюджет сколько в дорогу вложил?

В.ПОТАНИН: Бюджет вложил, соответственно, порядка 23–24 миллиарда [рублей].

В.ПУТИН: 23.

В.ПОТАНИН: Да. Там всего чуть-чуть осталось доделать.

В.ПУТИН: А с электроэнергетикой как?

В.ПОТАНИН: С электроэнергетикой там похуже, потому что у нас было соглашение в 2013 году с ФСК о том, что будет подключение именно в 2017 году. Но сейчас, в связи с сокращением инвестиционной программы, этих средств нет.

Но, Владимир Владимирович, мы с пониманием относимся к этой ситуации, и мы готовы найти решение, принять участие на каком-то этапе в финансировании, но нам важно, чтобы это было достроено и чтобы впоследствии эксплуатировалось: чтоб они потом забрали и эксплуатировали.

В.ПУТИН: Нет, не просто эксплуатировали – они заберут, выкупят у вас постепенно.

В.ПОТАНИН: Да, это было бы идеальное решение.

В.ПУТИН: Давайте так и сделаем.

Россия. СФО > Металлургия, горнодобыча > kremlin.ru, 29 октября 2014 > № 1212161 Владимир Потанин


Россия. ЮФО > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 30 января 2014 > № 999149 Владимир Потанин

Миллиардер на Олимпе: как Потанин стал главным частным инвестором Сочи-2014

Ирина Малкова, редактор Forbes

Надежда Иваницкая, обозреватель Forbes

Елизавета Осетинская, бывший главный редактор Forbes

Один из авторов идеи Сочи-2014, владелец холдинга «Интеррос» Владимир Потанин рассказал Forbes, как родился олимпийский проект и почему он в итоге не оправдал ожиданий инвесторов

Олимпийские горные курорты Сочи не очень похожи на пасторальные альпийские деревушки. «Роза Хутор» Владимира Потанина (№7 в российском рейтинге Forbes, состояние — $14,3 млрд) больше напоминает миниатюрную копию Москвы в районе Большой Якиманки, где расположен офис его холдинга «Интеррос». По обе стороны от одетых в бетон берегов реки Мзымта возвышаются люксовые отели Radisson, Park Inn, Golden Tulip, Mercury c дорогими ресторанами, бутиками модной и спортивной одежды, салонами красоты, прокатом автомобилей и магазином шуб. Выше — горная Олимпийская деревня площадью 32 га, десятки километров горнолыжных трасс с перепадом высот более 1500 м. Везде очень много снега, сыпавшего весь декабрь, на счастье организаторов Олимпиады.

Десять лет назад фанат горных лыж Потанин решил потратить несколько десятков миллионов долларов на строительство в Сочи небольшого горнолыжного курорта «для своих». Затея в итоге обернулась гигантской олимпийской стройкой с бюджетом в 1,5 трлн рублей. Один из вдохновителей и непосредственный участник всех этапов олимпийского проекта, Потанин потратил на него больше, чем любой другой частный инвестор.

Без поддержки государства его «Роза Хутор» не окупится никогда, и тогда Потанину придется «подарить» спорту около $700 млн личных средств.

«Таких дорогих подарков я еще не делал», — иронизирует бизнесмен за полтора месяца до Олимпиады. Сам он не выглядит ни разочарованным, ни уставшим.

Потанин рассказал Forbes свою историю Олимпиады, ответил на вопросы о коррупции, особенностях государственного менеджмента и о том, нужен ли вообще России такой дорогостоящий спортивный праздник.

«Это миллиард»

В феврале 2001 года президент Владимир Путин был с государственным визитом в Вене. После завершения официальной части президент Австрии Томас Клестиль пригласил его опробовать знаменитые лыжные склоны на курорте Санкт-Антон в провинции Арльберг, где как раз закончился чемпионат мира по горным лыжам. На горе собралась пестрая компания: двух президентов сопровождали будущий глава Олимпийского комитета России и тренер Путина по лыжам Леонид Тягачев, замдиректора «Норильского никеля» Дмитрий Зеленин, губернатор Краснодарского края Александр Ткачев и оппозиционер Борис Немцов. Вслед за официальными лицами катились охранники: тренированные лыжники из австрийской Cobra и не очень умелые ФСОшники, теряющие на ходу шапки, палки и варежки. Опытные горнолыжники Потанин и Зеленин ехали позади всех, собирали упавшее и от души веселились. После катания Путин собрал всех на чай.

«За чаепитием возникла тема, что здесь хороший курорт, у всех хорошее настроение, вот бы и нам такой же», — вспоминает Потанин, сидя в ресторане Black Bar & Grill в одном из отелей «Розы Хутор». Интервью с Forbes растянулось на целый день — бизнесмен беспрестанно отлучался: то на переговоры с приехавшим вице-премьером Дмитрием Козаком, то на символические выборы бургомистра курорта, устроенные по случаю открытия сезона.

«Роза Хутор» впустила рядовых посетителей всего на три недели (с 7 января горнолыжная зона закрылась для подготовки и проведения Олимпийских игр). Несмотря на вполне московские цены — по данным Booking.com, в начале сезона стандартный двухместный номер в отелях «Розы Хутор» стоил 13 000–15 000 рублей за ночь — все гостиницы забиты под завязку. В огромной очереди за экипировкой томятся в основном иностранцы и жители Краснодарского края, при этом многие трассы закрыты из-за обильного снегопада. Вместе с туристами на склонах — сотрудники французской Compagnie des Alpes, оператора «Розы Хутора», а также известных европейских курортов Val d’Isere, Chamonix и Tignes.

К планам сделать в России Санкт-Антон Потанин приступил сразу по возвращении домой. Он нанял канадских экспертов, которые делали дизайн трасс в Калгари и Ванкувере. Потанину посоветовали две «точки» — самой лучшей была так называемая Энгельманова Поляна, но там строить было нельзя, район имеет статус заповедника. Второе место заняла Роза Хутор — канадцы заявили, что это лучшее в мире еще не освоенное место с уникальным перепадом высот. Амбиций построить комплекс ценой два с лишним миллиарда долларов тогда не было, говорит Потанин, ему виделся «маленький компактный курортик»: 3–4 подъемника и 2–3 «выката». И чтобы обязательно с атмосферой, как в Санкт-Антоне.

— Когда я думал делать совсем для себя, то это было $70 млн. Потом канадцы объяснили, что здесь можно сделать около сотни километров трасс, это значит порядка 20 подъемников и до 6500 туристов. Стало ясно, что это где-то $350 млн. Но когда мы заявились на Олимпиаду, а особенно когда ее выиграли, мы поняли, что это миллиард.

На самом деле первую заявку на зимние Игры в Сочи Россия подала еще в 1994 году — тогда мы претендовали на Олимпиаду 2002 года, но российская заявка даже не попала в шорт-лист. В 1999 году готовили заявку на летние Игры, но так и не подали. За Игры 2004 года боролся Санкт-Петербург, а в 2005 году на летние Игры 2012 года заявилась Москва и чуть не спутала Потанину все карты.

— Мало кто сомневался, что Москва проиграет, но все делали вид, что шансы есть. И соответственно все разговоры о том, что мы заявляемся еще на одну Олимпиаду, были во вред московской заявке. Насколько я понимаю, Лужков эти мысли до Путина довел. А мы весной 2005 года уже конкретно начали лоббировать идею подачи Cочинской заявки и стали этой бурной деятельностью создавать неудобства.

Судьба сочинской Олимпиады была решена на тайном совещании у Путина в том же Сочи.

Собрались несколько человек — Тягачев, Ткачев, Потанин, управделами президента Владимир Кожин. В какой-то момент выяснилось, что с секретностью перемудрили: никто из собравшихся не умел переключать слайды на презентации в компьютере. Помогла дочь Потанина Настя.

— Мы показали эти картинки, потом больше часа была дискуссия, и Путин сказал: «Вы меня не убедили, но я вижу, что у этой темы есть перспектива. Но пока нет подтверждения московской заявки, чтобы вашего духу не было. После заявки вернемся и поговорим».

— Москва вскоре проиграла Лондону. А кто Путина в итоге убедил?

— Окончательно Путина убеждал уже не я. К моменту, когда мы проиграли московскую заявку, у этой идеи появилось какое-то количество энтузиастов, в частности [Герман] Греф и Слава Фетисов. Плюс Тягачев, как я понимаю, все уши Путину именно про Сочи прожужжал.

«I promise»

«Вот эта тема о том, что можно заносить чемоданами и все будет, — это ерунда», — раздраженно реагирует Потанин на вопрос о том, как удалось Сочи, в котором не было даже намека на необходимые спортивные мощности, обойти корейский Пхёнчхан и австрийский Зальцбург. В ночь на 5 июля 2007 года в далекой Гватемале на сессии МОК Путин сказал свое знаменитое «I promise» [Я обещаю], и город Сочи получил право провести зимние Олимпийские игры 2014 года. По словам Потанина, деньги на заявку собирались из трех источников: часть дал Олимпийский комитет России, часть — город Сочи, остальное — его компания «Интеррос», внесшая $30 млн из необходимых $100 млн. Кроме того, изучив методы работы других стран, подтянули тяжелую артиллерию — государственный и близкий к государству бизнес. По расчетам Потанина, госкомпании и его соседи по списку Forbes потратили еще $100 млн на спонсорскую поддержку Международного олимпийского комитета и его программ, к которым раньше интереса не проявляли.

— Если ты жертвуешь деньги на федерацию, значит тебе дают возможность проводить соревнования, готовить спортсменов, входить в руководящие органы, — объясняет Потанин. — Это работает гораздо эффективнее, чем любые чемоданы с деньгами.

Потанин считает, что свою роль сыграл ВТБ, поддержав рублем федерацию легкой атлетики, Алишер Усманов — фехтовальщиков, Владимир Лисин — Стрелковый союз. Но главным залогом успеха был сам Путин.

— Я организовывал встречи с членами МОК, делал брифинги для президента о том, что они могли захотеть услышать. Путин встретился с каким-то невероятным количеством людей. Вечером накануне голосования он пришел на общую встречу, там было, наверное, 80 членов Международного Олимпийского комитета. И к нему выстроилась длинная очередь, как в Эрмитаж. По регламенту он должен был присутствовать до 23:30, а простоял до часу.

— Первый тур выиграли корейцы, а что изменилось потом?

— Это же как КВН. Я вам скажу, в какой момент я понял, что мы выиграли. Мы все сидели, слушали наше выступление. Путин по-английски нормально говорит, у него язык вполне приличный. Соответственно, он все проговорил достаточно хорошо, эмоционально по-английски и в конце еще две или три фразы по-французски. Хотя Путин, как сказать, он же не артист…

— Еще какой артист!

— Он не любит, чтобы к нему относились снисходительно. Поэтому фраза на французском языке, на котором он вообще не говорит и выучил типа как мог, — это был с его стороны явный такой комплимент. И потом выступает президент Республики Корея. Выходит, берет бумагу и начинает по-корейски говорить. Я посмотрел это, говорю: ребята, всё, убедили. Контраст.

«Куда везти траву?»

«Зимние игры» на одном из главных российских летних курортов — это звучало как оксюморон, и устроители Олимпиады до последнего момента опасались, что теплая погода спутает все планы. В итоге с погодой повезло, но к худшему варианту готовились, сбивая с толку даже местных медведей.

«В 2012 году нам надо было заготовить снега на полмиллиона кубометров», — рассказывает Потанин, чья «Роза Хутор» располагает несколькими сотнями «снежных пушек». На одном из склонов до сих пор возвышается гора снега, которая с прошлого года основательно смерзлась, и теперь ее приходится разбивать бульдозерами. Летом этот снег был накрыт пленкой, и забредший в окрестности курорта медведь был весьма удивлен: вроде тепло, но вот же снег. «Решил, что пора ложиться, и начал там копать. Его гонят, а он приходит и снова пытается зарыться в берлогу и вздремнуть», — смеется Потанин.

Дезориентированы были не только медведи. После триумфа в Гватемале перед олимпийскими функционерами встал вопрос — как построить город практически с нуля, быстро и эффективно. Механизм федеральных целевых программ не подходил — стройка затянется на десятилетия. На волне тогдашней моды на госкорпорации был создан «Олимпстрой», структура с нечеткими полномочиями и неясным юридическим статусом. По выбору Путина компанию возглавил бывший глава «Транснефти» Семен Вайншток, который уже через полгода ушел в отставку, получив затем орден. С тех пор на олимпийской стройке началась чехарда: год президентом «Олимпстроя» работал экс-глава Сочи Виктор Колодяжный, после него был назначен бывший владелец пивоваренной компании «Балтика» Таймураз Боллоев, который через полтора года уволился по состоянию здоровья. В итоге достраивать олимпийские объекты пришлось малоизвестному чиновнику Сергею Гапликову.

Вся суета, замечает Потанин, связана с классической для современной России дилеммой: назначаем умных или верных?

— Кто-то, к примеру, не должен по замыслу воровать, но не обладает выдающимися организационными возможностями, а кто-то обладает такими возможностями, но не подходит по другим критериям. И довольно долго выбирали людей, которые являлись откровенно чьими-то протеже. В итоге большинству этих людей все это было либо ни к чему, либо не по профилю, либо не по Сеньке шапка, что называется. Поэтому и процесс шел не гладко, мягко говоря.

Бюрократия вокруг Сочи нарастала как снежный ком, рассказывает Потанин: параллельно наряду с госкорпорацией работал Олимпийский комитет, Оргкомитет, профильные министерства и ведомства.

— Вместо того чтобы сделать, что положено, каждый просит бумажку, что ему разрешено сделать то, что положено. ВЭБ стал закручивать гайки. Те, кто контролирует банк, начинали пугать инвесторов прокуратурой. Банк начинал прикрывать себе одно место всяческими бумажками и перестраховываться. Соответственно, решения стали концентрироваться только на самом верху. И в конце концов все сошлось на одном Козаке.

Давний знакомый Путина по питерской мэрии Дмитрий Козак — один из немногих чиновников, кто прошел олимпийский путь до конца. О его манере устраивать многочасовые совещания или бросать пепельницы в тех, кто срывает сроки, ходят легенды. На вопрос о роли Козака на стройке Потанин отвечает уклончиво, замечая, что системы контроля за подрядчиками у него были жесткими. Но не обходилось без абсурда.

— Например, приезжает начальство. Вот самому начальству, я уверен, не нужно, чтобы асфальт был на стройке. Потому что любому нормальному человеку нормально показать стройку, на которой грязь. А у нас нужно обязательно к какой-то дате объект сдать, постелить асфальт, положить ковровую дорожку, а потом асфальт снять, чтобы сделать забор.

Еще пример: в рамках мероприятий по благоустройству объекта инвесторам предписано расстелить газоны. Срок сдачи объекта — 1 сентября, к этой дате «Интеррос» заказывает газоны. За проведение инфраструктуры при этом отвечает государство. И что: 1 сентября и даже 1 октября воды нет, газ не проведен, сдача в эксплуатацию откладывается. Соответственно, благоустройство территории не имеет никакого смысла — там продолжают что-то рыть. Сидим, ждем. Но за траву-то уже заплачено. Нас спрашивают: куда грузить? Куда везти траву? Уже ноябрь заканчивается. Мы говорим: ну хорошо, везите. И трава поехала; 4 декабря выпал метр снега, а трава в Воронеже. Все! Доклад закончил.

«Так рвались, что аппетит потеряли»

На первом этапе инвесторы буквально рвались в Сочи: ожидание больших денег затмевало все риски. В качестве примера искрометного энтузиазма Потанин приводит историю неудачливого строителя трамплинов и курорта «Горки-город» Ахмеда Билалова; рассказывая ее, сам хохочет.

Численность российской делегации в Гватемале была 80 человек, среди них известные спортсмены, чиновники и шоумены. Все занимали три ряда с учетом приставных стульчиков. После того как Путин выступил и улетел, стали распределять, кто должен сидеть в первом ряду — это ведь вопрос «политический». В первом ряду должны были сидеть узнаваемые спортивные лица и те, кто выступал во время презентации. Во втором ряду, например, Потанин и Греф, третий ряд — «более технический».

— Песков (Дмитрий Песков, пресс-секретарь Путина. — Forbes) пошел звонить президенту в самолет, чтобы можно было наладить связь и сообщить свежую новость — выиграли или проиграли. Кот на крышу — мыши в пляс.

И сразу: второй ряд почти свободен, а в первом ряду едва не на коленях у кого-то сидит Билалов. Этим сказана вся его дальнейшая история на Олимпиаде.

Желающие приобщиться к мегастройке выстраивались в очередь — объекты рвали из рук. «Все думали, что сейчас тут будет Клондайк и все заработают дикое количество денег», — объясняет Потанин. Не по своей воле в Сочи оказался только владелец «Реновы» Виктор Вексельберг, которого призвали в 2012 году строить гостиничный комплекс в Имеретинской низменности. Изначально этот объект собирался построить бывший владелец Черкизовского рынка Тельман Исмаилов, но обещания не выполнил. «А остальные так рвались, что аппетит потеряли, — смеется Потанин. — Строить начали все подряд, даже бобры. И рынок активно испортили на много лет вперед».

С годами энтузиазм заметно поутих. Надежды правительства отдать большую часть объектов инвесторам улетучились. Основные инвестиции в строительство в итоге пришлось делать самому государству и государственным компаниям. В 2013 году в связи с удорожанием объектов и покушением на воровство было заведено несколько уголовных дел. Билалов, которого Путин публично раскритиковал за срыв сроков строительства, бежал за границу, его объекты пришлось достраивать Сбербанку.

— Кто-то до последнего момента тихо прятался, думая: может, пронесет. Им говорят: напишите в протоколе, что вы к такому-то сроку все сделаете. Они говорят: не напишем. Раз «получили» за это, второй, а на третий все стали писать. И вот постепенно нарастала атмосфера формальности, в которой главное — отчитаться любой ценой. Поэтому что построил, то построил. Если что-нибудь удалось заработать — хорошо, нет — ну и ладно.

Сейчас только шесть участников списка Forbes — инвесторы олимпийской стройки. И, например, владельцы УГМК уже заявили, что даже не будут пытаться отбить свои деньги: построенная ими ледовая арена отойдет государству безвозмездно. Трое — Потанин, Дерипаска и Вексельберг — еще надеются сделать свои проекты окупаемыми, но уже понятно, что без помощи государства это невозможно. Олимпийские проекты «Интерроса», включая «Розу Хутор», Российский международный олимпийский университет и горную Олимпийскую деревню, обошлись в 81,5 млрд рублей. Около 80% этих денег дал ВЭБ под залог всех построенных объектов.

— Мы на глазах превращались из инвесторов в подрядчиков государства. Козак стал единственным координатором проекта, ВЭБ — штабом по принятию решений, что будет финансироваться, а что нет. А мы превратились в людей, которые обосновывают, почему им надо дать деньги. Это, наверное, больше похоже даже не на подрядчика, а на управляющего партнера, который одновременно соинвестирует с государством.

Курьерский поезд

Ближе к полудню Потанин в компании нескольких менеджеров «Интерроса» поднимается в горы на подъемнике: одет по-спортивному, горнолыжная куртка и очки, несет лыжи, но все это только ради фотосессии для Forbes. Кататься сегодня времени нет — через пару часов на «Розе Хутор» ждут главу правительства Дмитрия Медведева. Медведев обычно катается не на «Розе Хутор», а на «Лауре», курорте «Газпрома», очевидцы рассказывают, что техника у премьера «средняя», а кавалькада охраны и сопровождающих растягивается на полсклона. Но обедать в этот раз он приехал на «Розу Хутор», в местный ресторан «Рыжий лис».

Россия. ЮФО > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 30 января 2014 > № 999149 Владимир Потанин


Россия. ДФО > Внешэкономсвязи, политика > metalinfo.ru, 22 марта 2013 > № 787342 Владимир Потанин

Владимир Потанин против того, чтобы Сахалин и Курилы приравняли к Кипру, Британским Виргинским островам и Багамам

Создание зон с льготным налогообложением (о такой возможности впику кипрским событиям заявил премьер-министр на встрече с промышленниками) может нарушить конкурентную среду, прокомментировал журналистам владелец ХК Интеррос, гендиректор Норильского никеля Владимир Потанин. "У нас в стране уже был опыт создания различного рода офшорных образований, и они зарекомендовали себя отрицательно, поэтому, если к этой теме возвращаться, то нужно тщательно взвесить, как это нужно делать. Кроме того, нужно помнить, что любые изъятия из национального налогообложения могут нарушить конкурентную среду", - подчеркнул Владимир Потанин (№7 в рейтинге самых богатых россиян 2013 пор версии Forbes, состояние - $14,3млрд)

"Когда мы говорим сейчас об определенных льготах для Забайкалья и Дальнего Востока, надо помнить о том, что там какие-то проекты уже реализуются, и какие-то предприниматели уже вложились. Поэтому новый режим для новых компаний не должен дискриминировать старые. Надо подумать над тем, чтобы правила, которые вводятся для новых проектов, распространялись и на старые, в той части, в которой они их касаются. Нельзя разрушать бизнес тех, кто уже им занимается", - полагает Владимир Потанин. С его точки зрения, необходимо разделить два вопроса – юрисдикция офшора и налоговый режим. И прорабатывать каждый отдельно: "К национальному налоговому режиму относиться нужно очень осторожно, а вопросы юрисдикции надо проработать. Отделение вопросов юрисдикции от вопросов различных льгот может полезно сказаться на том, чтобы люди не искали иную юрисдикцию, а пользовались существующей на территории страны".

Россия. ДФО > Внешэкономсвязи, политика > metalinfo.ru, 22 марта 2013 > № 787342 Владимир Потанин


Россия. Весь мир > Приватизация, инвестиции > metalinfo.ru, 19 февраля 2013 > № 772452 Владимир Потанин

Владимир Потанин первым из российских предпринимателей присоединился к глобальной инициативе Билла Гейтса и Уоррена Баффета Giving Pledge («Клятва дарения»). Кроме него к этой инициативе присоединились еще 11 филантропов со всего мира. До этого момента в кампании участвовали только представители американского бизнеса.

Участники Giving Pledge – предприниматели, которые намерены передать большую часть своего состояния на благотворительность.

В письме организаторам Владимир Потанин отметил: «Я присоединяюсь к «Клятве дарения», потому что это – выдающаяся инициатива, достойная поддержки. Надеюсь, что мой пример не только расскажет миру о возрождении филантропии в России, но и вдохновит как моих соотечественников, так и других людей».

В 2010 году Владимир Потанин объявил о решении передать капиталы на благотворительность. Бизнесмен лично контролирует деятельность своих активов через компанию «Интеррос». Часть прибыли реинвестируется в бизнес, часть направляется на финансирование благотворительных программ. Такая модель является гарантией долгосрочного и стабильного обеспечения филантропической деятельности. В будущем обязанности по управлению активами перейдут в специальный траст.

Инициатива Giving Pledge (http://givingpledge.org/) основана в июне 2010 года Уорреном Баффеттом и Биллом Гейтсом для того, чтобы «сподвигнуть самых богатых людей и их семьи пожертвовать большую часть состояний на филантропию». К февралю 2013 года 93 миллиардера присоединились к кампании и пообещали отдать от 50% своего капитала на благотворительность. Среди участников: Майкл Блумберг, Дэвид Рокфеллер, Джордж Лукас и др.

Россия. Весь мир > Приватизация, инвестиции > metalinfo.ru, 19 февраля 2013 > № 772452 Владимир Потанин


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 июля 2012 > № 589391 Владимир Потанин

Владимир Потанин: «Какая страна, так и приватизировали»

Владимир Потанин, Сергей Гуриев и Елизавета Осетинская спорят о том, могла ли история российского бизнеса быть другой

Полная версия интервью, опубликованного в июльском номере журнала Forbes.

Как и почему меняется российский бизнес? Если судить по событиям, которые произошли, пока выходили 100 номеров русского Forbes, перемены носят в основном количественный характер. Растут и падают состояния, суммы сделок и объемы продаж. А качественно события те же — российский бизнес все так же больше зависит от власти и мировой конъюнктуры, чем от собственной деятельности. О том, почему это происходит, что должен делать Путин и можно ли ждать перемен в будущем, спорят владелец «Интерроса» Владимир Потанин (4-й в списке богатейших Forbes, состояние $14,5 млрд), ректор Российской экономической школы Сергей Гуриев и главный редактор Forbes Елизавета Осетинская.

Елизавета Осетинская (Е. О.): В России выходит сотый номер журнала Forbes. Вспомним 2004 год, когда вышел первый номер. Консенсус в обществе, Путин выиграл выборы, и многие из тех, кто сейчас выходит на площади, тогда его поддерживали. Нефть на подъеме. Сейчас все по-другому: мы в новом кризисе. Он у вас какой по счету?

Владимир Потанин (В. П.).: Как считать. У меня первый кризис начался в 1990-е, когда я увольнялся из Министерства внешней торговли, покидал насиженное место, начал заниматься бизнесом посреди кризиса, который сейчас называется «развалом Советского Союза». Потом был 1998 год со всеми вытекающими обстоятельствами, дальше 2008 год, теперь непонятно, то ли продолжается 2008-й, то ли начинается новый. Это станет ясно лет через 10.

Мы не знаем будущего

Е. О.: Полоса спокойствия закончилась навсегда?

В. П.: В мире часто наступала ситуация, когда люди переосмысливали отношение к бизнесу, к экономике, к тому, как все устроено. Это относится ко временам Великой депрессии, к началу 1970-х годов, было несколько последовательных девальваций доллара, отказ от золотого паритета доллара, мощнейший длительный нефтяной кризис. И это вызывало изменения не в отдельных отраслях или каких-то странах — это в целом меняло отношения людей (и бизнесменов, и правительств) к тому, что происходит вокруг. Сейчас мы переживаем как раз такой период. Меняются приоритеты в экономике, финансах, в госуправлении.

Все, что менее долгосрочно, менее стабильно, зависимость от удачи, талантов отдельных людей, веры в менеджерскую команду всегда имело значение, но никогда — такого гипертрофированного значения, как сейчас.

Е. О.: В чем это выражается?

В. П.: Например, многие годы стабильно развивающиеся компании считались наиболее устойчивыми и лучше оценивались рынками. Инвесторы любили стабильные финансовые показатели, особенно если они растут. Это находило прямое отражение в капитализации.

А что мы наблюдаем в последнее время? Начиная с 2000 года Microsoft улучшает свои финансовые показатели. Если вы посмотрите на распределение ее продуктов в выручке, оно очень стабильно на протяжении последних 15 лет. Компания отвечала и отвечает всем требованиям 1990-х и 2000-х годов. Она инновационная? Безусловно! Продукты передовые? А то! У нее стабильный финансовый поток, она суперустойчива в кризис, у нее широчайшая клиентская база. А она в 2,5 раза подешевела за это время. На пике Microsoft стоил $600 млрд, сейчас — $240.

Возьмем другой пример — Apple. До 2000 года мало кто про нее помнил. Джобс с Возняком создали компанию в середине 1970-х, в середине 1980-х она вошла в кризис — во многом из-за проекта Джобса Macintosh, который не пошел. Из-за этого Джобса — основателя компании! — выгнали из CEO… И только в конце 1990-х он вернулся в компанию с новыми идеями, и они «выстрелили». Что случилось с Apple? Если посмотреть на распределение выручки по продуктам, то 15 лет назад вы увидите только компьютеры, и доля компьютеров резко снижается. Начиная примерно с 2002 года, когда Apple предложила рынку iPod, видно, как доля iPod’ов в выручке выросла и достигла своего пика. А потом стала снижаться. Через какое-то время появился iPhone. Сегмент рынка разросся, и сегодня составляет чуть ли не половину выручки Apple. Компьютеры практически сошли на нет, но это было компенсировано появлением iPad’а.

Впечатляет скорость, с которой Apple вводила эти продукты. Каждые три-четыре года! Эти три i принесли Стиву Джобсу славу величайшего бизнесмена и $600 млрд капитализации.

Получается, что рынки, инвесторы, потребители ценят больше всего революционные инновации. Microsoft не совершает революций на протяжении 10-15 лет, а просто успешно эксплуатирует то, что есть. Будучи в рынке, с сильными финансовыми показателями, он тем не менее проиграл в 2,5 раза в капитализации.

Это черта нового времени — рынки, инвесторы, потребители ценят только суперуспех. The winner takes it all. С другой стороны, «кавалергарда век недолог». Как только ты перестаешь удивлять мир, все падает. Очень велика вероятность того, что в дальнейшем это будет фактором волатильности.

Е. О.: Миром правят инновации?

В. П.: Не только. Еще один фактор, требующий переосмысления, — постоянный рост стоимости брендов. Сейчас их значение колоссально. Это, наверное, связано с глобализацией экономики, с оптимизацией расходов на маркетинг: глобальные бренды быстрее охватывают пространство, завоевывают рынки. Но степень этой глобализации… Бренды растут со страшной силой, и небрендированную продукцию продавать становится невозможно! Более того: начинает происходить поглощение не только компаний, но и в некотором смысле поглощение или вытеснение брендов. Это объясняется тем, что аудитория под давлением информационных потоков не воспринимает большое количество брендов. Люди живут новостями. Их все меньше интересует аналитика и все больше интересуют новости, новенькие продукты. Давайте представим себе, что Microsoft выйдет с какой-нибудь новинкой в области онлайна, я думаю, рынок воспримет эту новость позитивно. А если такое же изобретение сделает какая-то неизвестная компания? Она будет почти обречена продать это одному из мэйджоров.

Такое давление со стороны основных игроков на рынке, которые обладают индустриальным опытом, клиентурой, дешевым доступом к капиталу, было всегда. Но, на мой взгляд, никогда не было такой степени зависимости компаний от брендов.

Сергей Гуриев (С. Г.): В информационных технологиях скорость копирования такая, что трудно определить преимущество, кто у кого скопировал. Вот, например, компания Research In Motion, которая производит Blackberry. До сих пор производит, до сих пор ими пользуются, но 50 менеджеров выгнали, основателя компании выгнали, и вполне возможно, что этой компании больше не будет. Другой пример — Nokia: недавно лидер рынка, теперь весь в проблемах. На технологических рынках изменения происходит очень быстро.

Я в одном не соглашусь с Владимиром: скорость коммуникаций стала такой высокой, что и бренды можно разворачивать очень быстро. Вспомните Skype, YouTube, которые завоевали мир.

И еще одно важное изменение последних 20 лет — это источник инноваций.

Раньше инновации создавались в основном в оборонном секторе. Сейчас спрос на инновации предъявляет потребитель, который хочет говорить по телефону и смотреть видеоролики. Есть огромный спрос на инновации в здравоохранении — люди хотят жить долго. На этот тренд я готов поставить свои деньги. Люди будут жить дольше, средний потребитель будет старше. Ему нужно будет больше лекарств, технологий, чтобы чувствовать себя нестарым. Этот сектор будет развиваться очень быстро. Большая часть этих исследований идет в США, но часть работ будет выноситься и на аутсорсинг.

В. П.: Все кризисы последнего времени происходили из-за излишней закредитованности, нарушения правил риск-менеджмента… Выяснилось, что правительство балуется тем же самым. И интересное следствие: возросла потенциальная ценность реальных активов.

Что мы видели последние лет десять? Был прием: делаем компанию, вкладываемся в нее 3-4 года, пишем бизнес-план, аудируем и упаковываем, три года отчетности — и на IPO. А сейчас произошло явное переориентирование на реальные финансовые потоки. Я уже упомянул, что в private equity мы в основном опираемся на компании, которые генерируют выручку, а, например, некоторые инвестиции в разных странах мы делали из расчета полной окупаемости проекта за счет своего собственного cashflow. Я такого не делал со времен ранней приватизации, ранней кооперации. «Семейно-малобизнесовая» психология возвращается на рынок.

Е. О.: Не должно ли последнее обстоятельство подстегнуть интерес к консервативному товару — нефти?

С. Г.: А это как раз история про монополию. Вы не можете добыть нефть из чужой скважины или из чужого айпада. Samsung делает теперь замечательные планшеты. Это произошло очень быстро. И монополия Apple может быть разрушена — кто знает? А нефть — она и есть нефть.

В. П.: Пока нефть монопольна. Но сланцевый газ в Америке обеспечивают самодостаточность американской экономики. Американская экономика является колоссальным драйвером на энергоносители. В Китае, другом мировом драйвере, нашли все, что только можно. В том числе минеральные ресурсы…

С. Г.: Есть шанс, что Америка будет импортировать нефть в ближайшее время.

В. П.: Кстати, трубопровод-то они тянут. Стоимость Brent и WTI разошлась, но аналитики считают, что они сойдутся, как только появится северо-южный нефтегазопровод.

Почему нефть имеет такое огромное значение? Не из-за объемов рынка, хотя они конечно важны. А потому что нефть является универсальным регулятором. Атомные станции строить долго. И потом, вдруг Фукусима случится — непонятно, что делать. Всякие виды нетрадиционной энергетики — ветряки, приливные электростанции — все это здорово, но пока дорого. Трубопровод — огромные капитальные вложения, неизбежное привлечение государственного финансирования. А нефть в танкер залил — и поехал…

С. Г.: Люди часто говорят «вкладывать в золото», но при этом забывают, что фундаментальной ценностью золото не является. Это спекулятивный товар. А нефть — это реальный товар. Производство нефти — это 6% мирового ВВП. Другое дело, что при нынешних темпах развития технологий вероятно, что через 10 лет топливо для автомобилей будут делать из сланцевого газа. И тогда не будет никакой нефти.

В. П.: Да, в таком случае потребность в нефти, конечно же, упадет, будут переоценены запасы: что осталось не на 50 лет, а на 500… И привет! Ажиотаж этот легко закончится…

С. Г.: Нужно помнить, что энергобаланс — вещь эндогенная. Возможно ведь и продолжение такого сценария: цены на нефть снизятся, это будет единственное сырье для производства бензина, а автомобилей в Китае будет еще больше. Сейчас в Китае автомобилей мало. Если каждый китаец будет иметь столько же автомобилей, сколько, например, бразилец, то нефти не хватит.

В. П.: Когда люди говорят, что «из-за этого цены на нефть упадут», им тут же могут ответить: «вот из-за этого могут вырасти». Мы не знаем будущего.

Казалось бы, нефть — куда уж фундаментальнее… О сланцевом газе три года назад никто и не слышал. А сейчас он обеспечил балансирование энергобаланса США.

С. Г. И Америка производит больше газа, чем Россия.

В. П. И они собираются в 2015 году в Европу везти этот газ. И сразу по-другому начинает смотреться российское доминирование на европейском рынке газа…

Россия — одна из самых уязвимых частей мира

Е. О.: Это внешний, мировой контекст. А для России какими были эти восемь лет?

В. П.: Вся новейшая история, я бы сказал «форбсовая история» России, разделяется на две части. То, что было до 2008 года, и то, что

после. Главная идея до кризиса — это был проект возвращения России в высшую лигу. По разным причинам мы из нее в 1990-е годы выпали. А в 2000-е попытались вернуться. Мы занимались нашими внутренними проблемами, и инфляция была за это время снижена с 20% с лишним ближе к 10%. Выросли реальные доходы населения. За чертой бедности было двузначное число, сейчас считается, что однозначное. Это очень важно: страна, которая хочет быть в высшей лиге, не должна себе позволять людей, живущих за чертой бедности. Это как задача минимум. И как задача максимум — сближение уровня доходов наименее и наиболее имущих. И надо сказать, что до кризиса этот процесс шел весьма успешно.

Причины успеха, очевидно, лежат в благоприятной конъюнктуре мирового рынка и в частности — в ценах на нефть. Кризис показал, насколько Россия зависима от этих внешних условий, к сожалению.

Возможно, один из главных кризисных выводов состоит в том, что Россия не просто является частью мира, но, как бы нам ни было обидно, одной из наиболее уязвимых его частей. Мы быстро растем и быстро падаем. Поэтому стресс-тест наша страна проходит с максимальным напряжением.

Такая ситуация, увы, сильно затрудняет принятие управленческих решений.

С. Г.: Да, для народа положение России в мире важно. Если мы сегодня проведем референдум и спросим: «Вам нравится внешняя политика России?» — то большинство народа скажет: «Правильно, что мы противостоим Америке».

В. П.: Только пора уже противостоять Китаю. И, если возможно, вместе с Америкой.

С. Г.: Российская элита полностью капитулировала перед Китаем и считает, что мы не можем ему противостоять. Генералы и дипломаты по привычке — МГИМО их всех хорошо воспитывает — продолжают противодействовать Америке.

Но мне кажется, что для простого человека важно не это, а доходы, качество жизни. Это действительно было частью общественного договора до кризиса. А после кризиса эти пункты из договора исчезли.

В. П.: И главное, у некоторых людей появилось сомнение в том, могут ли они на веру воспринимать заверения власти, что «мы вам сделаем хорошо».

Да, кризис показал, что государство успело стать сильным и способно бороться с кризисными явлениями. Это конечно, жирный плюс в карьере Владимира Путина, хотя, конечно, он не просил его оценивать. Мы можем обсуждать цену, но сам факт, что власть способна это делать, казалось бы, должен был вызвать рост доверия. Бизнесменов поддержали, многих вообще вытащили из полной задницы. Людям не снизили заработной платы. Увеличилась, конечно, безработица, но по сравнению с Испанией это носило просто косметический характер. А почему не выросло доверие? Почему не сказали люди: раз вы так круто решаете вопросы, рулите дальше как хотите…

Е. О.: А произошло прямо противоположное…

В. П.: Пришло осознание того, что Путин, конечно, красиво все сделал, но как же мы зависим от решений, которые принимает власть. Захотелось людям побольше об этом узнать. Чтобы власть поделилась планами, поговорила. А власть на фоне этого успеха сделала шаг в другую сторону.

Те, кто способен анализировать ситуацию, видят цену. Если сравнить золотовалютные резервы страны в 2008-м и через год, в июле 2009 года, то они снизились примерно на 27%. То есть более четверти ресурсов потрачены на то, чтобы просто удерживать ситуацию. Что это означает? Что ресурс есть, но надолго не хватит.

Е. О.: Хорошо или плохо, что государство так поступило? Избежали потрясений, но упустили шанс провести реформы...

В. П.: А нет консенсуса в обществе и элите, какие реформы нужны.

С. Г.: Слово «консенсус» очень важно. Можно посмотреть на Грецию, а можно посмотреть на балтийские страны. В балтийских странах правительство и народ в одной лодке. «Кризис, деньги кончились — снижаем зарплату, закрываем какие-то министерства». Народ не стреляет на улице, не кидает камнями в банкиров. В Греции не так.

И в России консенсуса нет. Людям кажется, что правительство пытается удержать власть любой ценой. Чем дальше, тем больше люди понимают, что правительство говорит правильные слова, но на самом деле не заботится о них. Люди, которые смотрят телевизор, все еще думают, что есть внешний враг, а люди, которые читают интернет, видят масштабы коррупции среди чиновников.

В. П.: Все это выразилось в отсутствии или ухудшении обратной связи. Мы начали говорить про реформы… Какие-то реформы в течение 2000-х годов все-таки происходили, и что-то из этого более-менее работало.

Е. О.: Введение плоской шкалы подоходного налога, например, или административная реформа…

В. П.: Она привела к увеличению количества чиновников.

Е. О.: Ее авторы утверждают, что если бы они довели все до конца, то чиновников стало бы меньше.

В. П.: Я привык мыслить бизнес-категориями. Проект не удался. Почему — другой вопрос.

Е. О.: Была реформа РАО ЕЭС.

В. П.: Ее тоже трудно назвать удачной. Но тут немного разные вещи. Например, административная реформа — это проект, который не достиг поставленных целей. То есть сокращения как бюрократического аппарата, так и расходов на него, которые очень велики.

Но я не хочу критиковать людей, которые что-то делают. Это тоже советская традиция, когда инициатива наказуема. Авторы реформы, очевидно, пытались решить проблему, но у них по каким-то причинам не получилось. Что, их теперь повесить на площади? Нет, надо признать, что цели не достигнуты, проанализировать, почему так случилось, и продолжить реформирование, а не твердить тупо, что все замечательно и мы все правильно сделали. Тем же авторам реформ надо дать возможность объясниться, почему и что они не доделали, других авторов позвать.

А обратная связь с правительством… Я не чувствую, что она востребована. Я это вижу на примере работы РСПП. До того как Forbes появился в 2004 году, все нормально было. Совещались, что-то проходило, что-то не проходило. Но в целом как-то шло. И в судебную реформу очень хороший вклад внесли предприниматели.

Тогда, до 2004 года было много полезных инициатив бизнеса, которые были в интересах всей страны. А потом ручеек инициатив начал высыхать. То ли вы, Forbes, отвлекли — начали писать про яхты, рейтинги какие-то завели, и люди отвлеклись от реальной работы, то ли еще что.

С. Г.: Авторы реформы 1990-х годов думали так: сделаем сейчас частную собственность, и у частных собственников будет спрос на настоящие рыночные реформы. Над ними сейчас все смеются: создали, а никакого спроса не было. А оказалось, что они были правы! Выяснилось всего лишь следующее: спрос на рыночные институты у частных собственников появляется через некоторое время — после того как они реструктурируют активы. Лет через пять. И при макроэкономической стабилизации. И реформы Германа Грефа в начале 2000-х стали ответом на этот спрос.

А теперь посмотрим на вторую половину 2000-х. Были какие-то реформы? Нет. Несмотря на то что у властей были все возможности для их проведения, в том числе и непопулярных. Вместо этого была проведена ренационализация. Никаких институтов не было создано. Потому что, когда вы полностью доминируете в экономике, вам никакие реформы не нужны.

В. П.: Когда ввели плоскую подоходную шкалу, обществу и бизнесу был дан очень важный сигнал: можно выходить из тени. Это в некотором смысле то, о чем мечтали реформаторы 1990-х: если дать людям правильный месседж, если убедить их, что это будет стабильно, они начинают отвечать. А теперь недавняя история. В 2011-м подняли страховые взносы. На бизнес повесили новые налоговые гири. К чему это привело? Все по-разному считали, но собрали на 300 млрд меньше — я недавно такую справку смотрел. Это, напротив, плохой месседж, который восприняли как «спасайся, кто может» и опять побежали «в тень». Мало того что у нас вообще по российской традиции реформы идут туго, так еще и обратная связь теряется.

С. Г.: Есть еще один пример — монетизация льгот. Это была последняя попытка большой реформы. И то, что она была проведена без обратной связи, привело к катастрофе. Убедило власть, что реформы делать без обратной связи не надо. Обратная связь — это очень опасно (все смеются).

Если премьер-министр и президент будут игнорировать обратную связь, они выведут всю элиту на улицу. Это очень опасный эксперимент. То, что из России бежит капитал, — это очень неприятный факт, потому что вроде бы Россия растет, Европа не растет, Америка не растет, там огромные проблемы, но люди все равно вывозят туда деньги.

В. П.: Это говорит о том, что инвесторы оценивают в том числе и качество роста. Сколько лет товарищ Кудрин (экс-министр финансов — Forbes.) толкал идею, что нефтяные доходы нужно считать в бюджете отдельно. Если наш низкий дефицит бюджета смотрится выигрышно на фоне почти всех развитых стран, то это только в том случае, если мы не вычленяем из него нефтяной процент. Ведь то, что Кудрин и Минфин в тяжелой борьбе отстаивали непопулярную политику стерилизации денежной массы, выведения в резервы нефтяных сверхдоходов, фактически спасло нас во время кризиса.

Реальный политик всегда борется за власть

Е. О.: Владимир Олегович, вы известны своими либеральными взглядами на экономическую политику. Вот ваш бывший

партнер Михаил Прохоров пошел в политику. Вы же подчеркнуто от нее дистанцируетесь. Почему?

В. П.: Потому что я настоящий государственник! Я не отделяю свои долгосрочные интересы от интересов страны, как я их понимаю. Я верю, что экономику будет двигать частная инициатива, а не госсектор. Я верю, что у нас не будет других предпринимателей и другого населения. Я верю, что должна восторжествовать логика поддержки бизнеса, а не наблюдения за тем, не заработали ли они лишнего, и т. д. Мои либеральные взгляды сводятся к тому, что если ты сильный и успешный, то возьми на себя как можно больше, чтобы государство об этом не заботилось, а государство пусть заботится об инвалидах, пострадавших, неуспешных и т. д.

Е. О.: Какая-то идеалистическая картина!

В. П.: Почему?

Е. О.: Да потому что в российской действительности все не так.

В. П.: Я далек от того, чтобы идеализировать американский опыт или их демократию и все остальное. Но я с огромным уважением отношусь к их способности поддерживать инициативу — вот этот их entrepreneuring activity.

Если у них кто-нибудь начинает что-то варганить, какой-нибудь ресторанчик, власти начинают на него молиться сразу. Почему? Да потому что он сразу три рабочих места создал, значит, им уже об этом заботься не нужно. Я рассказываю многим такую интересную историю: в Нью-Йорке какое-то время назад был закон, который позволял мелким ресторанам три года не платить местные налоги. Через какое-то время установили, что средний срок жизни ресторанов 2,5 года. Ежу понятно, что они перерегистрировались. Нью-йоркские ребята из правительства сели решать, что делать: пооткручивать им головы или пусть перерегистрируются? Налоговая полиция в Америке — самый жесткий налоговый орган в мире. Тем не менее они приняли решение, что вопрос с занятостью и предпринимательской активностью важнее, чем эти все мелкие уловки. Кстати, налоговиков в Америке работает чуть ли не в 4 раза меньше, чем у нас, а эффективность системы несравнимо выше.

С. Г.: Владельцы ресторанов не нарушили закон. Они действительно уклонялись от налогов, но в рамках буквы закона. В этом смысле, если бы власти Нью-Йорка изменили налоговое законодательство, а те бы не платили, их бы посадили в тюрьму по полной программе. Это тоже важная вещь: мы привыкли, что наша жесткость законов компенсируется…

В. П.: …необязательностью их исполнения.

С. Г.: Это двоемыслие очень опасно. Отсюда и берется недоверие, непонимание социальной роли, социального капитала. Это все отсюда — вся эта ложь и лицемерие. Но Владимир, Елизавета ведь задала вам другой вопрос…

Е. О.: Я задала вопрос, почему вы лично не отстаиваете либеральные позиции? Вы либерал с историей, работали в одном из самых либеральных правительств, придумали залоговый аукцион, но почему публично не отстаивали свои взгляды?

В. П.: Есть люди, которые считают себя людьми серьезными и обстоятельными. Бизнесмена можно любить или не любить, но хорошо бы, чтобы к нему относились уважительно и признавали то, что по-английски называется integrity. В 1992 году во время избирательной кампании в США, когда Джордж Буш-старший конкурировал с Биллом Клинтоном, был третий кандидат — Росс Перо. Это чуть ли не единственный случай, когда третий участник набрал много голосов (19% в Нью-Йорке. — Forbes). Я видел пару видеороликов о том, как он проводил дебаты с кандидатами. Это был откровенный стеб, цирк, клоунада. Человек, во-первых, сам развлекался, а во-вторых, в очень ироничном виде высветил изъяны кампаний двух президентов. Перо за власть-то и не боролся. Он вышел, чтобы себя показать и продемонстрировать несовершенство системы. Этот жанр хорош для того, кто так себя ощущает.

Е. О.: То есть вы считаете, что все это было не всерьез?

В. П.: Единственной целью политика может быть захват власти. Когда Путин только начинал свою блестящую политическую карьеру, то был чуть более доступен для светских и откровенных разговоров. Естественно, те, с кем он считал возможным такого рода вопросы обсуждать, могли его спросить, как там с властью, нравится ему или нет. У меня устойчивое ощущение, что он воспринимал это как бремя. Для Путина слово «власть» ассоциируется со словом «ответственность», а не со словом «возможности».

Это впечатление сложилось у меня из личных бесед. Никита Михалков мне рассказывал, что в свое время он спросил у Путина, что тот чувствует, когда воздерживается от применения силы. Именно в прямом, жестком варианте. «Я ощущаю величие», — сказал ему Путин. Я не пытаюсь сейчас какие-то специальные дифирамбы петь…

Е. О.: Нет, вы сейчас просто компенсировали предыдущие либеральные выступления!

В. П.: Понимайте как хотите. Власть должна восприниматься человеком как серьезная ответственность, как серьезное бремя. Кто-то считает, что Путин достиг хороших результатов, кто-то — что этого недостаточно. История потом рассудит. Но то, что он относится к власти именно таким образом, — это для меня очевидно и это вызывает уважение.

Политик — это борьба за власть. Когда ты получаешь власть, ты должен понимать, зачем это, что ты хочешь сделать и т. д. В прикладном смысле ты должен быть достаточно независимым человеком. У меня, например, множество обязательств как в бизнесе, так и в благотворительной деятельности. Я не чувствую в себе готовности принять ответственность за более широкий социум. Не говоря уж про страну. И поэтому я никогда не пойду в политику, во власть.

Е. О.: А Дмитрий Медведев реальный политик? Он же уступил власть Путину. Борьбы не было.

С. Г.: Больше того, он недавно сказал, что борьбы вообще никогда и не было.

В. П.: Ну, отношения между Путиным и Медведевым — это вообще деликатная тема. У Медведева, на мой взгляд, есть своя система взглядов. Он их не скрывает. Он не отказался от борьбы за свои взгляды, и он их защищает, неважно, активно или неактивно. Он же не ушел никуда, остался премьером. Другое дело, что он эти взгляды реализует в тандеме с Путиным или в какой-то системе компромиссов между ними как политиками.

С. Г.: В Америке бизнесмены вполне открыто поддерживают оппозиционных политиков. Причем, по американским законам, все это знают. Михаилу Прохорову не нужны ваши деньги, чтобы проводить президентскую кампанию. Но, может, будет какая-то либеральная партия, которая будет критиковать власть и взгляды которой будут вам ближе, чем взгляды правящей партии?

В. П.: Возможно. Но сейчас такой партии нет. Я могу сказать откровенно: на этих президентских выборах со своего личного счета я перевел деньги в поддержку кандидата Путина. Знаете почему? Потому что на сегодняшний день он самый либеральный из всех политиков!

С. Г.: Так он единственный как реальный политик и баллотировался.

В. П.: Нет, есть и другие. Есть Зюганов. Есть, вы будете смеяться, Жириновский. Я считаю, что наиболее эффективным защитником либеральных ценностей на момент выборов был Путин.

Е. О.: А Навальному бы дали денег?

В. П.: Навального лично не знаю, не понимаю, что он такое, какие ценности защищает.

В отличие от Кудрина. Я очень внимательно слежу за тем, что делает Кудрин. Я его считаю политиком нового типа. Он не умеет орать, не обладает жгучей харизмой. Но он профессионал, он хорошо разбирается в экономике. Он патриот, потому что никуда не хочет уезжать, он не скандалист. У него есть много качеств, которые позволили бы ему стать политиком, уважающим как раз такие либеральные, взвешенные, в моем понимании, взгляды.

Я вообще считаю, что наступает время крикунов. У нас реальные люди, которые могут что-либо делать по-настоящему, находятся в каком-то загоне. И если вы меня спросите, не боюсь ли я дать деньги на оппозиционную партию, если ее возглавляет Кудрин, — ответ будет «да, я обязательно это сделаю».

Поскольку у нас интервью-дискуссия, можно вопрос теперь задам я: вы сами-то согласны, что из всех действующих политиков Путин самый либеральный?

Е. О.: Из тех, кто баллотировался, Прохоров более либеральный.

В. П.: Да я просто считаю, что Прохоров не политик. Я вам деликатно проводил параллель с Россом Перо. Вы ее не услышали.

Е. О.: Я прекрасно ее услышала, но я не хочу голосовать ни за Путина, ни за Зюганова. Получается, что политическая система не предоставляет мне возможности выбора.

В. П.: Ну, я устроен как бизнесмен и я вообще считаю, что наша жизнь — это бизнес. Нам может не нравиться, условно говоря, как устроен семейный бюджет, но мы из него исходим. Нам может не нравиться, что мы можем поехать, условно говоря, в Турцию, но не можем поехать на Лазурный Берег. Но мы едем туда, куда можно. Вот какой выбор жизнь предоставляет, туда мы и должны двигаться. А сидеть и говорить, что все не нравится, — это удел неудачников, в моем понимании.

Е. О.: Получается не менее волшебный выбор: либо голосуй за то, что предлагается, либо ты неудачник...

В. П.: Нет правого политика. Выберите из тех, кто есть. Вот скажите: при Путине, к примеру, возможно возобновление административной реформы? Или возможна при нем какая-либо другая либеральная реформа?

Е. О.: Теоретически да.

В. П.: Вот! Совершенно верно. Потому что это не противоречит его взглядам.

Е. О.: Путин может быть реформатором. Но мы также знаем, что он может быть и антиреформатором. Путин изменчив. Он может быть таким, каким его заставляют быть обстоятельства.

В. П.: Да, видимо, поэтому мы не можем его считать последовательным либералом в классическом понимании.

Е. О.: Мне интересен ваш прогноз. Если в ближайшие 100 номеров Forbes Путин не будет делать реформ, которых вы от него ждете, к каким результатам это приведет? Как изменится страна? Что произойдет?

В. П.: Наконец-то закончилась терминологическая игра «либерал — государственник»! Победа над кризисом далась Путину дорогой ценой. Во-первых, пришло понимание, что мы чрезвычайно зависим от нефти. Во-вторых, увеличился государственный сектор. Было ли это планом? Я так не думаю, потому что многим моим коллегам, да и мне тоже, можно было бы так выкрутить руки во время кризиса, что мало бы не показалось. Более того, кому-то даже и руки крутить не надо было, все и так прибегали в правительство с темой выкупа [заложенных активов].

Я никогда с Путиным это не обсуждал, но мне кажется, что у него в тот момент была другая мысль: «Знаете что, вы слишком легко решили отделаться! А как с ответственностью? Вы это затеяли, вот и рулите теперь! Хотите госкредитов? Пожалуйста! Но отработайте!» То есть мне показалось, что он мыслит категориями работы. И в этом смысле я не почувствовал во время кризиса идеологически мотивированного желания что-то забрать.

У власти есть представление о том, что существуют важные отрасли в экономике, которые нужно контролировать. Вот здесь начинаются мои, например, идейные расхождения с властью о том, что является элементами государственной политики. Я не считаю, что отношения с собственностью являются способом контролировать ситуацию. У государства есть более мощные административные рычаги — налоговая политика, лицензии, техническое регулирование и т. д. И так вся экономика стонет от архаичных правил, которые мы тащим с собой с 1960-х годов.

Государство начинает выполнять несвойственные ему функции. Если государство защищает интересы всех граждан, то оно по минимуму должно быть собственником, иначе у него появляются интересы, отличные от интересов всех людей. Это интересы корпоратива. Собственность начинает управляться чиновниками, которым трудно удержаться от соблазнов. Начиная, к сожалению, от коррупционного элемента, и заканчивая тем, что люди держатся за свои кресла. Добросовестный собственник за кресло не держится, он нацелен на эффективность.

С. Г.: Более того, даже в России эта теорема доказана. И то, что Путин так думает, связано с тем, что он знает: частная собственность эффективнее, чем государственная. Действительно, он вычеркнул из указа о приватизации ряд отраслей именно потому, что считает, что эти отрасли надо контролировать…

Е. О.: …через собственность.

В. П.: В этом смысле это его способ управления.

Е. О.: Его видения мира!

В. П.: Нет, он не хуже нашего понимает степень коррумпированности чиновников. Вот отсюда, на мой взгляд, берется тема, что требование доверия начинает превалировать над профессионализмом. Лучше иметь не самого лучшего профессионала, но честного. Это сильно отражается на эффективности управления. Но природа этих взглядов понятна.

Е. О.: Сергей, чего ждет общество от Путина, на ваш взгляд?

С. Г.: Победы над коррупцией. Если не будет этой победы, то Путин не будет через 6 лет президентом. Просто денег не хватит, в стране нет столько денег, чтобы покрывать всю эту неэффективность и коррупцию. А если удастся победить коррупцию, то будет огромный экономический рост, приток капитала. Все расцветет, как в сказке про корейское или японское чудо. Если Путин не победит коррупцию, то Удальцов и Навальный объединятся и будут бороться против Путина. Но пока, мне кажется, у общества нет понимания, что власть хочет и может бороться с коррупцией.

В. П.: Вот только мне кажется, последовательность событий будет другая. То есть мы не ликвидируем сначала коррупцию в рамках проекта «Ликвидация коррупции». Как на субботнике: все пропололи — и коррупции больше нет. Все происходит наоборот. Мы сначала начинаем делать какие-то позитивные вещи, на фоне которых начинает возрастать взаимное доверие у разных социальных групп, и это становится опорой для преодоления коррупции.

С. Г.: Расскажу о своих впечатлениях. Как ректор я не имею права заниматься политикой. Я вижу, что среди молодежи и обеспеченного класса существует большой запрос на достойную жизнь, и он растет. Эти люди предъявляют спрос на борьбу с коррупцией.

В этом смысле уничтожить оппозицию Путину очень легко. Чтобы стать лидером, объединяющим народ, нужно, действительно, всего лишь побороть коррупцию. Это не просто. И пока, мне кажется, у общества нет понимания, что власть хочет и может бороться с коррупцией.

Аукцион был примером исключительной силы лоббизма

Е. О.: Незадолго до выхода первого номера Forbes вы закрыли изнуряющий корпоративный конфликт с Фридманом вокруг нефтяной компании «Сиданко», который тянулся еще с 1990-х. Потом у вас был непростой «развод» с Михаилом Прохоровым. А сейчас вы втянуты в корпоративную войну с Дерипаской в «Норильском никеле». Почему бизнесмены первой волны продолжают такой интенсивный передел активов и какими методами это делается?

В. П.: Все дело в том, что правила поведения то ли не до конца прописаны, то ли не все ощущают обязательность их соблюдения. Из-за этого возникают соблазны решить проблемы за счет административных ресурсов, каких-то подковерных действий. Все это происходит на фоне увеличивающейся роли государства, отдельно взятых чиновников. Это касается не только бизнесменов первой или второй волны. Соблазн подключения чиновничества для решения коммерческих вопросов вообще очень велик. И я наблюдаю в последние годы, что эта тенденция, к сожалению, нарастает.

Была у меня интересная дискуссия по поводу судов с государственным человеком, который раньше работал в бизнесе, а потом на высших должностях в госаппарате. Есть такая проблема, что с середины 2000-х годов суды начали принимать решения в пользу государственных организаций, считая, что это правильное дело. Я поспорил с этим товарищем о том, что лучше, а что хуже. А что, сказал он, в 1990-е было лучше? Суды были коррумпированы и принимали решение в пользу того, кто больше заплатил. Я сказал, что когда бизнесмены это делали, они понимали, что делают неправильно и судьи тоже это понимали. Поэтому просто должен был кто-то прийти и сказать: так больше не будет! Вот Путин пришел и сказал, что будут другие правила, и паре товарищей дал пинка под зад.

А сейчас судью, который вынес решение в пользу госорганизации, абсолютно поправ все нормы права и прочее, попробуй наказать. Он удивится. Как же так? Я же денег не брал! Я же честно принял решение! Я же за пользу государства! И вот его ошибки исправить гораздо труднее, потому что он искренне верит в то, что он делает хорошо. Мой собеседник, похоже, серьезно над этим задумался, потому что когда происходит что-то заведомо неправильное, исправлять это гораздо легче, чем когда в общественном сознании считается, что это вроде хорошо.

А про «Сиданко»… С Фридманом у нас не было войны на поражение. Потому что мы оба понимали, что нам придется как-то договориться. Конфликт на самом деле был очень короткий. Он возник в 1998 году, а в 2000-м закончился весьма приличной сделкой.

Один из побочных эффектов современной ситуации: бизнесмены рассчитывают, что им удастся привлечь государство на свою сторону и использовать его лоббирующие возможности. Нет ощущения того, что мы все один на один, когда мы конфликтуем. Раньше превалировало мнение, что бизнес — это созидательная работа, креатив, поэтому война это минус, а договоренность — это плюс. Поэтому чем быстрее договоришься, тем лучше.

Е. О.: Так что, ваш корпоративный конфликт с Дерипаской на всю жизнь?

В. П.: Да как пойдет.

С. Г.: Но есть же Лондонский суд или Стокгольмский...

В. П.: Нет ни Лондонского суда, ни Стокгольмского. Есть российская действительность, российская бюрократия и российский лоббирующий ресурс. И надежда, что на них можно опереться, у многих перекрывает все рациональные соображения.

Я наблюдаю очень неприятную тенденцию. Мода на собственность прошла. В 1990-е годы даже отпетые представители криминала пытались отмываться, храмы строили, как могли. Сейчас, если ты бизнесмен и много зарабатываешь, то это уже может быть воспринято общественным мнением плохо, потому что нет понимания того, что есть честный бизнес. Получается, что собственность не является незыблемой. Есть собственность, которая получена честным образом, а есть — которая нечестным. Правильная или неправильная. Но собственность — это как осетрина, она либо свежая, либо нет. Либо права защищаются, либо нет.

Е. О.: Вы человек, придумавший схему залоговых аукционов, которые покойный Пол Хлебников назвал вечным укором несправедливости приватизации. Вы считаете, то решение было правильным или нет?

В. П.: Ни один из обсуждающих залоговые аукционы у нас или за рубежом не знает, что это такое. Это совковая постановка вопроса: залоговые аукционы были плохими или хорошими? Давайте я вам расскажу, в чем они состояли.

Залоговые аукционы воспринимаются как некая непрозрачная схема, которая была несправедлива. Я априори признаю несправедливость приватизации. Она не могла быть справедливой, потому что от системы, когда все было чужое, активы перешли к тому, что кто-то что-то себе отхватил, заработал. И это все в любом случае было несправедливо.

Но самая величайшая несправедливость началась не в момент ваучерной приватизации, не в момент залоговых аукционов, а когда Закон о кооперации разрешил кооператорам превращать безналичные деньги в наличные. Потому что все, кто работал на госпредприятиях, имели миллионы на счетах, но получали 150–200 рублей в месяц. А человек, который открыл кооператив и заявил, что вяжет веники, мог, поставляя их заводу, получать эти деньги и снимать наличные.

С. Г.: Я вам задам вопрос про Березовского и Абрамовича. Недавно они рассказали много подробностей в Лондонском суде о приватизации «Сибнефти». Я не знаю, кто проводил этот аукцион, но история про приватизацию «Сибнефти» выглядит мошенничеством.

В. П.: Аукцион не был мошенничеством, но он был ярким примером исключительной силы лоббизма. Как и вся приватизация, он был несправедливым и по факту привел к социальному расслоению. Но что сделали залоговые аукционы? Они создали в России класс крупных собственников. Только после этого стало приемлемо владение крупными предприятиями, после этого стали собственниками владельцы крупнейших металлургических, угольных, транспортных компаний и так далее. Это пробило брешь в обороне «красных директоров» заводов. Это была борьба нового бизнеса с «красными директорами». Все просто забыли, как эти люди управляли ЮКОСом, «Норникелем», «Сибнефтью». Люди месяцами не получали зарплату, предприятия не платили налоги. Это было ужасно, и нужно было это приватизировать. Единственное, о чем мы спорим, это то, насколько это было справедливо, конкурентно и так далее.

Знаете, что я вам скажу? Какая была страна, какие были правила, так и приватизировали. Я бы с удовольствием сыграл в футбол на Уэмбли с какой-нибудь приличной командой и с хорошим судьей. Но нет, мы играли с «красными директорами», без правил, без судей и на грязном и в кочках поле. И те, кто в этой борьбе победил, продемонстрировали, что они и на таком поле играть готовы.

С. Г.: Если бы аукционы были конкурентными, то отношение к частной собственности, было бы гораздо более приемлемым.

В. П.: Снятие наличных кооператорами — все это несправедливо. И ваучерная приватизация, когда люди по пять тысяч продавали десятитысячные чеки, — это тоже несправедливо. И залоговые аукционы. В чем причина всех этих реформ 1990-х? Потому что был дефицит товара, дефицит услуг. Ничего не было. У нас Советский Союз из-за этого развалился. Мы не выдержали, не смогли накормить людей.

Ваучерная приватизация была попыткой дать людям собственность, но люди не поверили этому, поэтому пропили, продали и так далее. Залоговый аукцион — это попытка устроить конкурентную борьбу за крупную собственность, но она была в руках не у государства. Мы ее не у государства выкупали. Мы ее у «красных директоров» отбирали.

Е. О.: Вам не кажется, что сейчас происходит следующий этап? Что вас и ваших коллег сейчас вытесняют новые «красные директора»? Их можно назвать друзьями Путина, фаворитами Медведева, они сидят на потоках, активно осваивают государственные средства…

В. П.: Еще одно последствие описанных нами процессов. Государства очень много, влияние его огромно, потребность в поддержке чиновников и прочих институтов велика, прохождение барьеров крайне затруднено. Поэтому сейчас пришла эпоха людей, которые не просто предприимчивы, но и являются хорошими лоббистами. В 1990-е годы в отсутствие правил побеждали не самые умные и прозрачные, а самые удачливые и, грубо говоря, иногда самые беспардонные. Сейчас тоже побеждают, может быть, не самые лучшие и квалифицированные с точки зрения бизнес-идеи, а те, кто лучше лоббируют свои интересы. Если мы говорим, что у нас плохой инвестиционный климат, и хотим его улучшить, то значение лоббизма должно снизиться. А для того чтобы снизилось значение лоббизма, нужно сокращать функции государства, нужно их убирать. Это тот же самый путь, что и в случае с борьбой с коррупцией.

Вы ведь спрашивали у меня, чего я жду от Путина в ближайшие 6 лет его президентства? На наших производствах по сравнению с Европой и Америкой в два раза больше работников. Не потому что мы глупее или у нас хуже инженеры. У нас инженеры тоже потихонечку на компьютеры пересели. Только в государственную экспертизу все документы они по-прежнему сдают в печатном виде, в планшетах. И поэтому у нас работают две тысячи там, где у них одна тысяча. Эта лишняя тысяча обслуживает всякие бюрократические процедуры — отписаться, проверить, зафиксировать. Мы живем в архаичных правилах со времен СССР. Это неконкурентоспособно! Все это известно. Осталось только сделать.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 июля 2012 > № 589391 Владимир Потанин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter