Всего новостей: 2067954, выбрано 78 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Лукьянов Федор в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиЭкологияОбразование, наукаЭлектроэнергетикаАрмия, полициявсе
США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 10 апреля 2017 > № 2134540 Федор Лукьянов

Сверхдержава на автопилоте и бродячий призрак

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Призрак бродит повсеместно, призрак чего-то нового, но чего – никто пока не может понять. Давно не было ситуации подобной всепроникающей неопределенности, когда не получается внятно сформулировать даже характер происходящих изменений.

Призрак бродит повсеместно, призрак чего-то нового, но чего – никто пока не может понять. Давно не было ситуации подобной всепроникающей неопределенности, когда не получается внятно сформулировать даже характер происходящих изменений. Понятия, которые пытаются использовать для описания новых явлений, будь то популизм, «новый меркантилизм», кризис либерального устройства, мало что объясняют.

Пока можно уверенно сказать одно: внутренняя повестка дня берет верх над внешним амбициями и устремлениями в ведущих странах мира. Как бы кто ни относился к лозунгу Дональда Трампа «Америка прежде всего», если США встают на такой курс, скоро в ту же сторону будет разворачиваться весь мир. Соединенные Штаты задают тональность глобальной политики, и в ближайшее десятилетие, а то и два это не изменится. Об отрыве политических элит от корней и утрате ими легитимности в глазах масс сказано уже много, возвращение на землю должно предусматривать такую линию, которая этим самым массам понятна. Поиск ее и составит основное содержание наступающего этапа.

Америка Трампа пока демонстрирует удивительное – супердержава на автопилоте. Развернуть с наскока курс в ту сторону, в которую обещал миллиардер-застройщик, не получилось, оказалось, что управлять огромным государством не совсем то же самое, что руководить крупной корпорацией. Война внутри правящей верхушки продолжается. За первые месяцы после инаугурации не прояснились практически никакие внешнеполитические приоритеты, зато явно дала себя знать инерционность – когда корабль не поворачивают, крутя штурвал, он благополучно плывет курсом, заданным предыдущим экипажем. Впрочем, более важно, что Трамп не преуспевает и по внутренним вопросам, которые для него приоритетны. А значит он и дальше продолжит вгрызаться в систему здравоохранения и другие анонсированные темы (миграция, рабочие места и пр.), так что международные сюжеты будут сугубо инструментальны. И, возможно, весьма непоследовательны.

Вообще, получается парадоксальная вещь. Избиратель в ведущих странах влияет на внешнюю политику не потому, что она его волнует, а как раз наоборот. Индифферентность и отсутствие интереса к международной проблематике, раздражение в связи с оторванностью правящего класса от «домашних заданий» заставляют «начальство» сосредотачиваться на внутренних темах. Именно таков механизм пресловутой деглобализации, о которой активно заговорили.

Важно понимать, что данный процесс носит всеобщий характер, мы снова, как бывало в истории, оказались в ситуации «синхронного времени». Сегодняшний «бунт против глобализма» на Западе сравнивали с событиями конца шестидесятых, когда Европу и США охватили беспорядки в связи с недовольством молодежи и примкнувших к ней фрондеров социально-политической ситуацией. Но в тот же период подъем гражданской активности наблюдался и по другую сторону «железного занавеса» – в СССР и социалистическом блоке. Контекст, поводы, да и генезис «пражской весны», польских демонстраций или выступлений советских диссидентов, конечно, сильно отличались от волнений в Сорбонне или Беркли. Но это были проявления общего процесса, и ответ, который нашли на Западе (фактическая абсорбция протестного элемента и расширение рамок общественного договора), оказался более устойчивым, чем ставка на сдерживание и подавление, сделанная в советском блоке. Что проявилось через двадцать лет.

Сегодня Россия, как и остальные незападные страны, еще больше, чем тогда, включена в глобальные идейно-политические тренды. И хотя путь, пройденный за тридцать лет, очень отличается от западного (зачастую противоположен ему), мировой ветер гуляет и по российским просторам. Никакого иммунитета от того, что на Западе окрестили подъемом популизма, то есть отторжения того, что предлагает истеблишмент, у России нет, равно как и вопрос о месте внешней политики в национальной повестке дня может стать намного более острым.

Вообще, будет интересно посмотреть, каким станет мир, в котором все весомые игроки повернутся внутрь себя, а пространство для действия откроется у тех, кто ни за что не отвечает и заинтересован исключительно в революционном раскачивании.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 10 апреля 2017 > № 2134540 Федор Лукьянов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > gazeta.ru, 23 февраля 2017 > № 2083492 Федор Лукьянов

Возвращение к норме

Федор Лукьянов о том, почему не стоит надеяться на «сделку» между Россией и США

Официальный представитель Белого дома Шон Спайсер в очередной раз объяснил намерения президента Трампа в отношении Москвы. «Если он сможет добиться сделки с Россией, что пытались сделать несколько последних администраций, то он так и поступит, а если не сможет — то не поступит. Но он попытается… Его успех как бизнесмена и переговорщика нужно рассматривать как позитивный знак, что он способен это сделать».

Ключевые слова здесь: «Что пытались сделать несколько последних администраций». То есть речь идет не о новых подходах, а о том, что Дональд Трамп обладает более высокой квалификацией, чем предшественники, и справится с тем, что им оказалось не под силу.

Соответственно, преемственности в политике на российском направлении будет существенно больше, чем инноваций.

Ничего удивительного. Ожидания, что Трамп качественно изменит отношения Вашингтона и Москвы, — производная от двух явлений. Во-первых, позитивных высказываний претендента на номинацию, а потом кандидата республиканцев о качествах Путина как лидера. Во-вторых, мощной медийно-политической кампании с обвинениями Трампа в пророссийских взглядах, а потом и в прямых связях с Кремлем и даже российскими спецслужбами.

Первое явно не стоит преувеличивать — Трамп всегда представлял Путина как антитезу Бараку Обаме: вот, мол, сильный лидер, защищающий национальные интересы, не то что наш рохля.

Миллиардер-республиканец строил стратегию на отрицании всего, связанного с Обамой. Второе — придумка демократических политтехнологов, которые в какой-то момент сделали ставку на запугивание избирателей призраком путинизма. На выборах это, как известно, сработало мало, но оказалось более перспективным после выборов и инаугурации, когда объектом воздействия стали уже не граждане США, а вашингтонское политическое сообщество. Вероятнее всего, накат продолжится, и он будет неизбежно ограничивать пространство для маневра Белого дома на российском направлении.

Как бы то ни было, это конъюнктурные обстоятельства, а между тем российско-американская стратегическая рамка определяется гораздо более солидной основой — наличием у двух стран самых больших на планете ядерных арсеналов и способности физически уничтожить друг друга.

Траектория развития отношений Москвы и Вашингтона по существу не меняется с пятидесятых годов прошлого века, когда установилась модель ядерного сдерживания, и циклы обострений и разрядок напряженности ритмично сменяются. Конец идеологической конфронтации не изменил cхему, хотя уменьшил (во всяком случае, так долго казалось) риск столкновения. Снижение порога страха, правда, произвело и расхолаживающее воздействие — угроза стала восприниматься как менее реальная, хотя арсеналов осталось более чем достаточно.

Сегодня военизированная риторика возвращается, и механизмы «холодной войны», призванные обеспечивать взаимную сдержанность, снова востребованы.

Неслучайно Дональд Трамп уже не раз упоминал ядерные потенциалы и разоружение в контексте России. Он это, правда, делает скорее инстинктивно, чем осознанно, но инстинкт не подводит — пока арсеналы существуют, они будут диктовать парадигму отношений.

Однако использовать тему для нового раунда дипломатической активности не получится — с российской стороны ясно сказано, что дальнейшие сокращения нецелесообразны, да и сам Трамп, если верить утечкам, жалуется Путину на невыгодность СНВ для Америки. Между тем последняя сделка под названием «перезагрузка» нанизывалась именно на стержень сокращения вооружений. Что еще может сыграть стержневую роль, непонятно.

Из заявлений, которые за последнюю неделю сделали высокопоставленные представители администрации США (прежде всего вице-президент Пенс и госсекретарь Тиллерсон), можно сделать один вывод: Вашингтон при Трампе не собирается включать Украину в пресловутую сделку с Москвой, скорее разрешение восточноукраинского конфликта выдвигается в качестве предварительного условия для дальнейшего торга. В этом есть своя логика. К Украине слишком много внимания, именно она стала детонатором обрушения отношений России и Запада три года назад.

Попытка обойти Киев или сделать его предметом размена создаст идеальный повод для атаки на Белый дом и будет использована как подтверждение всех обвинений в сговоре с русскими.

Однако исключение украинской темы из гипотетического «пакета» резко снижает его привлекательность для России. В прошлом году Сэм Чарап и Джереми Шапиро верно писали о том, что причиной неудачи российской политики Обамы стало нежелание обсуждать в рамках пакетного подхода сюжеты, которые Москва считает для себя жизненно важными, а Вашингтон — не первоочередными, но идеологически принципиальными. Прежде всего процессы на постсоветском пространстве. Стремление попросту обходить наиболее болезненные вопросы, сконцентрировавшись на тех, где в принципе можно договориться, привело к растущему раздражению России и ощущению «разводки».

Трамп отвергает все, что связано с Обамой, но воспроизводит тот же подход.

Принцип «избирательного вовлечения» России, объявленный когда-то еще Кондолизой Райс, не работал с самого начала. И тем более сейчас, когда отдельно взятые «сферы кооперации» соседствуют не с «зонами безучастия», то есть отсутствия сотрудничества, а с прямым подавлением через санкции и другие ограничительные меры.

В российско-американских отношениях не происходит ничего драматического, мы наблюдаем возвращение к норме.

Это норма доперестроечного периода, то есть времени, когда руководители Соединенных Штатов не считали задачей изменить своего собеседника, как это стало происходить после распада СССР. В этом, собственно, и заключается отличие Трампа от трех его предшественников. И Билл Клинтон, и Джордж Буш-младший, и Барак Обама, ведя дела с Россией, имели в виду (и говорили об этом публично), что она «неправильная», должна меняться. Используя выражение той же Кондолизы Райс, Соединенные Штаты практиковали «трансформативную дипломатию», то есть содействие преображению партнера в ходе взаимодействия. С точки зрения классических отношений великих держав это нонсенс, чреватый подрывом доверия, необходимого для достижения договоренностей. Что и произошло.

Трамп никого трансформировать не собирается — ни мир, ни отдельные страны. Поэтому его намерения будут более понятны Москве, чем то, что делали хозяева Белого дома с начала девяностых. Но стоит ли рассуждать о сделках? Ведь в период «холодной войны» «сделок» СССР и США не заключали, хотя и были равновесными сверхдержавами. Речь шла тогда о поддержании баланса, установившегося по итогам Второй мировой и цементированного угрозой гарантированного взаимного уничтожения. Периодически та или другая сторона пыталась сместить его в свою пользу, случалось обострение, после чего баланс восстанавливался, иногда действительно путем разменов.

Можно, например, вспомнить самый опасный эпизод «холодной войны» — Карибский кризис, после которого Советский Союз отказался от размещения ядерного оружия на Кубе, а Соединенные Штаты убрали ракеты из Турции. Но такая «сделка» была достигнута не только ценой острейшего военно-политического кризиса, а и в условиях полномасштабного противостояния.

Теоретически можно представить себе нечто схожее с Трампом. Его администрация состоит из людей (силовики и представители крупного и очень жесткого бизнеса), психология которых вполне допускает игру в эскалацию на грани фола.

Однако международный контекст все-таки качественно другой, никакого баланса нет, российско-американские клинчи отнюдь не исчерпывают глобальную повестку дня.

Норма отношений двух стран, учитывая культурно-исторические различия, геополитические устремления, заложенную традицией ХХ века конкурентность, — это регулируемое соперничество с постоянным элементом идейного противостояния, которое, однако, допускает возможность взаимовыгодной кооперации и взаимодействия по жизненно важным проблемам. В условиях глобальной среды последнее становится более востребованным.

Вообще, внимательно следить надо не за отношением Трампа к России, которое в итоге может оказаться гораздо более «обычным» подходом республиканца-консерватора, а за эволюцией того, как Америка смотрит на мир и понимает в нем свою роль. Начинает складываться новое устройство, и от позиции США во многом зависит пространство возможностей для других — что становится доступным, а чего надо добиваться (или не надо).

Рассуждать же о сделках, тем более «новых Ялтах» и прочих схемах раздела мира, не только бессмысленно, но и вредно.

Мир стал намного более демократичным и разнообразным, и мысль о том, что «крупняк» договорится о судьбе всех остальных, популярностью пользоваться не будет. Время сверхдержав уходит в прошлое, что тоже норма международных отношений, если смотреть на всю историю, а не только на прошлый век.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > gazeta.ru, 23 февраля 2017 > № 2083492 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067885 Федор Лукьянов

Президент нашей мечты

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Словосочетание «президент Трамп» становится одним из самых главных в мировой политике. А мир начинает понимать, что он – не случайность и не некто, десантировавшийся с Альфа-центавры. Как замечает в интервью нашему журналу Эдвард Люттвак, на 90 процентов Дональд Трамп – неизбежность.

Словосочетание «президент Трамп» становится одним из самых главных в мировой политике. А мир начинает понимать, что он – не случайность и не некто, десантировавшийся с Альфа-центавры. Как замечает в интервью нашему журналу Эдвард Люттвак, на 90 процентов Дональд Трамп – неизбежность.

Когда проходит первый шок у одних и эйфория у других, выясняется, что Трамп – фигура, может быть, и нестандартная, но совершенно не чуждая национальной политической традиции. Его инаугурационная речь стала предельно четким и внятным изложением консервативного мировоззрения, которое не только всегда присутствовало в американской политике, но и доминировало на протяжении большей части ее истории. Борьба между желанием выходить на мировой простор в качестве важного игрока и стремлением сконцентрироваться на внутренних задачах, а от окружающего мира по возможности отгородиться составляла содержание споров о курсе Соединенных Штатов с момента их основания.

До Первой мировой войны позиции изоляционистов (разной степени) были заведомо прочнее. Президенту Вудро Вильсону удалось убедить соотечественников, что США обязаны вмешаться в европейскую заваруху (против этого предупреждали еще отцы-основатели), однако затем его постигла тяжкая неудача – собственный Конгресс отказался поддержать либеральный мировой порядок под американской эгидой. Придуманная Вильсоном Лига наций собралась без Америки. Настроения изменились после Второй мировой, в которой Соединенные Штаты участвовали уже не из соображений мировой роли, а отвечая на нападение Японии. Идеи Вильсона легли в основу американской политики после 1945 г., но и тогда противодействие не прекращалось. Активистам помогало наличие Советского Союза, как писал историк идей Уолтер Рассел Мид, СССР был идеальным врагом и для либерально настроенных интервенционистов, поскольку стремился к доминированию на мировой арене, и для изоляционистов, ведь он олицетворял угрозу навязывания другой общественной модели и образа жизни самим Соединенным Штатам.

Распад коммунистического лагеря вытолкнул Америку на позицию глобального гегемона, что было воспринято как естественная победа сторонников внешнеполитического активизма. Впрочем, и тогда далеко не всем это было очевидно. Выступая с ежегодным обращением к нации в январе 1992-го президент США Джордж Буш-старший подчеркивал:

«Некоторые говорят, что теперь мы можем отвернуться от мира, что у нас нет никакой особой роли. Но мы – Соединенные Штаты Америки, лидер Запада, который стал лидером всего мира. Пока я президент, я буду и дальше предпринимать усилия в поддержу свободы повсеместно, не из высокомерия, не по причине альтруизма, а во имя покоя и безопасности наших детей… Сила на службе мира – не порок, изоляционизм на службе безопасности – не доблесть».

Он обращался к тем, кто считал, что с крушением Советов миссия выполнена и Америке пора «вернуться домой». И хотя Билл Клинтон, сменивший Буша в январе 1993-го, был адептом глобального лидерства США, уже в 1994-м на выборах в Конгресс сокрушительную победу одержали республиканцы под водительством твердокаменного Ньюта Гингрича. Он сейчас – один из идеологов и ближайших соратников Трампа.

Период с 1993 г. стал кошмаром для тех, кто хотел бы, чтобы Америка сосредоточилась на своих делах. В попытке «правильно» переустроить мир Соединенные Штаты брали на себя все больше обязательств. «Редко благие намерения приводят к бедам бóльшим, чем случилось в этот раз» – пишет Эндрю Басевич. Он имеет в виду военный компонент политики – итогом эйфории стало не просто частое применение силы, а использование ее по странным и ненужным поводам с сокрушительно неэффективным итогом.

Однако помимо военно-политического был и другой аспект – растущее непонимание «простым американцем» того, зачем ему вся эта экономическая глобализация, которой постепенно стали приписывать уже все беды. Это и стало последней каплей.

Трамп – это, выражаясь биржевым языком, циклическая коррекция рынка. Величие в его понимании – ни в коем случае не глобальная ответственность, а способность показать всем пример успеха (очень в духе отцов-основателей), никому ничего не навязывая, а также демонстрация силы на случай, если этого требуют национальные интересы США. Стоит повторить – это давняя, укорененная в истории и национальной психологии традиция американской политики, которая по стечению обстоятельств отошла далеко в тень после холодной войны. Однако тотальное доминирование либерально-глобалистского подхода было не нормой, а исключением, продуктом уникальной и в общем случайно возникшей ситуации конца ХХ века.

Страсти вокруг Трампа, вероятно, утихнут, хотя прежде будет предпринята попытка все-таки от него избавиться – попытки «накопать» основания для импичмента очевидны. Но скорее всего истеблишмент смирится с ним (что не означает отказа от острой политической борьбы), а значит мир ожидает поворот к намного более консервативной и жесткой Америке. Трамп – американский националист, склонный к меркантилизму в экономике и силовому подходу в политике. Россия, в принципе, хотела такого президента США – не его лично, а подобный типаж, понятный и не склонный к лишней политкорректности. Мечта сбылась. Будем наблюдать, что она значит на самом деле.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067885 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 января 2017 > № 2061653 Федор Лукьянов

Перекресток двух традиций. Что определит отношения Трампа с Россией

Федор Лукьянов

Провозглашать новую эру в российско-американских отношениях пока преждевременно, может статься, что две противостоящие друг другу политические традиции США как раз на России сойдутся – пусть и с разной мотивацией. Для интервенционистов Россия будет угрозой союзникам и внешнему мировому порядку, а для изоляционистов – угрозой внутренней стабильности США

На протяжении всей избирательной кампании Дональда Трампа и уже после его победы на выборах лейтмотив комментариев сводился к одному – непредсказуемость. Мол, экстравагантный магнат толком сам не знает, чего хочет, а если и знает, то не умеет это профессионально воплотить в жизнь.

Что касается второго – предмет для разговора есть, особенно во внешнеполитической сфере. Пожалуй, впервые две ключевые должности в мировой политике – президента и госсекретаря США – занимают люди с психологией крупного бизнеса. Профессиональная деформация неизбежна, но как это скажется, предстоит выяснить. Трамп, похоже, верит, что практически все может стать предметом сделки. Неприятным сюрпризом для него станет то, что не всякие противоречия в отношениях между государствами поддаются урегулированию на такой основе, а если договоренности нет, то покинуть стол переговоров и просто отправиться к другому партнеру не получится.

Так что тема непредсказуемости результатов политики Трампа существует. А вот что касается непредсказуемости намерений – нового президента США можно упрекнуть во многом, но только не в двусмысленности. Его инаугурационная речь стала внятным изложением мировоззрения, которое ляжет в основу политики.

«С этого момента это будет только «Америка прежде всего»… Каждое решение о торговле, о налогах, об иммиграции, по иностранным делам будет сделано в пользу американских рабочих и американских семей… Защита приведет к процветанию и силе… Мы будем следовать двум простым правилам: покупайте американское и нанимайте американцев». И дальше: «Мы будем добиваться дружбы и добрососедства с народами мира, но понимая, что это право всех народов – на первое место ставить свои интересы. Мы не стремимся навязывать наш образ жизни кому-либо, а скорее позволить ему сиять как пример для всех».

Министр иностранных дел Германии Франк-Вальтер Штайнмайер написал: «С избранием Дональда Трампа окончательно завершился прежний мир XX века». Будущий президент ФРГ прав – Трамп сворачивает с колеи, по которой американские руководители двигались после распада СССР, а эта колея, в свою очередь, продолжала идеологическую линию, возникшую по итогам Второй мировой войны. На фоне разгрома Европы и геополитического взлета Советского Союза Америка превратилась тогда в лидера «свободного мира», а в 1991 году распространила лидирующие позиции на остальную часть земного шара. Примечательно, что Штайнмайер фактически признал: никакого «нового мирового порядка» после холодной войны не наступило – происходившее было продолжением западного порядка второй половины прошлого века. До сих пор это настолько прямо не говорили.

Удивительно другое – шок, с которым многие и в Америке, и в Европе воспринимают взгляды и намерения Трампа, как будто он подрывает все устои американской политики. Между тем, если уж говорить о «мире ХХ века», почти половину минувшего столетия и уж точно все более раннее время в политическом мышлении Соединенных Штатов доминировали идеи, намного более близкие Трампу, чем, например, обоим Клинтонам.

Один из важных документов американской политической истории – прощальное письмо Джорджа Вашингтона, написанное 17 сентября 1796 года, когда он решил не выдвигаться больше на пост президента. Его главная идея – крайняя осторожность и отстраненность в международных делах. «Основополагающим правилом поведения для нас во взаимоотношениях с иностранными государствами является развитие наших торговых отношений с ними при минимально возможных политических связях».

Еще одна мысль – бальзам на сердце многих наших соотечественников: «Свободному народу следует быть постоянно настороже ввиду опасности коварных уловок иностранного влияния (заклинаю вас верить мне, сограждане), поскольку история и опыт свидетельствуют, что иностранное влияние является одним из злейших врагов республиканского правительства». Правда, под влиянием Вашингтон имеет в виду не «пятую колонну» и «агентов», а связанность постоянными отношениями. «Государство, испытывающее по отношению к другому ставшую привычной ненависть или вошедшую в привычку симпатию, является в какой-то степени рабом… Каждое из этих чувств достаточно для того, чтобы сбить такое государство с пути, отвечающего его долгу и интересу».

Сочетание национализма, протекционизма, приоритета внутренних задач над остальными, апеллирование к массам против аристократии и образованной прослойки – этот набор взглядов обычно ассоциируют с седьмым президентом США Эндрю Джексоном (1829–1837). Джексонианское мировоззрение, в основе которого лежал сознательный и целенаправленный популизм, противопоставляют вильсонианскому. Двадцать восьмой президент Вудро Вильсон (1913–1921) – основоположник либерального миростроительства, и, хотя сам он не преуспел, не сумев преодолеть сопротивление изоляционистского в ту пору истеблишмента, его идеи в нарастающей степени определяли внешнюю политику после Второй мировой и тем более после холодной войны.

Трамп – последователь Джексона, его упор на национальные интересы и принципиальное отторжение идеи глобального лидерства резонируют с настроениями, которые всегда присутствовали в американском обществе. Нынешний их подъем связан с издержками от глобализации – частью реальными, частью воображаемыми, однако кандидат республиканцев точно уловил атмосферу, и его ставка сыграла. Борьба между наследием Джексона и Вильсона всегда была частью внешнеполитической полемики в Соединенных Штатах – например, ее всплеск пришелся на первый срок Джорджа Буша-младшего. Однако за последние десятилетия Вашингтон привык воспринимать либерально-интервенционистскую парадигму в духе Вильсона как аксиому.

Обращение Трампа к другому подходу, не менее глубоко укорененному в американской истории, знаменует исчерпание на данный момент либеральной модели и напоминает о цикличности политического развития. Пока истеблишмент не готов с этим смириться, так что битва вокруг нового президента только начинается. Впрочем, как заметил известный американский стратег, симпатизирующий Трампу, Эдвард Люттвак, появление такого политика в американской политике было неизбежно на 90% – как реакция на предшествующие события.

Значит ли это, что Америка, замыкаясь в себе, будет более благожелательна к остальным, например к России, в чем подозревают Трампа его американские оппоненты? Здесь есть одно «но». Дело не только в том, что классический изоляционизм невозможен в условиях XXI века. Уолтер Рассел Мид, историк идейной борьбы в США, подробно описывает, как президент Гарри Трумэн и его команда пытались преодолеть изоляционистский настрой после Второй мировой. Сделать это удалось, поощряя страхи перед коммунизмом.

«Уверившись в том, что коммунизм представляет прямую угрозу национальной безопасности, джексонианцы потребовали проводить более агрессивную политику в отношении коммунистических режимов, чем та, которая казалась разумной госсекретарю Ачесону и его главному помощнику и идеологу Джорджу Кеннану» (имеются в виду эксцессы наподобие маккартизма). Иными словами, те, кто стремился превратить Америку во флагмана либерального порядка, сумели достаточно напугать общество внешней угрозой, чтобы оно поддержало активную внешнюю политику.

Традиция, идущая от Джексона, не отрицает использование силы и жесткого давления вовне, вопрос в мотивах. Пока что на роль основного оппонента Трамп явно рассматривает Китай, поскольку задача – пересмотреть экономический симбиоз «Кимерики», в котором правые антиглобалисты видят главное зло. Однако если, как не исключает Трамп, не получится сделка с Путиным, отношения с Россией могут принять и неприятный оборот, тем более что атмосфера, отдаленно напоминающая эпоху сенатора Маккарти, в отношении Кремля уже сформировалась.

Так что провозглашать новую эру преждевременно, может статься, что две противостоящие друг другу политические традиции США как раз на России сойдутся – пусть и с разной мотивацией. Для интервенционистов Россия будет угрозой союзникам и внешнему мировому порядку, а для изоляционистов – угрозой внутренней стабильности США. На том, что русские пытаются расшатать основы нашей демократии и государственного строя, построена вся кампания против Трампа. И это не про внешнюю экспансию Америки, а про защиту на своей территории. Тут и Трампу нечего будет возразить.

США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 января 2017 > № 2061653 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 ноября 2016 > № 1998992 Федор Лукьянов

Разворот через сплошную

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Успех Дональда Трампа знаменует завершение этапа и смену вех в глобальной политике. И именно этот сдвиг определит все остальное, включая и то, что будет происходить между Россией и Соединенными Штатами.

Успех Дональда Трампа знаменует завершение этапа и смену вех в глобальной политике. И именно этот сдвиг определит все остальное, включая и то, что будет происходить между Россией и Соединенными Штатами.

Победа Трампа на выборах – политический аналог банкротства системообразующего банка Lehmann Brothers в сентябре 2008-го. Этого, по общему тогда мнению, не могло случиться, потому что не могло случиться никогда. Мировой финансовый кризис, спровоцированный крахом, запустил обратный отсчет неолиберальной глобализации, начавшей набирать обороты с концом коммунизма и исчезновением СССР. Повышение роли государства, национализация рыночных убытков ради поддержания общей стабильности, рост (хотя изначально и не драматический) протекционистских устремлений – все это развернуло тенденцию в другую сторону, противоположную дальнейшей либерализации мировой экономики.

Экономический тренд, проявлявшийся все более явно, вступал в диссонанс с политическим. Точнее, в политическом поведении ведущих стран, прежде всего США и Европы, начались перемены, но они камуфлировались активизацией прежней риторики, свойственной времени расцвета либерального мироустройства. Наиболее яркий пример – Барак Обама. Он победил на выборах в ноябре 2008-го, то есть в разгар финансового кризиса, и лучше многих понимал, что мир кардинально меняется, а Америка не сможет вести себя так, как раньше. Доминирование уходит в прошлое, и нужны другие приемы. Но преобразовать это понимание в действенную стратегию Обама не смог. По сути, крайне осторожный подход и избегание излишних рисков, осознание, что США должны всерьез заниматься внутренними проблемами, не может быть везде и не способна на все. Однако прямо заявить это Обама то ли не хотел, то ли не мог. И фактическая сдержанность компенсировалась усиленной риторикой относительно американской исключительности.

Фактически Обама приступил к демонтажу глобальных обязательств Соединенных Штатов, публично говоря противоположное. Трамп открыто провозглашает то, что Обама сказать не решался – США собираются сосредоточиться на своих интересах и больше не хотят нести бремя глобального начальника. Для Трампа принципиально важно понятие престижа и уважения, так что применение силы совсем не исключается. Но только не по идеологическим причинам – идея силовой «коррекции» других стран ради того, чтобы там восторжествовала какая-то определенная политическая модель, будущему президенту глубоко чужда. «Величия», которое он хочет вернуть, не равно глобальному лидерству. Величие для будущего хозяина Белого дома – что-то вроде «блистательного эгоизма». Америка занимается собой, показывает всем пример того, как решать собственные проблемы, а вмешиваться где-либо в мире стоит только для того, чтобы напомнить о том, кто самый сильный, и не допустить появления системного оппонента. Главное направление – что-то вроде «нового курса» Рузвельта, но, конечно, применительно к условиям XXI столетия: создание новой масштабной инфраструктуры в Соединенных Штатах, стимулирование спроса, возвращение производств, рабочих мест.

Более чем символично, что Трамп победил соперника по фамилии Клинтон – ведь именно с этой фамилией связан расцвет американского глобального доминирования после 1992 года. То есть, как Lehmann Brothers восемь лет назад, сейчас вылетела в трубу казавшаяся незыблемой концепция.

Эпоха Клинтона – Буша, при всем их антагонизме, составляла один период – становление и взлет США в качестве единоличного мирового полицейского, имеющего право вмешиваться в любые дела по мере необходимости и обустраивать всеобщий порядок. Это был результат нежданной и потому довольно ошеломительной победы Вашингтона в холодной войне. Победы, столь легкой на финальной стадии, что она породила ощущение, будто теперь возможно все.

Эпоха Обамы – Трампа, сколько бы она ни продлилась, время возвращения на более умеренные позиции национальных интересов, признание факта «имперского перенапряжения». И приведения политической оболочки, риторики в соответствие с экономическими тенденциями.

Приход эпатажного миллиардера подводит черту под американо-центричным миром, в котором Москва так и не нашла себе понятного места. Отводившуюся ей ячейку в «Большой Европе» России занять не удалось – попросту не уместилась. На роль системного оппонента США она не тянула, но и подчиненное положение признавать отказывалась категорически. Непопадание ни в один предлагавшийся формат во многом и обусловило острый кризис середины 2010-х. Если Соединенные Штаты снизят амбиции, точнее – обернут их внутрь, Россия, по сути, получит то, чего добивалась, – куда более многовариантную международную систему, где не играют по правилам, принятым когда-то без нее. Правда, по каким правилам там играют, и хватит ли у России козырей, тоже еще предстоит выяснить.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 ноября 2016 > № 1998992 Федор Лукьянов


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 ноября 2016 > № 1998989 Федор Лукьянов

Отстраненность вместо конфронтации

Постевропейская Россия в поисках самодостаточности

Алексей Миллер – профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге, профессор Центрально-Европейского университета (Будапешт).

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме После холодной войны российское общество повторило в ускоренном темпе стадии, которые русская мысль проходила в XIX веке. От готовности к роли ученика и надежды на скорое вхождение в «гильдию» к поиску партнеров по многополярному миру, надеждам на экономический симбиоз ЕС и России, и наконец, пониманию того, что стать частью Европы не получится.

Статья представляет собой краткое изложение доклада, полностью опубликованного на сайте www.globalaffairs.ru.

2016 год знаменовал исчерпание 70-летнего периода международных отношений, который состоял из двух стадий – холодная война 1940-х – 1980-х гг. и переходное время после распада Советского Союза. Мир стоит на пороге новой парадигмы. Провозглашена она была на рубеже восьмидесятых и девяностых годов, но на деле так и не наступила. Минувшие четверть века – не созидание нового устройства, а попытка адаптировать институты, пережившие эпоху идеологической конфронтации (в основном те, что во время противостояния обслуживали западный мир), к совершенно другому международному контексту. Сделать это не удалось. Сейчас неудача такого подхода если и не признана де-юре, то де-факто осознается все большим числом политиков, а главное – обществами ведущих стран, которые не поддерживают собственные элиты, ответственные за курс прошедших лет.

Уходящий мир

Завершающийся этап состоял из двух фаз, каждая из которых по-своему уникальна. На стадии холодной войны – не имеющая аналогов прочная стратегическая стабильность, основанная на военно-политическом равновесии двух сверхдержав. Затем, на стадии выхода из противостояния – нетрадиционный порыв распространить идейно-ценностные принципы одной группы стран на весь мир в качестве универсальных. После холодной войны, по сути, была предпринята попытка сохранить ту же модель власти над миром, что практиковалась раньше. Но теперь с опорой не на две уравновешивающих друг друга сверхдержавы, а на одну «гипердержаву».

Объединяющая черта всего периода, которая имеет определяющее значение для России, – существование Запада как единого политического понятия и даже, по сути, института. Запад как идея, конечно, появился много раньше, но до середины ХХ века он представлял собой пространство остро соперничающих между собой великих держав. Итоги Второй мировой войны и, прежде всего, появление СССР в качестве сверхдержавы впервые консолидировали Запад как идейно-политическую, военную и экономическую общность. С концом холодной войны она не только сохранилась, но и превратилась в институциональное ядро мировой системы.

Позиционирование Советского Союза в отношении Запада было очевидным – системный оппонент. Россия же оказалась перед двойной дилеммой. С одной стороны, принятие или непринятие западной идейной и ценностной базы (эта тема присутствовала в российском дискурсе не менее 200 лет). С другой – участие или неучастие в управляемых Западом политических институтах, чего никогда раньше не предполагалось. То есть Россия просто не могла не определиться со своим местом относительно Запада – и по своим внутренним причинам, и со структурной точки зрения. Смешение этих двух измерений, прежде отдельных друг от друга, усугубило мучительную траекторию отношений, начиная с девяностых годов.

Мировое устройство, возникшее по итогам идеологического противостояния второй половины прошлого века, вступило в финальную фазу своего кризиса в 2014 году. Намерение Евросоюза/НАТО институционально привязать Украину к своей сфере и отказ обсуждать это с Россией спровоцировали крайне жесткую реакцию. Москва заявила о нежелании соблюдать правила, сложившиеся в период ее слабости и неспособности добиться приемлемых договоренностей. С точки зрения России, порядок, установившийся после 1991 г., не был естественным продолжением соглашений, которые обеспечивали мир и стабильность в Европе на последней стадии холодной войны. Соответственно, Россия не признавала незыблемыми реалии, возникшие после распада СССР, и не считала свои действия в отношении соседних стран (они были созданы уже после согласованных решений 1970-х – 1980-х гг.) нарушением договоров, достигнутых раньше. Иными словами, страна так никогда в полной мере и не согласилась с существованием «нового мирового порядка», который Запад считал само собой разумеющимся, хотя до середины 2000-х гг. мирилась с ним как с данностью.

Как победитель в противостоянии второй половины прошлого века Запад, по сути, получил возможность выбирать, как обустроить мир на исходе ХХ века. В отношении России вариантов было два. Первый – логика Венского конгресса, когда побежденную Францию включили в клуб пяти великих держав, ставший основой европейского Концерта. Второй – логика Потсдама, когда была поставлена задача не допустить, чтобы Германия в ХХ веке могла вновь стать великой державой.

В итоге ни одна из двух логик не была воплощена в полной мере. Запад не проявил интереса к тому, чтобы включить Россию в свои структуры (институционально, а не на словах) и приложить по-настоящему серьезные усилия для содействия ее внутренней трансформации (впрочем, масштаб усилий, которые потребовались бы для достижения такой цели, даже трудно себе представить). И, с другой стороны, не «добил» Россию, вероятно посчитав, вслед за Збигневом Бжезинским, что потеряв Украину и другие имперские окраины, Россия уже не имеет ресурсов вернуться на роль великой державы. К тому же российский кризис 1990-х гг. был настолько глубок, что мало кто на Западе мог предположить скорое восстановление политико-экономического потенциала до сколько-нибудь значимого уровня.

В результате Россия сохранила прежнюю ментальность великой державы, однако она сочеталась с неясным ограничением по ресурсам и накопленным грузом мнимых и реальных обид, унижений и претензий по поводу невыполненных гарантий (бесконечная полемика об обещании не расширять НАТО на восток). Тот факт, что на каком-то этапе Россия искренне верила в возможность доверительных отношений с ЕС и США, только усугубил нынешний крах доверия.

Ситуация опасна тем, что Россия, вернув геополитическую дееспособность и действуя умело в тактическом плане, обижена, отчуждена и нервна, и понимает, что если она снова даст слабину, то ее «добьют». Но истеричность в международной политике и в обсуждении будущего (Артемий Магун метко обозначил современную атмосферу как триумф «истерического маккиавелизма») свойственна, увы, не только России. Глубокая неуверенность сквозит и в европейских дискуссиях о будущем, и в американских дебатах периода избирательной кампании, где мотивы экзистенциальной угрозы играют центральную роль. Есть горькая ирония в том, что на Западе публичным олицетворением коварного могущества выступают Путин и Россия (небывалого уровня достигло присутствие «русского вопроса» в американской президентской кампании 2016 г.), в то время как сама Россия страдает синдромом «осажденной крепости» и уверена во всевластии и повсеместном присутствии «руки Вашингтона».

Россия и Европа: взаимное самоопределение

Завершающаяся эпоха (середина 1940-х – середина 2010-х) была, вероятно, исторической кульминацией непосредственной российской включенности в дела Европы. Во время холодной войны часть Европы просто контролировалась из Москвы, и судьба Старого Света в значительной степени зависела от решений, принимавшихся в Кремле. А после ее окончания Россия предприняла попытку стать частью новой Европы, полностью идентифицировать себя с ней. Но сейчас такая перспектива больше не стоит на повестке дня.

Кризис в отношениях с Западом, резко обострившийся в 2013–2014 гг., ускорил и сделал более «читаемыми» важные процессы переформатирования коллективной идентичности. Эти изменения вызревали давно, и будут иметь далеко идущие последствия для всех сторон жизни России, в том числе и для ее внешнеполитического позиционирования.

Значительная часть элит, и большинство населения перестали думать о будущем страны в западо-ориентированной перспективе. Резкий рост в 2015 г. (до 75% общего числа опрошенных) тех, кто считал Запад врагом России, следует, конечно, отнести к воздействию средств массовой информации. Некоторое уменьшение интенсивности конфронтационной телепропаганды в 2016 г. сразу дало ощутимый эффект – число считающих Запад врагом снизилось до 60–65%. Но и дружественно настроенных к Западу людей больше почти не стало. То есть «демобилизация» враждебности ведет не к возрастанию позитивного отношения, а к увеличению числа тех, кто настроен безразлично, а если и доброжелательно, то отстраненно.

Дружественное отношение россиян к Западу было основано на представлении о возможности некоего совместного проекта будущего. Вера в него неуклонно сокращалась в течение всего постсоветского периода, став сегодня достоянием немногочисленных групп. Заметный в 2016 г. рост позитивных ожиданий в настроениях россиян (11 %) связан с ощущением, что страна научилась жить в условиях санкций и не рухнула в конфронтации с Западом.

Социологические данные не противоречат, а дискурсивный анализ современной полемики о будущем России прямо указывает на то, что Запад в целом, и Европа в частности перестали играть ключевую роль в русских представлениях о будущем. Это не значит, что новые представления кристаллизовались. Напротив, дебаты только разворачиваются. Но отход от евроцентризма уже можно констатировать.

Для понимания природы и масштаба этих изменений важно увидеть их сквозь призму длительных исторических процессов. В течение нескольких веков Россия, наряду с Османами, играла роль конституирующего Иного в формировании европейской идентичности. Наиболее подробно эту тему исследовал норвежец Ивер Нойманн в книге «Использование "Другого". Образы Востока в формировании европейских идентичностей». В течение более чем трех веков Россия выступала в европейском дискурсе в двух ролях. Первая – «варвар у ворот» – понятна и не нуждается в пояснении. Сегодня мы видим ее очередное издание.

Вторая роль, предписанная России в европейских дискурсах идентичности, – «вечный подмастерье». В средневековой Европе ученик-подмастерье был в полной зависимости от мастера, у которого находился «в обучении». Некоторым давали возможность создать и представить на суд гильдии свое творение, и стать членом корпорации в случае одобрения. Но применительно к России европейские дискурсы неизменно настаивали на том, что «ученик не готов». Роль вечного подмастерья представляла (и представляет) собой ловушку, в которой «Европа» неизменно выступает в качестве учителя и постоянно меняет критерии оценки, фиксируя Россию в ученической роли.

Когда Николай Карамзин в конце XVIII – начале XIX века, в частности, в своих «Письмах русского путешественника», говорил об учебе у Европы, в его рассуждениях сквозила уверенность отличника, который справляется с курсом и скоро получит аттестат зрелости. Роль обучающегося принималась без психологического надрыва, с благодарностью и почтением к европейским достижениям, но только до тех пор, пока это сопровождалось убежденностью в скором и успешном выпуске из школы.

Уверенный в себе молодой европеизм Карамзина был поколеблен Французской революцией с ее ужасами террора, а затем и вторжением Наполеона в Россию, которое впервые познакомило русских с «просвещенной» Европой как источником смертельной угрозы. Но все равно в первой половине XIX века западники и славянофилы спорили о том, какие «европейские ценности» – либеральные или консервативные – близки России, приходит ли с Запада «прогресс» или Запад, как писал славянофил Алексей Хомяков, является «страной святых чудес» (сегодня их назвали бы традиционными ценностями). Так или иначе, Запад был доминантой русских дискурсов о прошлом и будущем, то есть об идентичности.

В XIX веке некоторые скептические умы постепенно начинали трезво представлять структуру европейских дискурсов о России, а также осознавать неспособность русских изменить их, поскольку не они эти дискурсы формировали. Однако Николай Яковлевич Данилевский, который в 1869 г. впервые сформулировал тезис о том, что Россия и Европа представляют собой две разные и враждебные цивилизации, оставался поначалу фигурой экзотической, во многом маргинальной.

Представление о Западе как об источнике угрозы суверенитету в России присутствовало, что объединяло ее, например, с Японией того же времени. Однако в отличие от Японии большинство российских элит понимали задачу не как защиту суверенитета и идентичности от агрессии Запада, но как утверждение России в роли неотъемлемой и полноправной участницы европейского концерта держав, европейской цивилизации и европейской цивилизаторской миссии.

В 1881 г. Достоевский уже писал в «Дневнике писателя» о «еврофиксации» как о психологическом недуге: «Этот стыд, что нас Европа сочтет азиатами, преследует нас уж чуть не два века. Но особенно этот стыд усилился в нас в нынешнем девятнадцатом веке и дошел почти до чего-то панического… Этот ошибочный стыд наш, этот ошибочный наш взгляд на себя единственно как только на европейцев, а не азиатов (каковыми мы никогда не переставали пребывать), – этот стыд и этот ошибочный взгляд дорого, очень дорого стоили нам в эти два века, и мы поплатились за него и утратою духовной самостоятельности нашей, и неудачной европейской политикой нашей, и, наконец, деньгами, деньгами, которых бог знает сколько ушло у нас на то, чтобы доказать Европе, что мы только европейцы, а не азиаты». («Геок-тепе. Что такое для нас Азия?»)

В начале XX века ряд виднейших русских политических деятелей настаивали, что будущее России – в Азии. В их числе были Сергей Витте и Петр Столыпин, Петр Дурново и Роман Розен. Когда Столыпин мечтал о двадцати спокойных годах для России, он имел в виду не только угрозу внутренней революции, но и необходимость дистанцироваться от назревавшей в Европе войны. (Очевидно, что одно с другим теснейшим образом связано.) Колоссальная переселенческая программа Столыпина была направлена на то, чтобы сдвинуть центр тяжести России ближе к тихоокеанскому региону. Россия ХХ века виделась этим людям, часто разделенным между собой политическими противоречиями и личными амбициями, как империя континентального масштаба с населением более 400 миллионов человек, единственный соперник США, обладавших сравнимыми ресурсами.

После Первой мировой войны, в которой Россия отстаивала свою роль великой европейской державы, и революции, которая уничтожила империю и старое общество как таковое, Советская Россия смотрела на Европу как на арену продвижения мировой революции, а затем, в 1930-е гг., как на зреющую опасность. Европа перестала служить образцом для подражания и источником вдохновения. Точкой соотнесения стали Соединенные Штаты – и как основной союзник во Второй мировой войне, и как главный противник в войне холодной. СССР поделил Европу с США, и уже рассматривал континент как площадку соревнования двух сверхдержав.

Ренессанс и апогей русского европеизма пришлись на конец XX века, когда Михаил Горбачёв и поддержавшее его в этом общество отказались от холодной войны и вдохновлялись идеей не просто сближения с Европой, но создания общих структур, способных объединить континент «от Лиссабона до Владивостока» общими пространствами безопасности, гуманитарного и экономического сотрудничества. В понимании Горбачёва и его соратников «общеевропейский дом», как и вырастающий из него «новый мировой порядок» (этот термин в 1986 г. впервые ввел в оборот именно советский генсек), должен был стать совместным предприятием бывших соперников. СССР и Запад взаимодействовали бы «на паях», по сути руководствуясь идеей конвергенции социализма и капитализма. Иными словами, перестроечные власти позднего Советского Союза предполагали равноправное участие в созидании нового мира, а не подчинение какой-либо «правильной» системе. Крушение сверхдержавы перечеркнуло эту модель.

Тем не менее, после развала СССР ельцинское руководство все еще надеялось на объединение с Западом. В конце ХХ столетия Россия впервые в истории жила в ситуации полной духовной и даже политической победы «западников», хотя интеллектуальные и моральные характеристики нового издания «западничества» зачастую оставляли желать много лучшего. Прискорбной чертой стало полное забвение того опыта «евроскептицизма», точнее – трезвого отношения к Европе, который русская мысль постепенно вырабатывала в конце XIX и начале ХХ века.

Россия – не Европа?

Правомерность полностью западо-центричного курса стала ставиться под сомнение в России уже с середины 1990-х гг. на фоне все более бесцеремонной политики Запада по переустройству Европы и мира. И все же надежда, что Европа откроет объятия для равноправного стратегического взаимодействия, умирала долго и болезненно. Готовность к роли ученика, продемонстрированная в начале 1990-х гг., сменилась в 2000-е гг. надеждой найти в Европе партнеров для ограничения американской гегемонии. В 2003 г., накануне вторжения США в Ирак, ненадолго показалось, что такое возможно. Но это была иллюзия. Расширение НАТО и Европейского союза в 2004 г. привело к серьезным последствиям в отношениях ЕС и России. Внутри Евросоюза сформировалась устойчивая антироссийская коалиция «новых» и части «старых» стран, имевшая, как показали последующие годы, поддержку влиятельных сил в европейском ядре и, естественно, в Соединенных Штатах.

Стремление к стратегическому сотрудничеству с Европой в экономической сфере также выявило наличие серьезных ограничений. Истории с попытками купить акции Airbus и Opel, неудачным участием российской частной компании в сделке по металлургическому концерну Arcelor и др. послужили ясным указанием, что доступ к технологиям будет по-прежнему строго контролироваться и ограничиваться либо самими европейцами, либо американцами. Ведущая роль России как поставщика энергоресурсов все более рассматривалась в ЕС сквозь призму безопасности. Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что весомый вклад в деградацию энергетического диалога России и Евросоюза внесли транзитные страны бывшего СССР и неспособность Москвы выстроить с ними ровные деловые отношения.

Евросоюз полагал, что вправе диктовать нормативно-правовые рамки экономических связей с Россией, а политические отношения строить по принципу обусловленности (conditionality) – практически любой шаг со стороны Европейского союза Россия должна была «заслужить». В итоге позитивная повестка дня «высохла». Программа «Восточного партнерства» превратилась в инструмент геополитической борьбы между Западом и Россией. Конфронтация 2014 г. стала логическим завершением этих процессов.

За 25 лет после холодной войны и отказа от Советской власти российское общество повторило в ускоренном темпе те стадии, которые русская мысль проходила в XIX веке. От готовности к роли ученика и надежды на скорое вхождение в общие структуры к поиску в Старом Свете партнеров для осуществления концепции многополярного мира, надеждам на партнерство для модернизации российской экономики, которое должно было перерасти в экономический симбиоз ЕС и России, и наконец, пониманию того, что стратегия стать частью Европы неосуществима.

Современный взгляд России на Европу выражается в публичном пространстве тремя формулами. «Западники», превратившиеся в маргинальную силу с точки зрения общественной поддержки, сохраняют влиятельные позиции в средствах массовой информации и в экономическом блоке правительства. Для них нынешнее состояние дел – срыв с верного «европейского» пути. Предполагается, что исчерпанность положительной повестки в отношениях с Западом будет как-то преодолена, и Россия вернется на траекторию интеграции во все еще западо-центричную глобальную экономику. Однако в большинстве случаев авторы даже не пытаются предположить, как и когда.

Другая формула, которую используют для описания отношений с Европой, предлагает считать Россию «иной Европой». До украинского кризиса этот дискурс фактически был официальным. Во всех программных выступлениях Владимира Путина с 1999 до 2013 гг. подчеркивалось, что Россия – неотъемлемая культурно-историческая и политическая часть Европы, хотя постепенно все больше акцентировалось, что в рамках единой европейской цивилизации есть разные традиции и недопустима унификация.

Среди тех, кто отстаивает идею «другой Европы», немало людей, полагающих, что отказ от «европейской ориентации» чреват укреплением авторитарных тенденций. Однако вряд ли настаивание на европейской принадлежности России существенно повысит шансы на демократическое развитие ее политических институтов. Между тем, все проблемы евроцентричности дискурсов об идентичности в этом случае остаются – претензию на статус «иной Европы» все равно нужно отстаивать перед «главной» Европой. Эта позиция оставляет неизменными все психологические ловушки и комплексы евроцентризма, которые уже столько лет служат источником русского ресентимента в отношении Запада.

Настроения, которые можно выразить формулой «Россия – не Европа», возобладали, пожалуй, впервые в отечественной истории. Есть основания полагать, что это – устойчивая тенденция, а не кратковременная реакция на ухудшение отношений с Западом.

Европа всегда была для России источником заимствования технологий, ориентиром при построении системы науки и образования. Кризис коммунистического проекта сделал актуальным взгляд на Европу и как на социальный и политический образец, который справедливо признавался достойным подражания, а именно – верховенство права, модель представительной демократии и социального государства. К сегодняшнему дню в России утвердился взгляд, что Запад перестал быть единственно возможным источником заимствований в научно-технической сфере, к тому же он нередко ограничивает возможности заимствования по политическим соображениям. Социальное государство демонтируется на наших глазах, и российские элиты можно обвинить разве что в том, что они выступают лучшими учениками в этом классе. А опыт развития посткоммунистических обществ показал, что стабилизация демократического устройства возможна только в тех странах, которые были приняты в «западный клуб», «демократизация» же периферийных по отношению к Западу обществ нередко становится инструментом их дестабилизации или подчинения.

Века русского евроцентризма, конечно, оставили след не только в виде ресентимента и разочарования. Россия усвоила и даже творчески развила многие элементы европейской цивилизации. Европа и Россия могут быть добрыми соседями, и сформировать новую позитивную повестку взаимоотношений. Но Европе при этом необходимо признать, что структуру диалога с Россией придется изменить. Не потому, что подмастерье выучился (или не выучился). Это уже не важно. Просто подмастерье исчезает в этом качестве из-за того, что уже не стремится быть членом гильдии и добиться ее признания. При этом не собирается претендовать на роль «учителя», как в советское время. После того, как Европа подустанет от доминирующего сегодня дискурса «варвара у ворот», ей придется расширять свой дискурсивный репертуар в отношении России.

Великодержавность и «русский вопрос»

Как выяснилось в 2014 г., убеждение, что Россия должна быть великой державой, объединило правящий слой и большинство населения. Готовность вступить в конфронтацию с Западом, продемонстрированная Путиным и его окружением, стала, помимо прочего, ответом на магистральную линию критики Кремля со стороны националистов, обвинявших верхушку в дегенерации до уровня компрадорской элиты, полностью зависимой от «западных хозяев». Выяснилось, насколько существенна тема «достоинства» и способности жестко противостоять Западу, когда он на это достоинство посягает.

Но вопрос о том, что значит быть «великой державой» сегодня, нуждается в прояснении. Вернуться в XIX век к концерту великих держав невозможно. Попытка интегрироваться в Запад с сохранением особого статуса нереалистична. Также потерпели неудачу планы России стать самостоятельным центром интеграции постсоветского пространства.

Возможным драйвером экспансии мог бы стать русский ирредентизм, «спасение» русских соотечественников за пределами современных границ России. Этот мотив отчетливо прозвучал в 2014–2015 годах. Потом Кремль перестал им оперировать не в последнюю очередь потому, что осознал, насколько трудно контролировать этнический национализм, по сути, последний невыработанный идеологический ресурс. Экспансия и ревизионизм ни в форме возрождения империи, ни в форме русской ирреденты не являются движущими силами российской политики, и не поддерживаются подавляющей частью населения. Хотя настойчивые усилия разных игроков, пытающихся сделать русский ирредентистский национализм влиятельным фактором, отчетливо прослеживаются на протяжении последних 10 лет. Нужно иметь в виду, что эмоциональные и интеллектуальные корни русского ирредентизма глубоки, они уходят в XIX век. Советская национальная политика строилась на отрицании представления о русской национальной территории, которое выстраивалось во второй половине XIX – начале ХХ века. Тогда шел процесс формирования внутри Российской империи «большой русской нации», которая включала бы всех восточных славян. Закат советского проекта реанимировал тогдашние идеи. Когда Александр Солженицын в трактате «Как нам обустроить Россию» (1990) попытался определить границы ядра, которое должно было остаться нетронутым в процессе распада СССР, в его концепции практически без изменений «проступил» тот образ русской национальной территории, что доминировал накануне Первой мировой войны.

Задача избегания рисков, связанных с новыми попытками реализации ирредентистской идеи, становится одной из ключевых как для самой России, так и для государств постсоветского пространства. Пример Украины показал, что стремление порвать политико-экономические связи с Россией, кардинально переориентироваться на другие центры влияния резко повышают опасность русского ирредентизма в странах, где имеется значительное русское население. Например, для Казахстана участие в проекте Евразийского экономического союза и предотвращение перехода власти к этническим националистам – залог территориальной целостности и сохранения северных областей, где проживает русское население. Напротив, дестабилизация Казахстана, создающая риски для этнических русских, может иметь крайне опасные политические последствия не только для него, но и для России, поставив ее перед необходимостью реагировать в ирредентистском русле.

Одним из существенных российских интеллектуальных течений ХХ века являлось евразийство, и оно неизбежно будет присутствовать в предстоящих дискуссиях. Ведь Евразия действительно становится авансценой глобальной политики, мощным центром экономического и политического развития. К сожалению, нынешний извод евразийской идеи – смесь примитивного понимания имперскости, элементов ирредентизма, агрессивного антизападничества и реакционного толкования геополитики. Между тем стране нужно нечто совсем другое – концепция созидательного действия, прежде всего геоэкономического, нацеленного на придание нового динамизма огромной территории от Европы до Юго-Восточной Азии в сотрудничестве прежде всего с Китаем, но и с другими странами региона. Такой подход может стать свежим импульсом к подъему России, и уберечь ее от соблазна заведомо ущербного реваншистского курса в Восточной Европе.

Дмитрий Тренин полагает, что Россия является великой державой «не потому, что способна контролировать других и навязывать им свои нормы, правила и решения, а благодаря высокому уровню самодостаточности и собственной устойчивости к внешнему воздействию, а также, что очень важно, благодаря принципиальной способности производить глобальные публичные блага, такие как обеспечение международной безопасности, международного правосудия и миротворческого посредничества». Подобная интерпретация показывает верное направление – отход от любой «обреченности», будь то неизбывная имперскость и, стало быть, нацеленность на бесконечный реванш и конфликт с соседями, или неизбежное встраивание в чей-то проект. Исходя из объективных параметров сегодняшнего мира, роль дееспособного «свободного агента» может оказаться привлекательной.

Дмитрий Тренин (и не только он) считает, что в России настало время для «собственно российского национального проекта XXI века»:

«Россия испытывает острую потребность в созидательном национализме, вписанном в глобальный контекст… национализме просвещенного действия, сосредоточенного на развитии России… и отвергающего самоизоляцию страны, ее противопоставление другим странам и высокомерное или враждебное отношение к другим нациям».

В этом много здравого. Прежде всего, перенос фокуса с национализма «воинского подвига», который насаждался в ХХ веке, на патриотическую мотивацию созидания в различных сферах жизни: местном самоуправлении, среднем и мелком предпринимательстве, науке, здравоохранении, образовании, охране природы. И, конечно, в утверждении правового государства как ключевой предпосылки, без которой нельзя надеяться на успех ни в какой сфере. Провал России на этом направлении – ее главная неудача за весь посткоммунистический период развития.

Но ключевой тезис – представление о «российском национальном государстве» как цели развития – вызывает возражения. Восприятие нации-государства в качестве нормы можно считать одним из примеров некритического евроцентризма современной русской политической мысли. Модель нации-государства, где лишь одна этническая группа воспринимает государство как собственное, а остальным гарантирует защиту прав меньшинств, в России неприменима. Особенности доставшегося нам советского наследия, а именно институционализация и территориальное закрепление этничности, делают невозможным построение нации-государства. Русские составляют более 80% населения, что превышает численность титульных групп во многих нациях-государствах, и русский национализм является силой, которую нельзя «растворить» в общероссийском проекте, как в рамках проекта советского. В то же время у нас есть политически мобилизованные нерусские группы, которые обладают ясно сформулированными представлениями о своем статусе как нации и о своей национальной территории, а также собственной республиканской автономией, и для них неприемлемо национальное государство, построенное исключительно вокруг русской идентичности.

Попытки создать нацию-государство в таких условиях ведут к тяжким последствиям. Политическая наука разрабатывала в последние годы модель государства-нации, в которой дизайн государственных структур должен соответствовать ситуации с двумя или более политически мобилизованными сообществами, сознающими себя как нации. Некоторые элементы этой модели могут быть применимы в России. Речь, вероятно, должна идти об ассиметричной федеративной структуре, способной сочетать русскость и российскость как два взаимодополняющих принципа.

Устойчивую модель государственного устройства России, в которой проблемы политического и гражданского участия и равенства эффективно регулируются в правовом поле, а не решаются, по преимуществу, сочетанием взаимного шантажа центра и периферии и мер ad hoc, еще предстоит создать. И здесь лишь одна из многих составляющих большого уравнения, которое должно описать отсутствующую сегодня стратегию успешного социально-экономического развития страны. Это сложная задача, и трудно предсказать, где мы найдем ответы на эти вопросы. Однако ясно, что фиксация на европейском опыте, равно как и на евроцентричном дискурсе идентичности, лишь затрудняет поиск решений.

Европа находится сегодня в таком же положении, что и Россия – и одна, и другая выступают уже не как гегемоны, но как периферийные центры силы. Прежние рецепты не работают, будущее предстоит вообразить и построить заново. Россия не стала частью Европы, современное состояние России и Европы, проблемы, перед ними стоящие, существенно различаются. Рецепты будущего развития они будут искать независимо друг от друга, и рецепты эти будут разными.

Не спешить на поезд

В ближайшие годы России предстоит решить ряд взаимосвязанных задач как внутри страны, так и в контексте позиционирования в мире. Поиск решений должен опираться на три ключевых принципа.

Во-первых, их следует вырабатывать без спешки и синдрома «уходящего поезда». Все равно не угадать, куда, собственно, «поезд» сейчас идет. Россия стоит перед серьезными вызовами, но ей не привыкать – в таком положении она оказывалась многократно и справлялась с ним.

Гегель говорил, что величие страны определяется ее способностью верно определить для себя меру. Для России это значит не только понимание ограниченности собственных возможностей (как представляется, этот урок усвоен после распада СССР), но и обратное. Противоестественно, когда держава, обладающая способностью уничтожить планету, становится жертвой панического алармизма и психологии «осажденной крепости». Важно освободиться от экзистенциальных фобий, свойственных малым восточноевропейским странам, нервозности реакций, вызываемой страхами, и начать выстраивать длительные, рассчитанные на десятилетия, стратегии самостоятельного развития.

Во-вторых, стратегии должны быть принципиально новыми. России нужно воспользоваться наметившейся тенденцией преодоления евроцентризма своей общественной мысли и воображения будущего, который доминировал со времени перестройки. Решение этой задачи предполагает достижение широкого общественного консенсуса по вопросу о базовых ценностях. Страна находится в точке, когда ни хищнический индивидуализм первых постсоветских годов, ни ненасытный потребительский раж «жирных лет» уже не доминируют в обществе. Есть запрос на восстановление общественной ткани, стабильность, и социальную защищенность. Это необходимое, хотя и недостаточное условие для того, чтобы выстроить стратегию длительного устойчивого развития. Развития, мерилом которого будет не сравнение с воображаемым европейским уровнем и образом жизни, саркастическим символом которого стал печально известный «евроремонт», но скромный достаток, дополненный доступностью сферы образования, здравоохранения и уверенностью в возможности найти работу. Нужно понять, что идейная палитра меняется повсеместно, и России пора перестать бродить в трех соснах, раз за разом воспроизводя конфликт одних и тех же догм – монетаризм против дирижизма, эффективность против справедливости и пр. Успеха в современном мире добьется тот, что предложит сбалансированный вариант конвергенции всех этих понятий.

В-третьих, принципиально важно, чтобы момент преодоления евроцентризма не превратился в «момент Данилевского», иначе говоря, не перешел в восприятие Европы как врага. Россия по своей культуре и истории не перестанет быть во многом европейской страной, без достижений европейской цивилизации, как правовое государство, уважение к правам личности, успеха добиться невозможно. Экономическое взаимодействие с Европой останется важнейшим условием развития на долгие годы вперед. К тому же Россия заинтересована в дружественном и предсказуемом соседе.

Однако тенденция к эмоциональному отчуждению присутствует в общественном пространстве, и враждебное отношение многих европейских политических сил к России или к путинскому режиму ее подпитывают. Это часть общего мотива «осажденной крепости», у которого своя богатая традиция/инерция. И многое в современных отношениях России и Запада ее усугубляет.

Отчуждение, только не эмоциональное, импульсивное, а осознанное, инструментальное, необходимо России и Европе для того, чтобы выбраться из трясины обид, ревности, необоснованных ожиданий и обманутых надежд, накопившихся за годы после холодной войны. Связям, как ни странно, требуется рационализация, невозможная без способности отстраненно взглянуть друг на друга. Разумная отстраненность способна остановить опасное скатывание к новой конфронтации.

Принципиально важно сделать все зависящее от Москвы, чтобы преодолеть истеричность атмосферы в отношениях с Западом. Следует отказаться от систематического передразнивания, троллинга Евросоюза и США, подчеркивания всеми возможными способами их неискренности и двойных стандартов. На адресатов это все равно не действует, а практика Пекина показывает, что все то же самое можно сказать намного спокойнее, демонстрируя не ревнивую психопатическую неприязнь, а уверенное в себе безразличие.

Россия должна жестко зафиксировать «красные линии», которые будут вызывать неотвратимую реакцию. Как представляется, те на Западе, кто в состоянии сделать анализ собственных ошибок, поняли, что практика 2013–2014 гг., когда Москве фактически было указано, что отношения Украины и ЕС – «не ее дело», и есть переход «красной черты».

Фирменным знаком российской политики последнего времени стала ее способность заставать всех остальных врасплох, позволяющая компенсировать ограниченность ресурсов. Неожиданные ходы Путина не раз давали существенное тактическое преимущество. Однако репутация России как непредсказуемого игрока, которая в отдельных случаях полезна, приносит и заметные издержки не только в отношениях с Западом (прежде всего США), но и на других направлениях. Так, собеседники Москвы на востоке и юге привыкли считать ее чересчур импульсивным актором, склонным к резким зигзагам, импровизациям и не любящим системной работы. При этом и в Китае, и в Индии, и особенно в Иране многие убеждены, что все азиатские направления вторичны для Москвы, а то и – хуже – не самоценны, несерьезны, инструментальны и подчинены главной цели – борьбе за благосклонность Запада.

Заработать репутацию надежного, конструктивного и долгосрочного партнера не-западного мира – насущная необходимость. В первую очередь требуется новое качество политики в Азии, где страна традиционно прежде всего искала подтверждения своей принадлежности к Европе. Задача на предстоящие годы – обрести собственную идентичность в этой части мира, понятную азиатским партнерам и независимую от состояния связей со Старым и Новым Светом. Также надо отдавать себе отчет в том, что отношения с Соединенными Штатами на обозримый период будут колебаться в диапазоне от откровенного противостояния до умеренного взаимного сдерживания. Это обусловлено и общей логикой развития, и тем, что и Россия, и США переживают сложные внутренние трансформации, а это наименее благоприятное время для выстраивания новых позитивных связей.

Азиатский вектор российской политики не должен и не будет исчерпываться Китаем, однако именно Пекин в силу растущего веса и влияния является опорным партнером к востоку от Урала. По мере нарастания взаимодействия неизбежны трения и повышение конфликтности – интересы великих держав никогда не совпадают в полной мере, а глубокое понимание друг друга и, соответственно, умение преодолевать противоречия (в том числе и возникающие в процессе неизбежной экономической конкуренции) с минимальными потерями еще только предстоит наработать. Подготовке и совершенствованию кадров, которые обеспечивали бы процесс взаимной «притирки», следует уделить особое внимание и ресурсы.

Умение правильно понимать Азию и эффективно с ней работать становится важным преимуществом в глобальной конкуренции. Это же будет способствовать формированию сбалансированной самоидентификации самой России, преодолению упомянутой выше психологической зацикленности на Западе, убеждения, что адекватное взаимопонимания возможно только при наличии общих культурных корней. Пока получается наоборот – побеги от одного корня проросли в столь разных направлениях, что наличие совместной предыстории скорее сбивает с толку, чем помогает понять друг друга.

В условиях глобальной непредсказуемости мало что ценится столь же высоко, как свобода маневра. Как самая большая страна мира, расположенная на стыке большинства судьбоносных процессов, Россия сталкивается с многочисленными вызовами по всему периметру границ. И заинтересована во взаимодействии с самыми разными партнерами по противодействию этим вызовам. Уход от евроцентризма, минимизация конфликтов с соседями, поиск оптимальной комбинации отношений для каждой конкретной проблемы – это если и не модель развития на XXI век, то способ с наименьшими потерями пережить предстоящие катаклизмы и приготовиться к более упорядоченной фазе мировой истории, которая обязательно наступит после начинающегося переходного периода.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 ноября 2016 > № 1998989 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 24 ноября 2016 > № 1982546 Федор Лукьянов

В последнее время религиозная тематика присутствует на лентах мировых информационных агентств ежедневно. Означает ли это, что западный секулярный проект вытеснения религии из общественного пространства в сферу частной жизни терпит фиаско под напором политического ислама? Почему на фоне глобализации все больше стран сталкиваются с проблемой этнорелигиозной самоидентификации? На эти и другие вопросы, связанные с ролью религиозного фактора в современной мировой политике, РИА Новости ответил председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике, главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов. Беседовала Марина Борисова.

- Федор Александрович, как получилось, что в XXI веке именно ислам стал фактором, определяющим глобальную политическую повестку дня?

— Выход политического ислама на международную арену связывают с исламской революцией в Иране и советским вторжением в Афганистан, которое катализировало этот процесс. А его влияние резко усилилось после окончания холодной войны. Пока она шла, национально-освободительные движения, как правило, брали на вооружение антиимпериалистические и левые лозунги. Когда же коммунистический лагерь вместе с Советским Союзом рухнул в пропасть, они зависли, а потом постепенно все больше стали принимать религиозную и в первую очередь исламскую форму.

Тут дело даже не в отторжении секулярных проектов — не думаю, что в Африке режимы каких-нибудь Мобуту были секулярными: они были просто бандитскими, неэффективными, грабительскими, но до поры до времени опирались кто на Запад, кто на Советский Союз. А когда идеологического противостояния не стало, естественной альтернативой показалось объявить, что до сих пор их угнетали безбожники — не важно, коммунисты или империалисты. Ответ должен был быть, во-первых, массовым, во-вторых, морально чистым — отсюда и идея возвращения к "золотой ветви ислама".

А вот будет ли рост активности политического и неполитического ислама стимулом к тому, что этот ответ будет действительно религиозным, пока не ясно.

- Кажется, в Европе, где стремительно разрастаются мусульманские анклавы, логично было бы противопоставить этой религиозно окрашенной силе свою, тоже религиозно окрашенную силу. Почему же Европа предпочитает отказываться от своей христианской самоидентификации?

— Они просто мыслят в совершенно другой парадигме. На рубеже 1980-90-х годов там появилось что-то вроде "светской религии", вдохновляемой красивой идеей перехода Европы на следующий уровень интеграции. Это очень либеральная картина, в которой экономика, безусловно, важнее политики, а общегуманитарные ценности заведомо превалируют над национальными и религиозными. Именно на базе этих идей и образовался в феврале 1992 года Европейский союз как следующая фаза Европейского экономического сообщества.

Все это и создало картину некоего нового мира, где все различия не принципиальны: с устранением границ государств и экономических барьеров мир и культурно будет выравниваться, становясь все более однородным. Отсюда идея мультикультурализма, с которой ничего не вышло, потому что никто не знал, как на практике создать так называемую европейскую идентичность, для которой "нет ни эллина, ни иудея", ни немца, а есть европейцы, которыми могут стать и марокканец, родившийся в Голландии, и этнический турок, живущий в Германии, и вообще кто угодно. Зато началось нечто прямо противоположное: в условиях наступающей — отчасти навязываемой — глобализации люди стали пытаться хоть за что-то зацепиться.

Но идея, что на религиозно окрашенное движение может быть только религиозно окрашенный ответ в современных европейских условиях, — катастрофа. Это крах всего. Это внутригосударственные войны. Как иначе можно религиозно ответить в Бельгии или во Франции при нынешней доле мусульманского населения и его нынешнем позиционировании там? Крестными ходами? Даже если представить себе, что христианская часть населения вдруг поймет, что в этом спасение – это путь к острейшему внутреннему конфликту, к которому никто не готов. Не говоря уже о том, что секуляризация в Европе зашла очень далеко и "светская либеральная религия" там сильно укоренилась.

- Как говорят богословы, Европа — единственное место, где эта "религия" победила.

— Помните первый скандал из-за карикатур на пророка в датской газете? В 2004 году, слава богу, обошлось без смертоубийства, но именно тогда обозначились стороны противостояния: с одной стороны люди, которые говорят, что это недопустимо, потому что это — святыня, которую нельзя оскорблять, с другой стороны — европейцы, заявляющие: а для нас свято право издеваться там над чем угодно, потому что это тоже часть нашей идентичности. Тогда обошлись митингами и сжиганием флагов у датских посольств. В 2015-м году это вылилось в расправу над Charlie Hebdo.

И хотя сегодня в той же Германии уже есть христианско-фундаменталистское движение Pegida, призывающее к освобождению засилья "бусурман", в целом Европа не готова к религиозному ответу.

А между тем в разных европейских странах появились мусульманские анклавы, где уже проще узаконить шариат, чем пытаться навязать местное право. В Англии, где их особенно много, даже архиепископ Кентерберийский как-то написал большую статью о том, что, мол, пусть они уже там живут как хотят. И это, конечно, мина, которая неизвестно, когда взорвется в силу неуправляемости этих процессов.

Надо иметь в виду, что политический ландшафт Европы может измениться, причем весьма серьезно. Идея универсализма, на которой строилась вся политика после холодной войны, в самых разных сферах отступает под напором того, как на проблемы, связанные с глобализацией, реагирует растущая часть населения. Крен в сторону суверенизации явный — и в экономике, и в политике. А это влечет за собой и идеологические изменения, неизбежный подъем национальных чувств, а значит и более высокий интерес к религиям как традиционной части национальной идентичности. Если нынешняя тенденция (Брекзит, Трамп и т.д.) сохранится, а она, похоже, весьма стабильна, то года через два Старый Свет будет выглядеть иначе.

- Разве Еврокомиссия не видит проблем?

— Еврокомиссия вполне способна предписывать кривизну огурцов и размер яблок, но ей никогда не удавалось сформулировать единые принципы миграционной политики — хотя, казалось бы, это жизненно необходимо.

Сейчас от того, каким образом будет дальше решаться миграционный вопрос в Европе, зависит вообще судьба интеграции. Тут два пути: или все-таки какой-то мощный общеевропейский прорыв в сторону общей политики — как принимать беженцев, как их депортировать и так далее – может послужить катализатором некоего переустройства Евросоюза на новых принципах, или европейцы решат: нет, мы ничего вместе сделать не можем, поэтому австрийцы пусть решают сами, венгры – сами… Вы стену строите? А вы автоматчиков ставите? Ну что ж… И это может экстраполироваться на все остальное. Потому что если здесь мы отвечаем сами, то чего ради по другим вопросам делегировать решения кому-то еще?

К религии это имеет прямое отношение, потому что — хоть это и неполиткорректно — проблема исходит от мусульман. В той же Франции с выходцами из черной Африки гораздо меньше головной боли, они-то как раз интегрируются гораздо лучше, чем носители ислама, причем не только в первом поколении – среди них есть люди, родившиеся во Франции, имеющие французский паспорт, и при этом не соотносящие себя с французским обществом.

- Но западный мир — не только Европа, это еще и США, где 40% населения идентифицируют себя по религиозному признаку. Судя по американской блогосфере, там за последний год сильно активизировались христиане, хотя блогосфера — не всегда достоверный индикатор.

— Да, действительно, Америка — страна, построенная с самого начала на религиозных ценностях. Собственно, туда и ехали люди, которых за их веру притесняли в Европе, и они ехали в Новый Свет, чтобы строить новый мир на основе своих идеалов. Но это не просто религиозная страна, а именно страна религиозной свободы. И американские христиане — совсем не то, что христиане в России или во Франции. Потому что там множество конгрегаций и совершенно разные церкви. Помните, несколько лет назад какой-то безумный пастор из Флориды сжег Коран в знак протеста? Представители государства тогда говорили: "Это полный идиотизм, но мы ничего не можем сделать — это его право". Потом выяснилось, что у этого пастора человек 17 последователей, но тем не менее он — официальный представитель своей "церкви".

То есть Америка, с одной стороны, государство, в которое изначально внедрен религиозный компонент, а с другой — абсолютно секулярное: там религий сколько хочешь и все они на равных: нет не то что государственной церкви, но даже такой, которая просто доминировала бы.

То, что там сейчас происходит христианский подъем, связано прежде всего с тем, что объясняет "феномен Трампа". Белые англосаксы, которые пока еще в большинстве, начинают чувствовать себя угнетаемыми в этом новом мире, где разных меньшинств становится все больше и в совокупности они уже перевешивают, потому что принципы политкорректности требуют, чтобы их интересы учитывались в первую очередь. Вот они и голосуют за людей типа Трампа, который говорит: "А какого черта? Почему нас забыли? Это все ваша хваленая глобализация…" Сенсационный результат выборов в Америке показал, что тех, кто считает себя забытыми, гораздо больше, чем думали.

С этим, думаю, связано и религиозное оживление. Люди, которые чувствуют свою реальную или мнимую уязвимость перед лицом всех этих меньшинств, хватаются в том числе и за религиозную идентичность, тем более что в Америке, в силу ее религиозной свободы, гораздо больше, чем в Европе или России, воинственных радикальных христианских течений.

Можно ли ожидать, что эта риторическая воинственность перейдет в воинственность практическую, не знаю. Пока трудно сказать.

- А чем объяснить то, что руководство Украины в последнее время активно разыгрывает тему церковного раскола в своих внешнеполитических играх?

— Ну здесь как раз все понятно. Cейчас Украина второй раз после 1991-го года предпринимает попытку мощным рывком создать дееспособное национальное государство. В начале 90-х из этого мало что получилось, и все как-то притихло. И, может быть, если бы удалось удерживать статус-кво, со временем привыкание к украинской государственности произошло бы даже у тех, кто первоначально не очень ее приветствовал.

Но само качество управления государством оказалось крайне низким — запустить саморазвитие не удалось, поэтому была предпринята попытка все-таки попытаться рывком поставить страну на те рельсы, которые до этого вроде бы успешно привели Польшу, Чехию, Словению и даже Болгарию в Европейский союз. В этих условиях раз государство проводит сознательную антироссийскую политику, то и православной церкви на Украине противоестественно быть частью российской церкви. В этом смысле попытка создать национальную автокефальную церковь политически понятна.

- То есть официальный Киев будет продолжать эксплуатировать эту тему?

— На мой взгляд, Русской православной церкви на Украине предстоят очень тяжелые катаклизмы. Постепенная утрата там позиций Московского патриархата, по-видимому, весьма вероятна.

Ведь в отличие от католической церкви, которая не привязана ни к какому конкретному государству, Русская православная церковь как раз привязана к государству, которое — хотим мы этого или нет, справедливо или нет — всегда будет восприниматься на этой территории как носитель имперских амбиций.

- Получается, Украину подталкивают к своеобразной религиозной войне?

— Ну, к счастью, Украина все-таки светское государство, и это скорее политические игры, а не движение масс. Так что я бы все-таки не называл это религиозной войной в классическом понимании. Но то, что это становится одним из компонентов политической борьбы, бесспорно. И при определенных обстоятельствах он вполне может выйти на первый план. Ведь и в Югославии в начале 90-х война уж никак не была религиозной. Но очень быстро религиозный фактор стал определяющим маркером: воюющие разделились на мусульман, католиков и православных. Хотя начиналось все совершенно по другим причинам.

- А может, все демарши властей против УПЦ МП связаны с тем, что другие раздражители, настраивающие украинцев против "москалей", уже приелись и не работают?

— Украинская политика — это вообще особый случай. Там хватаются за все рычажки, которые, как они считают, могут содействовать достижению их цели. И раз в их интересах представлять Русскую православную церковь инструментом политической экспансии Москвы, они будут продолжать это делать. И на Западе это с удовольствием примут. Но тут снова стоит сделать оговорку. Происходящие в США и Европе изменения не способствуют тому, чтобы интерес к Украине там рос, скорее наоборот. А без внешней подпитки, не только материальной, но и своего рода духовной, идейной, подогревающей надежду на светлое европейское будущее, украинское государство, и так весьма проблемное, может начать испытывать фатальные трудности с целеполаганием. Если нет ясной и четкой перспективы вхождения в европейский мир, а он сейчас сам в ступоре, скомкивается все направление движения.

- В последнее время патриарх Кирилл заметно активизировался на международной арене. Влияют ли такие события, как его встреча с папой или попытки собрать Всеправославный собор, на международную политическую повестку дня?

— Ну патриарх не сейчас активизировался. Вскоре после того, как он возглавил церковь, последовал его визит в Киев — очень яркий и многообещающий, хотя было это во времена Ющенко и межгосударственные отношения были отвратительные. Он тогда очень умело нашел способ, не ставя под сомнение и даже подчеркивая политическую суверенность Украины, сделать акцент на религиозной общности. Тогда казалось, что как раз он может сыграть ту роль, с которой государство не очень справляется. Не получилось.

Сейчас, я думаю, переоценивать роль церковных контактов не стоит. Хотя они, безусловно, могут быть инструментом международной политики. И встреча папы с патриархом — очень важный шаг.

И хотя католическая церковь, особенно при нынешнем папе, явно больше готова адаптироваться к современным либеральным реалиям, чем православная, все-таки и та и другая стоят на классических консервативных позициях, и в этом плане опора на отношения с католической церковью важна. Но я бы не сказал, что сегодня это является приоритетным направлением.

- Почему?

— Не нужно забывать, что огромная часть мира — и в первую очередь Китай, Япония и Корея — страны, если так можно сказать, арелигиозные, религии там не более чем красивые церемонии и аксессуары. Хотя ислам — в частности, в проблеме уйгурского сепаратизма — и там присутствует как политический фактор.

Так что в общепланетарном масштабе не думаю, что мы имеем дело с возрождением политической роли религий. Хотя если брать точки наибольшего напряжения, такие как Ближний Восток или Европа, там да.

- Насколько вообще личные религиозные убеждения политиков первого эшелона оказывают влияние на принятие ими решений?

— Пока ярко выраженных крупных лидеров, руководствующихся религиозными убеждениями, не видно. И хотя в Америке принято каждую речь завершать словами God bless you, это вовсе не означает, что тем или иным американским президентом движет вера. В Европе тоже явно нет таких людей. Да и у нашего президента я пока тоже не вижу, чтобы его религиозные убеждения определяли принимаемые им решения.

- А Эрдоган?

— Вот разве что Эрдоган. Как говорят, он считает, что его взлет и успехи – все это по воле Аллаха. Может, он и не сверяет все свои решения с Кораном, но то, что он черпает уверенность в себе именно в религиозности, это да. С такими лидерами трудно иметь дело: не знаешь, что ему в следующий раз покажется волей Божией.

Но если поскрести, скажем, теократический Иран, где правит верховный религиозный лидер, политика окажется предельно прагматичной. Она там скорее националистическая, чем религиозная.

Так что в политике религиозный фактор пока, на мой взгляд, не является определяющим нигде в мире, хотя и присутствует во все большей степени.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 24 ноября 2016 > № 1982546 Федор Лукьянов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 3 ноября 2016 > № 1955952 Федор Лукьянов

И не друг, и не враг

Федор Лукьянов о российско-американских отношениях после президентских выборов

Шоу завершается. Через шесть дней мир, скорее всего, будет уже знать имя нового президента Соединенных Штатов Америки. Конечно, после свистопляски-2016, которая опровергла все мыслимые прогнозы и сохраняла напряжение до последних дней, исключать не приходится уже ничего. Ни повторения бесконечных пересчетов а ля Буш-Гор 2000 года, ни, прости Господи, «майдана» на вашингтонской Пенсильвания-авеню.

Но все-таки вероятнее штатное завершение выборов, которое, правда, принесет Америке главу государства, оплеванного за время кампании с ног до головы и отвергаемого едва ли не половиной населения (если посмотреть на антирейтинги). Так что политический кризис с подведением итогов не завершится, а перейдет в следующую фазу, ведь ни один из претендентов не имеет представления, что с ним делать.

Россия нежданно оказалась в центре этой кампании, что по-своему закономерно. Выборы-2016 завершают целый этап американской политической истории, который начался в 1992-м, после распада СССР. Тогда исчезновение системного оппонента в Кремле открыло путь к доминированию США в мире, что имело очень обширные последствия для внешне- и внутриполитического курса Соединенных Штатов, эти два направления не только изменились, но и больше, чем когда-либо, переплелись.

В глобальной международной системе, получившей мощный импульс после краха Советского Союза, действия страны на международной арене и положение внутри нее неразрывно связаны. И это наглядно проявилось как раз на данных выборах, где хаос в обеих партиях связан с подъемом сил, недовольных воздействием глобальной экономики. Символично, что смена парадигмы совпадает с возвращением фактора Москвы, пусть и совсем иначе, чем три десятилетия назад.

Мировая ситуация меняется не из-за того, что Россия ведет себя иначе, но поведение России – катализатор и яркая примета изменений.

Минувшая кампания встряхнула российско-американские связи. Гадать, какими они будут впредь, – бессмысленно, тем более пока неизвестно имя главы государства. Но вне зависимости от фамилии будущего «капитана», отношения довольно парадоксальны. С одной стороны – они крайне персонифицированы, степень перехода на личности беспрецедентна. С другой – траектория отношений на самом деле мало зависит от личностей, поскольку на разных исторических стадиях они постоянно воспроизводят одни и те же повторяющиеся циклы.

Нынешний конфликт между Россией и Западом – логическое продолжение попытки резкого сближения, исторически беспрецедентного по своей глубине, что была предпринята после холодной войны.

Тогда предполагалось, что Россия тем или иным образом станет частью некоего западного, американо-центричного проекта, хотя четкой схемы этой интеграции никогда не было. Такая попытка не удалась (о причинах написаны уже километры текстов и будет написано никак не меньше), и маятник пошел в противоположном направлении – столь же далеко, как он до этого зашел в сторону кооперации. Неизбежно и обратное движение, вероятно, с уменьшающейся амплитудой.

Вообще, Москва и Вашингтон примерно с пятидесятых годов следуют одним маршрутом, фазы обострений и разрядок последовательно сменяют друг друга. В ходе этого размеренного раскачивания произошел идеологический слом, прекратилось соперничество идейных моделей, однако цикличность не сбилась. Соответственно, резонно предположить, что связана она с некими постоянными системными обстоятельствами, стратегическими параметрами России и Америки. Не хочется без нужды рассуждать насчет континентальных и морских держав, Евразии и Океании, однако без геополитической классики не обойдешься.

Ну и, конечно, фактор ядерного оружия, наличие у России и США возможности физически уничтожить друг друга и весь мир фиксируют особый тип конфронтации. Сколько ни говорили за 25 лет о том, что ядерное сдерживание устарело и уже не играет прежней роли, сама сущность огромных ядерных арсеналов вернула к тому же набору проблем, что в пятидесятые – восьмидесятые.

Так же, как предыдущая фаза и попытка сближения (после холодной войны) были связаны с определенным устройством мира (моноцентричным), куда Россия предполагала встроиться, теперь перспективы отношений куда больше, чем от личности президента, зависят от того, каким станет общее распределение влияния и возможностей в мире. Иными словами, кто бы ни работал в Кремле и Белом доме, российско-американские отношения в значительной степени определяются не факторами двустороннего характера, а тем, как пойдет формирование нового мирового порядка.

Роль Китая и динамика изменений в АТР, события внутри Европейского союза, ситуация на Ближнем Востоке – все это для России и США не просто контекст, а решающие обстоятельства. Они могут резко усугубить взаимную подозрительность и соперничество (например, дальнейшая эрозия европейского проекта с новым нарастанием конфликтов на европейской периферии), еще более ярко подчеркнуть наличие общих источников опасности (продолжение обвала Ближнего Востока) или вообще сдвинуть центр противостояния (эскалация между Соединенными Штатами и КНР на Тихом океане).

В каждом из этих случаев Москве и Вашингтону придется формулировать, кем они друг друга считают, причем универсальное отношение – или друг, или враг – работать не будет. В том мире, который возникает, тесное партнерство едва ли не неизбежно сочетается с острым отторжением, и этим клубком чувств и намерений как-то надо управлять.

Само по себе негативное взаимное восприятие Москвы и Вашингтона, резко усугубившееся в последние месяцы, вполне способно при этом «застрять» в фазе, которая воспроизводит тип холодной войны. Но по сути это будет либо непреодоленная инерция, либо желание закамуфлировать неспособность найти ответы на реальные проблемы обозначением привычного противника.

Характер международной среды сегодня настолько иной, чем в предшествующие десятилетия, что модели второй половины ХХ века, включая и практические способы снижения рисков противостояния, действовать не будут. И это несет дополнительные угрозы необязательного и непреднамеренного срыва в конфликт.

Ни при каком исходе выборов в Соединенных Штатах качественных изменений в отношениях с Москвой не предвидится. Разве что возможен эффект неоправдавшихся ожиданий – позитивный или негативный.

В случае успеха Хиллари Клинтон – в положительную сторону. Ее считают настолько антироссийской, что некоторая умеренность станет большим приятным сюрпризом. Исключать этого не надо, ведь помимо всего прочего Хиллари всей своей биографией доказала способность к оппортунистическому подходу, если она видит выгоду для себя. «Химии» между ней и Владимиром Путиным мы не дождемся, но многообразный опыт последних лет не подтверждает решающую роль личных симпатий для успеха межгосударственных отношений. Важнее способность к откровенности.

В случае Трампа – напротив, станет понятно, что реализовать желание улучшить отношения с Кремлем ему не удастся по причинам как раз таки системного характера. Трамп постоянно повторяет, что он умеет «заключать более выгодные сделки», чем Обама и вообще кто бы то ни было, мол, у него огромный опыт бизнесмена. Как раз это и может стать ловушкой, ибо миллиардер быстро обнаружит, что между рынком недвижимости и политическими коллизиями есть немалая разница.

Во-первых, не все может стать предметом деловых переговоров. Во-вторых, в бизнесе после неудачной попытки договориться партнеры просто теряют интерес друг к другу и обращаются каждый к другим темам, либо предпринимается, например, попытка недружественного слияния/поглощения. В политике не получится ни то, ни другое, первый вариант просто невозможен, второй означает войну.

Ну и любому президенту стоит пожелать хладнокровия и сдержанности в риторике, что стало теперь в американской политике настоящей редкостью. Трансформация модели мироустройства только начинается, пока что, и кампания-2016 это наглядно продемонстрировала, мир успешно доказал дисфункцию прежней модели, какой будет новая – предстоит узнать уже при других лидерах.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 3 ноября 2016 > № 1955952 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 сентября 2016 > № 1895133 Федор Лукьянов

У Трампа глаза велики. «Кандидат Кремля» на американских выборах

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», профессор-исследователь НИУ ВШЭ, научный директор Международного дискуссионного клуба "Валдай"

В США выбирают роль страны в грядущем мире. Кто бы ни победил сейчас, переходный период в Америке продолжится

С миром действительно что-то не то. Мог кто-то еще несколько месяцев назад вообразить, что на президентских выборах в США появится «кандидат Кремля»? И все наперебой станут обсуждать российское вмешательство в американский избирательный процесс?

Нынешние выборы — генеральная репетиция, но в фарсовом жанре, действительно судьбоносного решения о роли Америки в грядущем мире. Претенденты представляют полярные позиции. Хиллари Клинтон — вера 1990-х в то, что Соединенные Штаты вправе, могут и должны обустроить мир в соответствии со своими представлениями. Дональд Трамп — современная инкарнация изоляционизма, имеющего давние традиции в американской истории. Международная среда кардинально меняется, и США неизбежно придется к ней адаптироваться.

Фарсовость же идущего представления — в исполнителях главных ролей. Хиллари — утрированное амплуа потомственной партийной аристократии, которая всю жизнь мучительно шла к власти, а теперь изо всех сил давит из себя сопереживание чаяниям простых людей, но опасается услышать хрестоматийное «Не верю!». Трамп — человек-скандал, отвергающий политику как профессию и превращающий ее в интуитивное шоу на уровне не самого продвинутого обывателя. Неслучайно антирейтинги обоих претендентов почти равны и двукратно превышают цифры их популярности.

К тому же оба фаворита весьма немолоды, так что увидеть в них тех, кто поведет нацию в будущее, никак не удается. Апеллируют оба к прошлому, хотя разному.

2020 год, вероятнее всего, станет «премьерой». Кто бы ни победил сейчас, переходный период, который начался при Бараке Обаме, продолжится. Первый чернокожий президент начал отход от догм «незаменимой державы»(формулировка Мадлен Олбрайт) к более сдержанному поведению. В случае победы Хиллари вероятен краткий рецидив мышления «сразу после холодной войны», но без шанса восстановить прежний статус. Успех Трампа потрясет основы и вызовет серьезный политический кризис Америки. И на следующих выборах общественно-политическая система должна вытолкнуть на авансцену политиков другого поколения.

Российский фактор — отдельный феномен. Трамп — олицетворение страхов американского истеблишмента перед собственным обществом. Путин — квинтэссенция пугающих глобальных перемен, которые движутся совсем не в либеральном направлении. Неудивительно, что они «нашли друг друга» в сознании западной элиты, превратившись в единый образ врага. Парадоксально, что Путин становится, по крайней мере для Запада, отражением того самого глобального бунта, который ему как консерватору должен глубоко претить. Но чего только не увидишь в мире, потерявшем на время системообразующий стержень.

США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 сентября 2016 > № 1895133 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892028 Федор Лукьянов

Классическая комедия в декорациях постмодерна

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме: Избирательная кампания в Соединенных Штатах – это всегда представление, за которым следит весь мир. Но такого спектакля, как в этом году, не было давно.

Избирательная кампания в Соединенных Штатах – это всегда представление, за которым следит весь мир. Но такого спектакля, как в этом году, не было давно. Во-первых, сами типажи – как будто бы кто-то решил вернуть амплуа классической комедии, но в духе времени превратил их в гибриды. В результате простак с чертами злодея сражается с резонером, который (в нашем случае – которая) пытается изобразить инженю. И все это не в респектабельном театре, а в веселом, но малоуправляемом балагане. Во-вторых, сюжет пьесы отличается от тех, к которым привыкли за прежние годы. И интрига лихо закручена, и финал вдруг кажется куда более открытым, чем прежде.

Выбирают не просто очередного хозяина Белого дома, нынешние выборы – по сути референдум об отношении к консенсусу относительно места США в мире, который царил с середины прошлого века. Так полагает Дмитрий Суслов и подчеркивает: кто бы ни победил, возврата к прежнему нет. Нынешнее голосование открывает новую эпоху. Иван Сафранчук нашел неожиданный образ для современной Америки – Сизиф, который сам обрек себя не бесконечное вкатывание в гору гигантской глыбы. Максим Сучков размышляет, каким может стать президентство Хиллари Клинтон и приходит к выводу: граду и миру предложат квинтэссенцию всего того, что Америка делала после холодной войны. О взглядах Дональда Трампа говорит он сам – с любезного разрешения издателей мы публикуем отрывок из книги кандидата.

Фрэнсис Фукуяма, который в последние годы был довольно мрачно настроен относительно состояния своей страны, считает политический кризис очистительным. Абсурд кампании-2016 показал, говорит он, что американское общество намного более живое и заинтересованное, чем его элита. Значит элита неизбежно сменится. Результаты недавнего опроса, согласно которым около 60% американцев вообще не хотят делать выбор из предлагаемой им пары, подтверждают ожидания автора.

Джон Миршаймер и Стивен Уолт фактически излагают те принципы внешней политики, которые мог бы провозгласить Трамп, будь он сведущ в теории международных отношений. Видные ученые призывают Соединенные Штаты прекратить повсеместно вмешиваться, позволив остальным странам соперничать и тем самым уравновешивать друг друга. Чез Фриман советует американцам открыть глаза на реальность и понять, что силой держать мир в подчинении больше не получится. Сэм Чарап и Джереми Шапиро указывают на главный изъян политики Обамы в отношении России. Не желая идти на конфронтацию, он в то же время уклонялся от предметного обсуждения главного вопроса – об устройстве Европы и Евразии, который является судьбоносным для Москвы.

Международный уклон нетипичен для американских президентских гонок, но сейчас он несомненен. В кампании вдруг обнаружился «кандидат Кремля», а Китай всплывает регулярно по разным темам. Василий Кашин полагает, что американо-китайские отношения обречены на обострение – цифры товарооборота и накопленных прямых иностранных инвестиций не должны вводить в заблуждение. Виталий Воробьёв считает, что США будут стараться втянуть КНР в разнообразные конфликты в Тихоокеанском регионе, и тем важнее для Пекина евразийское направление. Кевин Радд широкими мазками набрасывает картину новой региональной системы в АТР, которая включала бы всех. А Лоуренс Саммерс и Кишоре Мабубани и вовсе считают, что, вопреки мрачным пророчествам, мир переживает не конфликт, а слияние цивилизаций, и Азия – в центре этого процесса.

Министр энергетики России Александр Новак описывает приоритеты и возможности нашей страны в сфере международного энергетического сотрудничества, одного из неизбежных приоритетов. Александр Горелик предваряет финальный забег претендентов на должность генерального секретаря ООН, рассуждая, что может, а чего не может сегодня самая большая глобальная организация. Тома Флиши де Ла Невилль копает глубже. Он предвидит скорую смену даже не элит, а базового подхода к мироустройству – технократический взгляд себя дискредитировал.

В следующем номере мы намерены обратиться к важной дате – 25 лет после распада СССР. Впрочем, нас будет интересовать не прошлое, а будущее, ведь процессы, запущенные тогда, далеки от завершения.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892028 Федор Лукьянов


США. Евросоюз. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > vestikavkaza.ru, 26 августа 2016 > № 1870842 Федор Лукьянов

Федор Лукьянов: "Запад готов к отмене санкций, но не к признанию Крыма"

Основная тема повестки дня отношений России и Запада двух последних лет - проблема признания Крыма российским и введение санкций за вхождение Крыма в состав России - в 2016 году ушла на второй план в связи с началом координированной борьбы с террористическим группировками на территории Сирии. Мир постепенно привыкает к тому, что Крым интегрирован в российское государство, и острота полемики в этом направлении сходит на нет. О том, насколько реальны перспективы официально признания Крыма российским и снятия антироссийских санкций, "Вестник Кавказа" побеседовал с главным редактором журнала "Россия в глобальной политике" Федором Лукьяновым.

- Насколько далеко сегодня зашел Запад по пути готовности признать Крым российским и отменить антироссийские санкции?

- Говорить о готовности признать Крым российским на Западе пока рано. Об этом было одно или два региональных заявлений, на уровне земель и провинций. Парламенты Франции и Италии приняли резолюции о необходимости прекращения санкционной политики, а не о признании Крыма, причем речь шла о более поздних пакетах санкций, введенных не после присоединения Крыма, а после начала конфликта на востоке Украины. Еще нет серьезных политиков на Западе, которые ставили бы вопрос о признании Крыма российским, и по санкциям, введенным именно за присоединение Крыма, никаких изменений не предвидится (хотя они, в большей степени, символические, либо касаются жителей Крыма, что, конечно, является абсолютным нарушением всех морально-нравственных норм).

Реально на повестке дня сегодня более-менее перспективное обсуждение снятия санкций, которые вводились в связи с войной на востоке Украины и сбитым малазийским "Боингом". Возможно, ситуация постепенно движется к отмене этих ограничений, однако они находятся на совершенно другом уровне принятия решений – на уровне исполнительных властей отдельных государств, которые, соответственно, будут влиять на решения в Брюсселе. Крыма это не касается, то есть если санкции и будут отменять, то не крымские.

- Как скоро Запад может пойти на отмену антироссийских санкций?

- Когда начнется отмена санкций, случится ли это, как некоторые ожидают, в конце этого и начале следующего года или позже – зависит от конъюнктуры, от того, что будет происходить на востоке Украины. Речь, разумеется, о европейских санкциях, об американских пока говорить нет смысла: думаю, шансов на отмену санкций США нет. Во-первых, на Западе считается, что для этого нет оснований, во-вторых, для них сейчас это вообще не самая основная тема. Сдвиги возможны после выборов, если президентом станет Дональд Трамп – хотя я бы не переоценивал его фигуру и не переносил текущую риторику на то, что он будет делать как президент впоследствии. Кроме того, на мой взгляд, вероятность его победы невелика, а приход Хиллари Клинтон означает не только продление нынешних санкций, но и существенную вероятность введения новых.

- Насколько в целом для Запада сегодня актуальная крымско-санкционная тематика?

- В отношениях России и Запада на первом месте сегодня стоит, конечно, Сирия. Сирийский конфликт является высшим вопросом в иерархии приоритетов и американских, и европейских, поскольку сейчас он тесно связан с миграционным кризисом в Европе. Украинская тема "съехала" вниз, так что какого-либо обострения на украинском направлении ждать не приходится. Текущие санкции, как я уже говорил, не отменят, а новые не будут вводиться, если не произойдет, конечно, каких-либо катаклизмов. Де-факто все уже понимают, что Крым плотно интегрирован в состав России, и с этим, скорее всего, уже ничего не сделаешь – но де-юре этого никто не признает еще долгое время, причем не только Запад, но и Восток. Формально, юридически ни Китай, ни Индия, ни Иран, ни другие страны не признают Крым российским. В итоге, я думаю, никаких сдвигов быть не должно.

США. Евросоюз. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > vestikavkaza.ru, 26 августа 2016 > № 1870842 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июля 2016 > № 1850850 Федор Лукьянов

Старые угрозы на новый лад

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме: Жизнь не дает скучать. Почти никем не ожидавшийся результат референдума в Великобритании еще раз напомнил, что на Земле не осталось зон, где политика предсказуема. Теперь все затаив дыхание ждут исхода президентских выборов в США, где, как все полагают, Дональд Трамп просто не может выиграть. Полагают, но теперь уже не очень доверяют собственной уверенности…

Жизнь не дает скучать. Почти никем не ожидавшийся результат референдума в Великобритании еще раз напомнил, что на Земле не осталось зон, где политика предсказуема. Теперь все затаив дыхание ждут исхода президентских выборов в США, где, как все полагают, Дональд Трамп просто не может выиграть. Полагают, но теперь уже не очень доверяют собственной уверенности…

Мир вступил в период перекройки привычного ландшафта. А это значит, что не только появляются новые риски, но и возвращаются старые, казалось, уже преодоленные. Майкл Кофман и Андрей Сушенцов пишут о том, что опасность военного столкновения крупных держав, а она считалась еще недавно практически исключенной, вновь стоит воспринимать всерьез. Сергей Караганов вспоминает события последней четверти прошлого века и выражает тревогу, что сегодня у многих есть желание еще раз разыграть сценарий системной военно-политической конфронтации в Европе. Павел Гудев разбирает нашумевший случай с пролетом российского самолета над американским эсминцем Donald Cook и видит угрозу неконтролируемой эскалации подобных инцидентов. Стивен Коткин считает, что Россия является заложником проклятия собственной геополитики – она все время пытается воспроизвести одну и ту же парадигму, в результате ходит по кругу, постепенно слабея.

Стивен Брукс и Уильям Уолфорт обращаются к другому очагу напряженности – американо-китайскому соперничеству. Авторы не сомневаются, что у Китая нет шансов по-настоящему бросить вызов США, во всяком случае – в обозримой перспективе. Они призывают американское руководство не нервничать и вести себя сдержанно, понимая свое стратегическое превосходство. Тимофей Бордачёв рассуждает о перспективах тесного союза между Россией и КНР. Он приходит к выводу, что альянс практически невозможен на антиамериканской основе, однако не исключает отношений нового типа – на почве необходимости решать острую совместную проблему.

В эпохи неопределенности стабильность зависит от того, насколько широка и прочна признанная всеми правовая база. Теме современного состояния международного права посвящен большой блок этого номера. Александр Филиппов поднимает вопрос о легитимности – как ее понимают в России и на Западе. Рейн Мюллерсон напоминает, что право работает только тогда, когда в международных отношениях есть баланс или хотя бы желание к нему идти. Кира Сазонова отвечает критикам системы международного права – его слабости обличали всегда, но оно пережило все нападки и остается единственным солидным фундаментом взаимоотношений. Алексей Клишин затрагивает деликатный вопрос равновесия национального и наднационального в правовых системах и практиках. А Хосе Кабранес осуждает Соединенные Штаты за попытки использовать собственную систему правосудия для решения внешнеполитических задач.

Помимо сдвигов политических и правовых, завершается долгий цикл мирового экономического развития, считает Александр Лосев. Главное в этой ситуации – не пытаться догнать уходящую модель, а сразу перестроиться на возникающую новую. Ольга Борох и Александр Ломанов описывают политэкономические изыскания китайского лидера Си Цзиньпина и отмечают необычные пересечения. Самобытная оболочка экономической политики сочетается с элементами, которые напоминают наиболее решительные меры Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер.

Анастасия Лихачёва обращается к специфической, но весьма перспективной теме – роль воды в экономическом развитии, прежде всего в дальневосточном и восточноазиатском регионе. Здесь содержится потенциал, пока неиспользуемый Россией. А Алексей Малашенко и Алексей Старостин затрагивают другой редко обсуждаемый аспект ситуации на российском Дальнем Востоке – процессы в растущем там мусульманском сообществе.

В следующем номере – американские выборы, новые течения в Центральной и Восточной Евразии, Арктика и много всего другого.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июля 2016 > № 1850850 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июля 2016 > № 1850836 Федор Лукьянов

Требуется созидательный национализм

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Россия и мир в XXI веке / Дмитрий Тренин. – Москва: Издательство «Э», 2015. – 384 с. – (Русский путь). ISBN 978-5-699-84586-6.

В современном мире политика становится все более публичной и открытой, а успех в гораздо большей степени, чем раньше, зависит от адекватности восприятия ее обществом и, соответственно, способности четко и понятно объяснять аудитории, что происходит. Дается это нелегко и получается не всегда – и у собственно действующих лиц, и у экспертов, которые занимаются международными делами и восстанавливают логику событий. Тем ценнее исключения.

Директор Московского Центра Карнеги Дмитрий Тренин – не просто один из российских специалистов-международников, анализ которых интересен точностью и компетентностью, но и просветитель, умеющий кратко и доступно изложить, «что было, что будет, и чем сердце успокоится». Книга «Россия и мир в XXI веке» – не академическая монография, но и не чисто публицистическая брошюра, как можно подумать, глядя на название серии, в которой она вышла, – «Русский путь». Хотя это действительно своего рода путеводитель, описание маршрута, по которому в последние четверть века двигались страна и мир. А главное – предлагается возможная (по мнению автора – единственно возможная) «дорожная карта» дальнейшего движения.

Изложение спокойное, держащее дистанцию к предмету, но никак не безучастное. По сегодняшним экзальтированным меркам Тренину удается почти немыслимое: сохранить объективность, не впасть в пафос адвоката или прокурора той или иной стороны. Однако при этом выразить свою позицию – неравнодушного россиянина, который надеется, что после всех потрясений, бурь и зигзагов конца ХХ – начала XXI века Россия найдет, наконец, внутренний баланс и понимание реальных задач развития.

Дмитрий Тренин сразу обозначает своего читателя – «критическим патриотам России адресована эта книга». И продолжает: «Некритическая всенародная поддержка действий властей – своего рода догражданский патриотизм – может затем обернуться горькими разочарованиями. Патриотизм без гражданственности способен на подвиги и свершения, но по самой природе своей он не устойчив и не может стать основанием для стабильного государства» (с. 11). Идея о том, что национальный интерес не может быть осознан и сформулирован только усилиями государства без активного гражданского общества и учета, а то и столкновения интересов различных групп и социальных слоев – лейтмотив книги. Автор убежден, что 2014 год стал историческим поворотным моментом: «То, что произошло в тот год, может в будущем оказаться губительным для страны, но может обернуться и спасительным» (сс. 21–22). Все зависит от того, как поведут себя общество и те, кого принято называть элитой.

Исходная позиция автора неутешительна. «Обе центральные внешнеполитические идеи, которым страна следовала на международной арене на протяжении предыдущей четверти века (1989–2014 гг.): основная, “европейского выбора”, и альтернативная, “евразийского пути”, в 2014 году доказали свою несостоятельность» (с. 22).

Тренин довольно подробно описывает причины неудачи «основного» проекта, который стремились реализовать все постсоветские лидеры в самых разных обстоятельствах. Функциональный сбой, по сути, состоял в том, что Москва пыталась «найти не только modus vivendi, но и модель интеграции между Россией и Западом» (с. 37). Между тем, для интеграции в понимании, которое укоренилось после холодной войны, России, с точки зрения Запада, было необходимо отречься от предшествующего периода по той же модели, как это после Второй мировой войны сделали Япония и особенно Германия, принять на себя неизбывную вину за деяния советского государства. Россия сделать это не была готова даже на самом раннем и наиболее прозападном этапе своего постсоветского становления, тем более нежелание вставать в позицию «вечного грешника» укреплялось по мере восстановления возможностей и уверенности в себе. Компромиссные же варианты интеграции без полного смирения и покаяния, которые в разных формах предлагали Европе и США все президенты страны вплоть до начала 2010-х гг., Запад в качестве серьезной совместной базы не принимал. Что привело к постепенному охлаждению отношений, кульминацией которого стал украинский кризис.

Не привел к успеху и второй проект. «Евразийская альтернатива евроатлантической интеграции …не была реализована не из-за противодействия извне и не из-за сопротивления внутри России такому проекту, а из-за отсутствия необходимых предпосылок в странах СНГ» (с. 90). Москва сначала долгое время не уделяла постсоветскому пространству должного внимания. А затем, когда тема резко «загорелась», обнаружила, что сформировавшиеся там правящие слои, которые далеко не всегда способны обеспечить достойное развитие своих стран, тем не менее привержены сохранению своих суверенные прерогатив и не уступят их России. Они в полной мере оценили преимущества существования в качестве независимых государств.

Особой проблемой стало то, что в центр запоздалой попытки запустить крупный интеграционный проект (Евразийский союз) поставили Украину – страну, наиболее трудную по своей политической культуре и наименее заинтересованную в полноценном институциональном сближении. И если бы ее все-таки удалось привлечь, «цена для Москвы оказалась бы непомерно высокой. России пришлось бы оказать Украине огромную финансовую помощь, дать Киеву большие права в интеграционных органах, которыми он мог бы злоупотреблять, сознавая при этом, что в конце концов украинская элита, получив российскую помощь, рано или поздно повернет на Запад» (с. 90). (От себя замечу, что недавняя история, случившаяся с Великобританией в Евросоюзе, в очередной раз демонстрирует, насколько серьезные проблемы объединению, даже такому мощному и еще недавно успешному, как ЕС, может создать страна, которая не разделяет в полной мере принципов и установок союза и про себя уверена в собственной исключительности.) Тренин опасается, что Украина превратилась в хроническую проблему для России – страна надолго останется самой антироссийски настроенной на всем постсоветском пространстве, центром притяжения всех противников Кремля как вовне, так и внутри России.

Как бы то ни было, Дмитрий Тренин констатирует, что Россия исчерпала повестку дня, которой руководствовалась в течении всего постсоветского времени. «Современная российская дипломатия высокопрофессиональна, чрезвычайно опытна и временами блестяща, но стратегия внешней политики страны нуждается в новом целеполагании… Очевидный провал евроатлантического и постсоветского интеграционных проектов развязывает руки для собственно российского национального проекта XXI века» (с. 92).

Самая интересная часть книги – анализ того, в чем мог бы состоять этот самый «российский национальный проект». Автор рассматривает ключевые понятия, вокруг которых испокон веку (как минимум, несколько столетий) вращается дискуссия о политической идентичности нашей страны – «великая держава», «суверенитет», «безопасность». Тренин не сомневается в том, что естественная и устойчивая идентичность взрастает только на основе собственной традиции, и ни в коей мере не может быть навязана извне. Он, правда, предостерегает от опасности вместо консерватизма и даже традиционализма впасть в обскурантизм и «выставить себя на посмешище» (с. 125). Сила традиции – не в следовании догмам прошлого, а в способности наполнить базовые категории современным пониманием.

Для Тренина Россия – без сомнения, великая держава. Но является она таковой «не потому, что способна контролировать других и навязывать им свои нормы, правила и решения, а благодаря высокому уровню самодостаточности и собственной устойчивости к внешнему воздействию, а также, что очень важно, благодаря принципиальной способности производить глобальные публичные блага, такие как обеспечение международной безопасности, международного правосудия и миротворческого посредничества» (с. 94).

Важнейшая мысль книги, которая, наверняка, воспринята читателями неоднозначно, следующая: «Россия испытывает острую потребность в созидательном национализме, вписанном в глобальный контекст …национализме просвещенного действия, сосредоточенного на развитии России …и отвергающего самоизоляцию страны, ее противопоставление другим странам и высокомерное или враждебное отношение к другим нациям» (с. 130). Серьезное обсуждение темы национализма у нас еще предстоит. Как верно замечает Тренин, «Россия едва ли не последней из всех бывших советских республик сделала упор на национальное» (с. 150). И спокойного, взвешенного отношения к этому явлению пока не сформировалось, дискуссия шарахается из одной крайности в другую – от догматического отрицания права на «национальное», которое заявляют либералы, до местечковой, подчас карикатурной, но от этого не менее разрушительной ксенофобии.

Тренин пытается сформулировать концепцию конструктивного национализма для эпохи целостного и взаимосвязанного мира. Глобальная среда «стимулирует поиск уникальных преимуществ, которые присутствуют в национальной идентичности… и сильные национальные идентичности могут процветать» (с. 123). «Россия должна оставаться собою, или ее не будет вовсе» (с. 143), – такой несколько пафосный лозунг выдвигает автор. Он отвергает идею унификации, выравнивания по одной модели, а вместо этого говорит о контактности (connectivity), способности гибко использовать любые открывающиеся возможности, как самом востребованном качестве для сегодняшней международной системы. Это, по существу, и есть тот самый «третий путь», по которому нужно последовать после завершения упомянутых выше двух первых.

Дмитрий Тренин отмечает, что иллюзии конца ХХ века о том, что понятие «суверенитет» уйдет в прошлое по мере глобализации экономики и политики, не оправдались. Но содержание этого явления не может оставаться неизменным в изменившемся мире. «Для того, чтобы быть реальным, суверенитет в условиях глобализации обязан быть активным. Он, следовательно, не только не предполагает изоляции, но, напротив, требует максимальной контактности, глубокой вовлеченности в мировые процессы» (с. 183).

Еще одна идея, которая понравится не всем в российском экспертном сообществе: «Россия стоит перед необходимостью отказаться от исторического стремления следовать за Европой, Западом, в надежде “стать как Запад”, и определиться как самостоятельный самодостаточный игрок в глобальном пространстве» (с. 119). Дмитрий Тренин предлагает выйти из парадигмы «догоняющего развития», которая определяла российское общественно-политическое сознание на протяжении пары веков. За болезненной одержимостью Западом (это касается и про- и антизападных настроений, двух сторон одной медали) скрывается комплекс неполноценности, удивительная неспособность поставить себя самих в центр собственной политики. Отсюда же и совершенно бесплодный диспут о выборе – куда повернуть. (Бесконечный и беспредметный, выдуманный выбор между «Россией» и «Европой», о котором почти четверть века спекулировала политическая элита соседней Украины и который привел страну к трагедии, должен послужить грозным предупреждением всем.) «Постановка России в центр всех рассуждений о внешней политике делает неактуальным традиционный спор о том, какая из голов российского орла главнее: та, которая обращена на запад, или та, что повернута на восток» (с. 311). Преодоление вечной и ведущей по замкнутому кругу дихотомии имеет, с точки зрения Дмитрия Тренина, принципиальный характер, даже сами формулировки должны благоприятствовать другому взгляду на мир, отвечающему новым реалиям: «Геополитический “адрес” России – “Северная Евразия”. Понятия Запад и Восток к началу XXI века оказались довольно размыты» (с. 369). Автор считает, что Россия может «выступить не в качестве пресловутого моста между Европой и Азией или форпоста/плацдарма Китая у ворот ЕС, но сыграть важную самостоятельную роль». (с. 123). Принципиальный вывод: «Россия не может интегрироваться иначе, чем в целый мир. Она не может войти в сложившуюся уже Европу, также как не может раствориться в Азии. В XXI столетии можно говорить только о глобальной и одновременно национальной России» (с. 311).

Наконец, еще одно ключевое положение книги – становление российской политической нации и соответствующего запросам времени политического класса. Тренин крайне критически отзывается об элите нынешней России, у которой «совершенно отсутствует главная черта имперской и советской элит – примат служения государству, и не выработалась еще социальная ответственность. Такие качества, как национальное сознание и ответственность за страну также практически отсутствуют. Наверху пирамиды власти доминирует охранительный мотив» (с. 261). После распада СССР привилегированные слои освободились «не только от государства, но и в значительной степени от общества и страны» (с. 129). Сегодня стоит задача создания «подлинно национальной элиты, основанной на принципах общественного служения и меритократии, но не замыкающейся в национальной скорлупе, а открытой глобальному миру» (сс. 129–130).

Ответы на самые острые вопросы будущего России, по убеждению Тренина, в трансформации политико-экономической модели, модернизации общества и государства. «Россия попала в ловушку персоналистского политического режима, в котором важнейшим институтом является даже не должность президента РФ с широкими конституционными полномочиями и еще более широким традиционным влиянием, а личность нынешнего главы государства» (с. 246). Сильное и авторитетное государство России необходимо, это неотъемлемая часть исторической традиции и просто способ управления огромной территорией, особенно в условиях все новых внешних и внутренних вызовов. Однако сильным оно может быть только в том случае, если все институты будут наполняться реальным содержанием и полномочиями. «Замена персоналистской субъектности суверена на национальную зависит от скорости становления российской гражданской нации» (с. 161). Автор убежден и повторяет это неоднократно, что приоритетом России в предстоящие годы и десятилетия будет «не приобретение новых территорий, а сбережение и умножение собственного человеческого капитала» (с. 312), полное раскрытие потенциала общества, экономики, культуры и политической системы.

Дмитрий Тренин полагает, что кризис, возникший в 2014 году, способен стать катализатором необходимых реформ. «Конфронтация с наиболее сильным государством мира и его многочисленными союзниками может послужить неотразимым аргументом для проведения преобразований, которые в “мирное” время практически невозможны» (с. 260). Но если этот шанс не будет использован для качественного обновления страны по всем векторам, прежде всего в сфере экономического и технологического развития, рассчитывать на сохранение мировых позиций практически бессмысленно. Россия может просто утратить статус великой державы.

Практической задачей внешней политики в условиях конфликта с Западом, который продлится долго, автор считает избегание «лобового столкновения с США, в котором не может быть победителей, гонки вооружений со странами НАТО, которую Россия непременно проиграет, и, наконец, окончательного разрыва с Европой, который лишит Россию важнейшего потенциального партнера» (с. 356). Однако главным направлением развития Дмитрий Тренин видит Большую Евразию, которая вместит в себя многообразные проекты и отношения, частью те, что уже существуют (Евразийский экономический союз, ШОС, сопряжением с Экономическим поясом Шелкового пути), частью только формирующиеся. «Германия наряду с Китаем, Индией и самой Россией – одна из опор будущей Большой Евразии» (с. 267).

Книга Тренина – едва ли не первая прикладная попытка начертить контуры целостной философии даже не российской внешней политики, а российского самоощущения в XXI столетии. В работе можно найти недостатки, так практическая часть, которая содержит рекомендации, кажется излишне схематичной, особенно по сравнению с объемной картиной, созданной до этого. Однако с автором нельзя не согласиться в том, что Россия стоит на пороге совершенно нового этапа своего развития, который потребует мобилизации всех интеллектуальных возможностей. И заслуга Дмитрия Тренина в том, что он открыл дискуссию, которую обязательно надо продолжить, причем незамедлительно.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июля 2016 > № 1850836 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 16 июня 2016 > № 1804147 Федор Лукьянов

Не самая обаятельная и привлекательная

Федор Лукьянов о том, почему Россия попала в рейтинг «мягкой силы»

Одна из наиболее активно обсуждаемых новостей последних дней — Россия вошла в тридцатку стран мира (26-е место), обладающих, по мнению британского пиар-агентства Portland, наибольшими ресурсами «мягкой силы».

Авторы рейтинга сами выражают удивление по этому поводу.

Они спешат отметить, что работа «включает в себя не чисто западный взгляд, но и отражает восприятие остального мира». Дежурно упоминается богатое культурное наследие, но в качестве возможных причин выдвигается «(относительно) более спокойная ситуация на востоке Украины» и попытка представить Россию в качестве лидера в борьбе против ИГ (террористическая организация, запрещенная в ряде стран, в том числе в России). Опять же подчеркивается, что на Западе такой взгляд не пользуется поддержкой.

«Мягкая сила» — одна из наиболее знаковых концепций времен после «холодной войны». Ее сформулировал в 1990 году американский дипломат и ученый Джозеф Най. «Государства могут достигать собственных целей в мировой политике за счет того, что другие страны хотят того же или согласны с ситуацией, приводящей к желаемому исходу», — писал Най. «Мягкую силу» он характеризовал как «способность добиваться желаемых результатов в отношениях с другими государствами за счет привлекательности, а не принуждения или подкупа».

Само по себе воздействие при помощи факторов, не относящихся к военно-политической сфере, существовало, конечно, задолго до статьи профессора Ная, можно даже сказать — всегда. Однако ученый впервые недвусмысленно причислил его к категории «силы», а это базовое понятие теории международных отношений. Привлекательность объявили политическим инструментом, что предполагало неизбежную реакцию — попытки закрыться от этого инструмента или применить его (либо что-то еще) в ответ.

Но это проявилось позже. А в момент триумфа Запада на рубеже 1990-х годов создалось впечатление, будто «мягкая сила» хороша именно тем, что не вызывает противодействия, речь ведь не о давлении, значит, нечему сопротивляться. К тому же победа в «холодной войне» одержана уж очень впечатляющая: противник попросту ликвидировал сам себя, проиграв вчистую. Так что никому и в голову не приходило, что в конкурсе на «самого обаятельного и привлекательного» у Запада вообще могут быть соперники. Опора же на грубую силу воспринималась как удел более отсталых сообществ и заведомо проигрышный выбор.

За четверть века многое изменилось.

Самое главное — стерлась некогда четкая грань между «мягкой» и «жесткой» силой. Пример такого рода — пресловутые «цветные революции».

Их движущей силой, без сомнения, стала привлекательность западной социально-политической модели, о которой говорил Най. Однако то, что в одних случаях стало толчком к мирной трансформации, в других превратилось в источник хаоса, кровопролития и гражданских войн.

С одной стороны, период неограниченного господства западных идей оказался кратким. По мере возникновения противоречий в евро-атлантическом глобальном устройстве остальной мир начал искать альтернативы, многие государства и правительства перестали некритически принимать предлагаемые «представления о прекрасном». С другой — западные страны показали, что готовы не просто вести за собой силой примера и обаяния, но и ускорять желательные процессы целенаправленным напором, вплоть до военного.

Как справедливо замечает российский международник Алексей Фененко, «мягкая сила» действует только там и тогда, где и когда другая сторона желает ее принимать».

Когда эффективность «мягкой силы» (включая способность ослаблять режим вплоть до его смены) была осознана, в ход пошло систематическое противодействие, сокращение возможностей для ее применения, а в крайнем случае — ответ тем видом силы (не «мягкой»), которая имеется на вооружении.

Украина — экстремальное проявление подобной коллизии в Европе. На Ближнем Востоке таковым стала Сирия, где идея «мягкой силы», актуальная на раннем этапе «арабской весны» (морально-политическое поощрение Западом «законных демократических устремлений» народов), обернулась своей противоположностью — военной поддержкой одной из сторон кровавой внутренней междоусобицы.

Примечательно, что подозрительное отношение к инструментам «мягкой силы» свойственно сегодня не только странам с сомнительной демократической репутацией. Политика по искоренению иностранного влияния в сфере гражданского общества мало кого удивляет, когда речь заходит о России или Китае. Но аналогичные тенденции наблюдаются в Индии (особенно в отношении НКО, занимающихся острой экологической темой), Европейском союзе (обнаружение все более многочисленных «путинских агентов») и США, где начали задавать вопросы, например, о назначении денег из монархий Персидского залива, жертвуемых американским аналитическим центрам.

Сами по себе такие дискуссии подрывают действенность «мягкой силы», поскольку превращают ее в еще один инструмент противостояния.

Казус России показателен. Если оперировать определениями Джозефа Ная, стране вообще не светит попасть хоть в какие-то рейтинги.

В сегодняшней России можно найти преимущества, но привлекательность — явно не сильная ее сторона, пока и в помине нет модели, которую хотелось бы брать за образец.

Попадание России в тридцатку лидеров по «мягкой силе» парадоксальным образом связано с ее способностью и готовностью применять военную силу и таким образом менять повестку дня.

Пользуясь словами Ная, «другие страны хотят того же», но не в том смысле, какой вкладывал в это автор. Так, феномен высочайшей популярности Владимира Путина в китайских социальных сетях — не желание общества следовать российским путем, а бытовое восхищение смелыми «фартовыми пацанами» как антиподами собственного слишком осмотрительного руководства. Этот тип одобрения описал Владимир Жириновский, который объяснил попадание России в рейтинг «мягкой силы» тем, что «жизнь наша гораздо разнообразнее, чем на Западе, где людям скучно из-за отсутствия перемен годами, десятилетиями».

Россию давно упрекают в недостатке «мягкой силы», неумении ее использовать и избыточной опоре на силу грубую. Критика справедлива: максимум, на что хватает Москвы, — это контрпропаганда.

Но возникает куда более общий вопрос: сохраняет ли вообще «мягкая сила» действенность, которую от нее ожидали в конце ХХ века? Само понятие появилось после завершения острой конфронтации и на волне крепнущей целостности и взаимозависимости — «железный занавес» рухнул, и мир стал единым.

В новых условиях Джозеф Най делал вывод о падении эффективности традиционной силы, в первую очередь военной. Сегодня все вновь изменилось. Былого типа противостояния нет (российско-натовские перепалки в духе «ты меня уважаешь?» напоминают карикатуру на подлинную «холодную войну»), однако мир дробится по разнообразным линиям. Выясняется, что взаимозависимость не панацея и что из средства сглаживания противоречий она может превращаться в способ нанесения друг другу максимального ущерба.

«Мягкая сила» отражала очень особый момент в развитии международной системы. Запад, обретший глобальное доминирование, попробовал представить его не как следствие обычного силового преимущества, а как проявление исторической справедливости (см. любимые американцами рассуждения о «правильной стороне истории»). И методы воздействия предлагались такие, чтобы они соответствовали подобной картине (непреодолимая сила примера и пр.).

Момент миновал, а в мире классической конкурентной борьбы, тем более «всех против всех», на что все больше похоже, «мягкая сила» теряет роль ключевого рычага, она становится одним из прочих инструментов. Им тоже надо уметь пользоваться, но ждать чудодейственного эффекта не стоит.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 16 июня 2016 > № 1804147 Федор Лукьянов


Великобритания. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 мая 2016 > № 1772982 Федор Лукьянов

Атлантический Сингапур: без Великобритании ЕС потеряет образ единой Европы, куда все хотят попасть

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», профессор-исследователь НИУ ВШЭ, научный директор Международного дискуссионного клуба "Валдай"

Неспокойный мир давно не дает европейцам расслабиться, но самым большим непоседам в Старом Свете, похоже, мало одних лишь внешних факторов. Хочется создавать проблемы своими руками.

Референдум об отношении жителей Соединенного Королевства к Европейскому союзу, который три года назад предложил провести премьер-министр Дэвид Кэмерон, затевался из лучших побуждений. Укрепить интеграцию и закрыть на пару десятилетий вечный вопрос британских евроскептиков — зачем мы в Европе? Но в итоге голосование приходится на момент, когда Евросоюз пребывает в состоянии неуверенности по всем направлениям. И если с Британских островов прозвучит «нет членству», это станет ударом по всей конструкции.

Большая часть политиков, почти все деловые круги, экспертное сообщество, интеллектуалы убеждены, что выход приведет к обвалу статуса, роли и возможностей Великобритании в мире. Времена британской великодержавности давно в прошлом, военно-политический потенциал страны весьма ограничен. Для Соединенных Штатов Альбион важен именно тем, что является частью крупного регионального объединения и способен обеспечивать в нем американские интересы.

Самостоятельные отношения с «поднимающимися державами», которые обещает консервативное правительство, невозможны из-за разницы потенциалов. Прошлогодний визит в Лондон председателя КНР Си Цзиньпина многих неприятно поразил — слишком подобострастно вел себя с ним британский премьер. Наконец, с точки зрения бизнеса обособление от соседа-гиганта и отказ от привилегий, которые дает участие в ЕС, — действие иррациональное.

Все эти резоны упираются в среднего обывателя, у которого Европейский союз вызывает негативные ощущения. Жиреющая и оторванная от людей брюссельская бюрократия, которая все время рвется чего-нибудь регулировать, дисфункция управления, поборы на нужды континентальных бездельников с юга и востока, потоки мигрантов — клише, которые используют евроскептики. И, судя по опросам, почти для половины населения это звучит куда убедительнее, чем рассуждения яйцеголовых с красивыми графиками.

Великобритания подвержена островным фобиям, но такое отношение к Евросоюзу распространено не только там. Приблизительно с начала XXI века политико-административная верхушка Европы утратила умение, необходимое для успеха интеграции, — объяснять гражданину, какую выгоду из нее может извлечь лично он.

Связано это не только со снижающимся качеством управленцев (хотя и это фактор), но и с усложнением схемы. Она стала слишком искусственной, чтобы оставаться доступной для неспециалистов. Ну а когда модель к тому же стала демонстрировать неспособность эффективно реагировать на кризисы, то миссия поддержания позитивного имиджа Евросоюза стала еще менее выполнимой.

Референдумы как акты прямого волеизъявления стали кошмаром. Какой бы вопрос ни ставили на обсуждение, голосуют люди об отношении к собственной власти и Евросоюзу в целом.

Наглядный пример — плебисцит в Голландии об отношении к ассоциации с Украиной. Периферийная тема, никак не влияющая на жизнь обычного голландца. Бедной Украине, и так настрадавшейся из-за «европейского выбора», не повезло — она дала очередной повод выразить гневное «фэ» своему начальству.

Если эмоции обывателя и амбиции популистов (как, например, поддержавший «нет» мэр Лондона Борис Джонсон, который рассчитывает занять пост премьера) возьмут верх, последствия для ЕС будут тяжелыми. И дело не в утрате одной из крупных экономик и даже не в том, что выход Великобритании омрачит политически очень важный образ единой Европы, куда все хотят попасть и откуда никто не уходит. Нарушится тонкий баланс внутри Евросоюза, где Великобритания, с одной стороны, уравновешивала континентальные державы, прежде всего Германию, с другой — была голосом либеральной экономики на фоне в целом дирижистского настроя Брюсселя. Выправить это будет трудно, и проблемы объединения только усугубятся.

Ну а сама Великобритания, во-первых, рискует потерять Шотландию, которая настроена проевропейски и потребует еще одного референдума, чтобы самой остаться в ЕС. Во-вторых, мировая роль Соединенного Королевства фактически сведется к роли, которую играет лондонский Сити. То ли атлантический Сингапур, то ли островная Швейцария. Десятки тысяч русских, живущих в Лондоне, такой вариант, может, и устроит. Но для державы, над которой сто лет назад никогда не заходило солнце, финал удручающий.

Великобритания. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 мая 2016 > № 1772982 Федор Лукьянов


США. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 19 мая 2016 > № 1758155 Федор Лукьянов

Праздник непослушания

Федор Лукьянов о новом политическом тренде, общем для Запада, Китая и России

В минувшую субботу на конференции демократов штата Невада случился скандал со швырянием стульями, закрикиванием ораторов и отказом части присутствующих признать результаты и освободить помещение. Сторонники сенатора Берни Сандерса требовали изменить правила довыборов делегатов на общепартийный съезд, который в июле назовет кандидата в президенты.

После проигрыша в Нью-Йорке в прошлом месяце Сандерс практически потерял шансы перегнать Клинтон. Но отказался сойти с дистанции, к чему призывает партийное руководство: мол, пора объединиться против Дональда Трампа. Сандерс собирается сражаться с Хиллари до последнего дня — не столько за номинацию (хотя чисто теоретически он еще может ее получить), сколько за то, чтобы повернуть партию к социальной справедливости и «низам».

По опросам, больше половины тех, кто вообще поддерживает демократов, рады, что он продолжает кампанию.

А сторонники пожилого претендента, среди которых преобладают как раз молодые люди, уверены, что моральная правота на его стороне и неважно, сколько делегатов уже набрала Клинтон.

Команда бывшего госсекретаря не допускает возможности поражения, но опасается, что потасовка в Неваде — репетиция того, что может произойти на большом съезде в Филадельфии. Хиллари не нужно, чтобы вместо ее триумфа демократический конвент стал противостоянием партийного начальства, сплотившегося вокруг своего ставленника, и «народного» кандидата. Сандерс же открыто выступать в роли раскольника не хочет, но и сожалеть по поводу поведения «болельщиков» не собирается.

Буйство «групп поддержки» — отличительная черта кампании.

В феврале все обсуждали необузданное поведение радикальных поклонников Трампа, а это крепкие белые ребята, не обремененные лишним образованием. Миллиардер тоже отказался осудить смутьянов с расистским душком, и многим показалось, что его звезда закатится. Ничуть не бывало — с тех пор он выкинул из гонки всех соперников.

«Мы не вполне отдаем себе отчет в том, каких масштабов повсеместно достигло неприятие истеблишмента и всего, что с ним связано», — заметил на днях на обсуждении в Брюсселе один из британских участников, реагируя на мнение, что Хиллари Клинтон, без сомнения, будет следующим президентом США.

Голосования в разных частях мира действительно превращаются в праздник непослушания.

Непринципиально, о чем, собственно, людей спрашивают — об отношении к мало кому ведомому соглашению об ассоциации Украины и ЕС, как в Нидерландах, о членстве в Евросоюзе, как в Великобритании, или о том, кто должен быть партийным кандидатом, как в американских штатах. Принцип «а Баба-яга против» раз за разом перевешивает любые аргументы.

Принадлежность к политическому клану становится чуть ли не проклятием. Джеб Буш, сын и брат президентов, которого считали заведомым фаворитом у республиканцев, провалился с оглушительным треском. С этой точки зрения объявленное намерение Хиллари Клинтон поручить подъем американской экономики мужу Биллу может оказаться не самым удачным.

Избирателям не стоит напоминать, что ими будут управлять те же люди, что и 20 лет назад.

Трампу это просто подарок — грех не сказать, что Хиллари будет ширмой при собственном супруге, который и станет опять реальным главой государства.

Бунтарские всплески против правящего класса происходят с шагом примерно в 25 лет. Нынешние события напоминают бурление в середине и второй половине 1960-х годов, символом и кульминацией которого стал 68-й год. Тогда впервые проявился феномен «синхронного времени»: в совершенно разных странах, политических системах и по различным причинам, но общества одновременно пришли в движение.

На Западе студенческие и левацкие бунты привели к расширению рамок истеблишмента. Часть буйных протестантов превратились в системных политиков, обогатив повестку дня. В Китае варварской и централизованно направляемой формой общественного обновления стала «культурная революция», которая сработала своеобразно — показала тупиковость пути и необходимость поворота в другую сторону. В СССР и Восточной Европе неудача робких попыток либерализации заложила основу для следующей фазы потрясений — как раз через два десятилетия, во второй половине 1980-х.

Этот период — следующая тряска. Если в 1960-е годы общественные процессы толкали отстававшую государственную политику, то в 1980-х скорее наоборот — волну социально-политических процессов по всему миру катализировало решение советского руководства повернуть штурвал. В Восточной Европе и Советском Союзе довершили то, что остановилось в шестидесятые, в Китае в очередной раз миновали развилку, жестко подавив процессы, развернувшиеся в остальном социалистическом блоке, но отмежевавшись и от левых реваншистов. На Западе же все это восприняли как доказательство безусловной правоты модели, которая сформировалась после потрясений шестидесятых.

Иными словами, в конце 1980-х и западный мир, и тогдашний советский блок пожинали плоды собственных действий двадцатью годами раньше.

Запад убедился в благотворности «впитывания» фронды и эволюционных изменений. Советский Союз расплатился очередной революцией за неспособность вовремя скорректировать свой курс.

Сегодня новый виток спирали. Запад неприятно удивлен тем, что, пока политики почивали на лаврах победы в «холодной войне», общества опять изменились, причем совсем не так, как рассчитывали в конце века.

Кажется, прямой смысл вернуться к удачному опыту 68-го — кооптации протестных групп в правящий слой. Но в те времена политика, хоть и синхронно, осуществлялась на национальном уровне, теперь же верхушка в значительной степени интернационализирована, то есть управляющие элиты в разных странах имеют друг с другом больше общего, чем с собственными массами. (В США такое положение сложилось де-факто, а в Евросоюзе де-юре — в виде европейских институтов, оторванных от демократических процедур в странах-членах.)

И чтобы преодолеть нарастающий кризис легитимности, нужно не протестующих подтягивать до элиты, а ей самой спускаться обратно к людям, на национальную почву.

Политики это чувствуют, и американская кампания, где тон задают популисты изоляционистского толка, — убедительная иллюстрация.

Как и во время прежних всплесков, аналогичные процессы происходят и вне Запада. В Китае развернута антикоррупционная кампания, по масштабам сопоставимая с «культурной революцией». Она призвана убедить граждан, что Компартия сама способна избавиться от «забывших о народе» чиновников и функционеров. Параллельно с этим руководство КНР ищет — в том числе на уровне языка и лозунгов — новый пафос экономического развития, менее глобалистский, то бишь опять-таки приближенный к людям.

Россия в силу исторической специфики (и многовековой, и совсем недавнего прошлого) задала новый тренд даже раньше остальных — о «национализации элиты» заговорили еще в 2012 году. Проблема преодоления отчуждения внутри общества у нас решается традиционным способом — созданием «внешнего периметра обороны», так что украинский кризис и его многообразные последствия вольно или невольно сыграли на руку. Истории наподобие «панамского досье» только цементируют такой подход. Население в целом относится индифферентно, поскольку привыкло воспринимать разоблачения, идущие с Запада, как очередную атаку на Россию. А фигурантам и им подобным еще одно напоминание: пора заканчивать с финансовым космополитизмом, вас же предупреждали…

В отличие от событий 60-х и 80-х годов нынешний «праздник непослушания», будучи снова синхронным по всей планете, несет совсем другой импульс — фрагментация, размежевание. Это чревато новыми болезненными сдвигами в мировом устройстве, но не дает гарантию того, что разбуженные в очередной раз массы восстановят душевную гармонию.

США. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 19 мая 2016 > № 1758155 Федор Лукьянов


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 мая 2016 > № 1754104 Федор Лукьянов

От ВМФ до МВФ

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме После окончания активной российской военной кампании на Ближнем Востоке наступила другая фаза, пока, правда, непонятно, какая. Тем не менее, некоторые предварительные итоги бурного сезона 2015-2016 можно подводить.

После окончания активной российской военной кампании на Ближнем Востоке наступила другая фаза, пока, правда, непонятно, какая. Тем не менее, некоторые предварительные итоги бурного сезона 2015-2016 можно подводить. С тем, что сирийская коллизия много глубже и обширнее, чем просто еще один региональный конфликт, никто не спорит.

Дмитрий Евстафьев выделяет пять стратегических тенденций развития региона и мира, которые проявились в Сирии и, вероятнее всего, будут усугубляться. В частности, он ставит под сомнение распространенную идею о неизбежной победе полицентризма над монополярностью, подчеркивая, что обе модели имеют влиятельных сторонников среди значимых держав. Интересное ответвление ближневосточной темы затрагивает Владимир Чернега – как приток мусульман влияет на изменение государственного строя европейских стран.

Прохор Тебин анализирует действия российского Военно-морского флота в Сирии – первую крупную операцию за долгие годы. Николай Кожанов рассматривает отношения России и Ирана в контексте событий последних месяцев и приходит к выводу, что даже тесное взаимодействие не означает союзничества. Сергей Маркедонов связывает ближневосточные события с Южным Кавказом, где недавно тоже произошло резкое обострение.

Специальный раздел посвящен Евразии – континент находится в центре всеобщего внимания, в том числе и из-за угрозы распространения радикального исламизма с Ближнего Востока. Впрочем, более серьезные вопросы связаны с самим евразийским устройством, как будет организовано это огромное пространство. Весьма характерна статья Роберта Каплана – идеальный пример, мягко говоря, небесстрастного подхода. Автор воспроизводит все имеющиеся клише и выбирает в качестве базовых самые негативные из всех мыслимых сценариев развития России и Китая, делая на этой основе вывод о неизбежном скором превращении Евразии в зону бедствия. Сергей Ткачук, напротив, оптимистичен – он видит в Евразийском экономическом союзе эффективный инструмент сопряжения самых разнообразных интересов от Европы до Юго-Восточной Азии. Георгий Толорая бросает взгляд на самую восточную оконечность Евразии – Корейский полуостров, разбирая причины, по которым случилось очередное резкое обострение вокруг КНДР.

Китай переживает не самое простое время, однако мало кто оспаривает, что именно от этой страны прежде всего зависит сегодня динамика изменений в мире. Во всяком случае, от Пекина ждут, что он будет играть решающую роль. Готов ли он к этому? Впервые за долгое время очевидны признаки того, что КНР наращивает потенциал проекции силы далеко за пределами прилегающих территорий, утверждает Василий Кашин. Владимир Портяков спорит с китайскими специалистами, которые сообщают, что Китай уже догнал Соединенные Штаты по совокупной мощи. Впрочем, в наличии у Пекина таких амбиций он не сомневается. Панкаж Жемават и Томас Хоут указывают на относительную слабость китайских корпораций, глобальная активность которых должна быть неотъемлемой частью мировой роли страны. Фэн Шаолэй рассуждает о преемственности китайской внешней политики, которая, конечно же, не стремится ни к какой доминирующей роли, боже упаси. Фу Ин, демонстрируя идеально сбалансированный подход, объясняет, почему китайско-российские отношения имеют стратегический характер, но никогда не станут полноценным альянсом.

Мартин Гилман задается вопросом, может ли Международный валютный фонд сохранить свое влияние и роль в ситуации, когда мировой баланс сдвигается в сторону незападных стран, а идея универсализма уступает место фрагментации. Николай Новичков обращает внимание на связь политических процессов с развитием туризма. А Илья Косых пишет о возможностях, которые открывает кризис в отношениях России и Запада для внутреннего туризма.

В следующем номере мы обратимся к горячей теме международного права – что с ним происходит и как восстановить доверие. Мы продолжим следить за развитием Китая и не оставим в стороне военные угрозы. Ну и, наверняка, случится что-то еще, достойное нашего внимания.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 мая 2016 > № 1754104 Федор Лукьянов


США. Россия. Весь мир > Армия, полиция > portal-kultura.ru, 13 апреля 2016 > № 1725586 Федор Лукьянов

Федор Лукьянов: «В Кремле хорошо помнят уроки последней стадии Советского Союза»

Глеб ИВАНОВ

В минувшие выходные в Подмосковье собирался на ассамблею Совет по внешней и оборонной политике (СВОП) — клуб ведущих отечественных политологов. Именно здесь глава МИД Сергей Лавров сделал важнейшее заявление: готовится новая редакция Концепции внешней политики России. По итогам мероприятия председатель президиума СВОП Федор Лукьянов рассказал «Культуре», с какими вызовами наша страна столкнется в ближайшие годы.

культура: На ассамблее, в том числе в рамках обсуждения новой концепции, звучал такой тезис: страх перед применением ядерного оружия в мире слабеет — ведь уходит поколение, заставшее «холодную войну»…

Лукьянов: Действительно, порог снижается, опасения тоже. В этом плане, как ни странно, напоминание о том, что Россия в состоянии превратить США в «радиоактивный пепел», прозвучавшее два года назад по нашему телевидению, может быть и полезно. Обсуждаемое с пропагандистской точки зрения, оно служит заодно предупреждением и политическим элитам, и рядовым гражданам. Месседж, что риск тотального уничтожения сохраняется, — это, так сказать, не повредит.

Нашумевшее в феврале телешоу Би-би-си «Третья мировая война: в командном пункте», пошагово рассказывающее, как мог бы начаться ядерный конфликт с Россией, при всей провокационности сценария — в целом из той же категории. Нельзя забывать, как постепенно может раскручиваться спираль эскалации и насколько это опасно.

культура: В США генералы спокойно обсуждают применение маленьких ядерных зарядов для точечных операций, например для нейтрализации «топ-террористов». Скажем, в таких случаях, как охота на Усаму бен Ладена в пещерах Тора-Бора. Мол, оттуда радиация все равно никуда не выйдет. Или в каких-то ограниченных дозах правда можно?..

Лукьянов: Ни в коем случае. Падение табу чревато полной потерей контроля, это будет только начало. Если «оружие Судного дня» перейдет в категорию «обычное средство ведения войны», на планете сможет произойти все что угодно. Однако, я думаю, никакое правительство, включая Пакистан или Северную Корею, на это не отважится. Риск слишком велик. На ассамблее не случайно много рассуждали о необходимости оживления переговоров по контролю над арсеналами, о разоружении.

культура: Зато пресса постоянно нагнетает, что террористы становятся изобретательнее, число ядерных стран растет, радиоактивные материалы все более доступны и уж чего, а «грязную бомбу» в центре какого-нибудь мегаполиса смертники сумеют взорвать…

Лукьянов: Мне думается, это все-таки алармизм. Так пишут с 90-х под лозунгом «не если, а когда». Но в реальности контроль за ядерными арсеналами даже в проблемных странах, вроде Пакистана, весьма жесткий. Плюс у них, как правило, есть «внешний контур»: Соединенные Штаты подготовили планы на случай, если вдруг в Пакистане произойдет переворот и у власти окажутся «бородатые зайцы». Речь идет о немедленном захвате ядерных объектов, чтобы не допустить попадания оружия массового поражения в руки радикалов.

культура: Один из академиков на ассамблее заявил, что Россия втянулась в разорительную гонку. Он считает, нам достаточно поддерживать имеющийся ядерный щит, а мы пытаемся конкурировать с американцами по всему спектру вооружений, которые развивают за океаном. Хотя это слишком дорогое удовольствие: наступательные ядерные системы, ракеты, способные пробивать штатовскую ПРО, гиперзвуковое и высокоточное оружие…

Лукьянов: Это некоторое преувеличение. То, что он перечислил, правда. Но пока все лишь на этапе научных исследований, НИОКР, а главное, я не вижу признаков того, что российское руководство упускает из виду такую опасность. Наоборот, много говорится об этом, всегда изыскиваются возможности, чтобы давать минимально необходимые ответы на реальные угрозы. А на угрозы гипотетические? Следить за ними, однако, опять же, не втягиваться в симметричный обмен действиями. Все-таки выучены и уроки последней стадии Советского Союза, когда шла уже совершенно бессмысленная гонка вооружений, абсурдное наращивание средств уничтожения, которые оказывались заведомо не нужны, — из чисто спортивного интереса. Это существенно подорвало экономику, мы прекрасно помним.

культура: На ассамблее было сказано и о том, что агрессивность Запада может возрасти, поскольку средний класс, обычно заинтересованный в стабильности, там начинает сжиматься. Соответственно, меняются политические предпочтения общества, растет популярность политиков, предлагающих крайние средства.

Лукьянов: Средний класс на Западе понемногу раскалывается. Верхняя часть удерживается, но не растет, а нижняя — просто выбывает совсем на дно. Благодаря этому на подъеме сегодня в Евросоюзе ультраправые или ультралевые. В Америке, с одной стороны, Дональд Трамп, с другой, фантастического успеха добился Берни Сандерс, который, видимо, не выиграет номинацию от Демократической партии, однако до сих пор активно борется. Очевидное, в общем, свидетельство недовольства именно средних американцев — людей, привыкших думать, что их благосостояние гарантировано, но вдруг осознавших — это далеко не так. Плюс в развивающихся государствах «не-Запада», к которым с натяжкой можно отнести и Россию, наблюдается вроде как численное прибавление среднего класса. Однако и тут начинаются разного рода кризисы: мы видим это почти во всех странах БРИКС — Китае, Бразилии, Индии.

И снова: какова роль среднего класса? Мы всегда полагали, исходя из либеральных теорий: чем его больше, тем серьезнее запрос на демократию, гражданские и политические свободы. Это само собой трансформирует общество. Данная парадигма еще глубже укоренилась после «холодной войны», когда возникло много государств в транзитном состоянии. Сейчас вопрос, который особенно касается «незападного» мира: а так ли это? Действительно ли рост доходов среднего класса означает и повышение запроса на демократическую форму правления? Ответа пока нет. Я бы предположил, что и в России, и в Китае все может развиваться несколько иначе, не настолько линейно.

Вот в Поднебесной весьма озабочены проблемой, как, не имея западной электоральной системы, обеспечить меритократическое продвижение и обратную связь между партией и обществом? У нас в определенном смысле — тоже. В России процесс все более опирается на какие-то коммуникационные и политические технологии, в том числе соцопросы. Учет происходит, но он все время тактического плана. В Китае же с переменным успехом пытаются выстроить постоянно действующую систему такого оборота, однако без западных выборов.

культура: В России регулярно проходят гражданские волеизъявления. А как обратная связь работает в Поднебесной?

Лукьянов: Прежде всего с помощью постоянной ротации. Чтобы пробиться наверх, ты не можешь долго сидеть на одном месте. Если хочешь сделать большую карьеру, должен пройти все известные ступени — сперва потрудиться в мелком муниципалитете, затем на уровне города и так далее. Вот только из этих людей отбирают высшее руководство.

культура: Но то, что чиновник перемещается по кабинетам, еще не означает, что он своей деятельностью отражает чаяния обычных жителей.

Лукьянов: У него очень сильно расширяется горизонт, он учится понимать проблемы разного уровня. Китайцы считают такой опыт крайне важным. Если ты не прошел все ступени с самого низа, ты не сможешь быть наверху. Конфуцианские еще правила. В КНР исключен резкий рост карьеры.

А что касается обратной связи, то мощнейший идеологический аппарат спецслужб анализирует социальные сети и выявляет точки недовольства. Не доводить до того, чтобы ропот выплескивался в политическую сферу. Проще наказать конкретного чиновника на месте и доказать, что государство заботится о гражданах, чем ждать, когда недовольные, как говорится, начнут обобщать и делать выводы. Нынешняя масштабная кампания по борьбе с коррупцией, весьма обширная и репрессивная, — из этой категории. То есть партия показывает, что не ждет, пока поступят сигналы снизу, а начинает обновление сверху. Сработает или нет, второй вопрос, но в любом случае они сейчас здорово озабочены.

Нигде так глубоко и внимательно не изучали причины стремительного распада СССР, как в Китае. Если для Запада здесь имеет место академический интерес, то для КНР — это вопрос выживания. Наша катастрофа сильнее всего потрясла китайцев и до сих пор вызывает у них волнение: как вышло, что в КПСС, где было 19 миллионов членов, с наступлением кризиса никто почти не встал на защиту? Что прервалось и сломалось внутри? Почему не сработала обратная связь?..

культура: А насколько хорошо у нас теперь действует обратная связь в промежутках между выборами? Кроме пары-тройки партий в стране, все остальные — на самом деле карликовые. После Крыма общество заметно политизировалось. Однако при этом большинство россиян, в том числе средний класс, вовсе не спешат массово объединяться «по горизонтали»: с друзьями, соседями, единомышленниками и единоверцами. Никто массово никуда не вступает, не возникают новые профсоюзы. В храмах тоже народу больше не стало.

Лукьянов: Очевидно, что среднего класса в стране сейчас прибывает, например, за счет работников ВПК. Они долго были в загоне, а теперь с приходом политических изменений явно поднимаются и по доходам, и по статусу, и по самоощущению. Но это совсем другие люди. Вопреки либеральной догме, они не из тех, кто должен стремиться к большим свободам, к гражданскому обществу в их западном понимании. Они как раз попадают в средний класс благодаря государству. Так что тут интересный теоретический вопрос: как подобный рост будет влиять на политическую систему.

культура: Но возможно ли модернизировать страну без активности рядовых россиян?

Лукьянов: Невозможно. Взять все на себя и волочить — государство не в силах. Оно иногда в истории пыталось и даже достигало каких-то результатов, однако потом отстроенное начинало осыпаться без альтернативы. Мы и так ходим по одному кругу. Поэтому, думаю, активность населения совершенно необходима. Нужна и конкурентная — даже не политическая, а гражданская и предпринимательская — среда. Тенденция на огосударствление, взявшая у нас верх сколько-то лет назад, тоже имеет пределы. Главное, не перегнуть в сторону зацементированного «бюрократического рынка».

культура: После воссоединения с Крымом россияне остаются в некоем напряжении и готовности. Но при этом будто бы настроены ожидать инициативы только сверху…

Лукьянов: У нас создалась странная модель. Общество мобилизовано, это факт, — но оно никуда не движется. То есть люди встали на поддержку власти. А теперь от нее же и ждут: «Ну и? Дальше-то что?» Власть пока ничего не формулирует, потому что, скорее всего, сама не знает. Это не критика, просто в современном мире действительно трудно понять, куда двигаться. Но и нынешняя замороженная мобилизация достаточно противоестественна. Должен быть сформулирован наконец-то призыв и направление. Бесконечно держать массы «под ружьем» ради поддержки текущей политики, какая бы она ни была? Это очень исчерпаемо.

культура: Если ничего не изменится, начнется ползучая демобилизация?

Лукьянов: Да. Либо придется находить все новые поводы — хорошо, если не искусственные. Украину же не выдумали, это естественный кризис, который внезапно взорвался у нас под боком. Однако и ехать вперед на одних только поводах нельзя, нужна хоть какая-то цель.

США. Россия. Весь мир > Армия, полиция > portal-kultura.ru, 13 апреля 2016 > № 1725586 Федор Лукьянов


Иран. Евросоюз. Ближний Восток. РФ > Внешэкономсвязи, политика > vestikavkaza.ru, 31 марта 2016 > № 1707142 Федор Лукьянов

Федор Лукьянов: "Иран трезво оценивает Запад и понимает, что доверять ему нельзя"

Вчера на полях дискуссионной площадки "Тверская - XXI" на тему "Тени холодной войны: Россия и Запад в современных реалиях", прошедшей в Музее современной истории России, главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов рассказал о том, как за последнее время изменилась ситуация на Ближнем Востоке и мироустройство вообще, а также ответил на несколько вопросов "Вестника Кавказа".

- Замминистра иностранных дел России Григорий Карасин подтвердил планы провести трехстороннюю встречу России, Азербайджана и Ирана на уровне глав внешнеполитических ведомств. Чего, на ваш взгляд, стоит ожидать от этой встречи?

- Насколько я понял из информации, которая была обнародована, министры собираются обсуждать транспортный коридор "Север-Юг". На мой взгляд, это очень нужно, потому что здесь российский интерес не замыкаться только на евразийскую ветку, которая связана, прежде всего, с Китаем. Важно предлагать свое. Сейчас Иран вышел из изоляции, он имеет огромные амбиции по экономическому, политическому развитию, и этим надо пользоваться, попытать сдвинуть с мертвой точки новые направления на Юг. На этом пути неизбежно возникнут проблемы, в том числе проблема не очень доверительных отношений Азербайджана и Ирана. Но этот проект необходимо прорабатывать. Думаю, неслучайно Россия этим пытается заниматься, равно как и активно участвует в решении каспийских проблем. Мы недавно видели, как Каспий неожиданно предстал в новом свете с "Калибрами". (Корабли Каспийской флотилии, 7 октября нанесшие удар по Сирии, впервые в истории России применили дальние крылатые ракеты морского базирования в боевой обстановке. Удары наносились крылатыми ракетами "Калибр" по объектам боевиков. Как подчеркивали в Минобороны РФ, ракеты поразили цели с точностью до трех метров, - прим. ред.) Это очень перспективно. Думаю, правильно, что российская дипломатия инициирует трехсторонние переговоры.

- Как бы вы оценили экономическое положение Ирана рослее снятия санкций и его готовность к сотрудничеству не только с Россией и Азербайджаном, но и с ЕС и США?

- Процесс не может пойти в одну секунду. Санкции сняли всего пару месяцев назад, а машина достаточно неповоротливая. Думаю, что ЕС будет всячески пытаться возвращаться на иранские рынки. Европейские страны там были всегда, только экстраординарные обстоятельства вытесняли их оттуда. Но даже при исламском режиме многие европейцы пытались работать в Иране. Сейчас Иран хочет превратиться в страну, подобную Индии, куда все хотят что-нибудь продать и что-нибудь там построить, а она может выбирать. Однако на этом пути много препятствий, поскольку многое будет зависеть от того, как будут складываться отношения Ирана и США. Мы видим, что политическая атмосфера в США в отношении Ирана, в отношении сделки [по иранской ядерной программе], которая была заключена, мягко скажем, неблагоприятная. Звучит много критики, прогнозов, что после ухода Барака Обамы с поста президента США всё пересмотрят. Я не думаю, что пересмотрят, но эта проблема останется актуальной, Конгресс всегда будет вставлять палки в колеса, поэтому легкого разворота не будет. Не говоря уже о том, что Иран довольно трезво оценивает Запад и понимает, что доверять ему нельзя. Можно сотрудничать, но помнить, что всё может в один момент измениться.

- Как, на ваш взгляд, будут развиваться события на Ближнем Востоке?

- Ближний Восток погружается в пучину, и, к сожалению, наши успехи в Сирии этот процесс не остановят. Они могут его несколько замедлить, создать какие-то островки, на которые можно опереться, но в целом, Ближний Восток таким, каким он был искусственно сконструирован в XX веке, исчезает, его не будет. И Сирии больше не будет никогда такой, какой она была, и Ирака не будет. А тот момент, когда появится первое независимое курдское государство, станет концом системы Ближнего Востока, которая была создана после Первой мировой войны и дальше укреплялась. Это означает, что управлять процессом никто не может, но можно стремиться к тому, чтобы снизить для себя риски. Российская операция в Сирии именно для этого и был начата. Америка на Ближнем Востоке уже не может и не будет действовать так, как раньше, поэтому рвать жилы и пытаться демонстрировать силу смысла нет.

- Как бы вы оценили уровень российско-американских отношений?

- Холодная война была уникальным периодом в истории международной системы. Это, наверное, был самый стабильный период мировой системы в истории. Ни до, ни после такого не было и не будет, потому что холодная война была основана на равновесии сил двух сверхдержав. Вторая половина холодной войны, несмотря на Вьетнам, Афганистан, войны на Ближнем Востоке, была с точки зрения структурного устройства мира очень стабильным периодом. Этой стабильности не стало, потому что исчезла одна из опор - после 1991 года идет нарастание хаоса в мире, потому что никакой однополярной системы так и не возникло. Разваливается структура мира, которая была в XX веке. Америка меняется, и то, что происходит в ходе выборной [президентской] кампании, выявило абсолютно неожиданные типажи. [Дональд] Трамп мне напоминает даже не [Владимира] Жириновского, а [Владимира] Брынцалова выдвигавшегося в России в президенты в 1996 году - такой вульгарный хам. Трамп раз за разом побеждает на праймериз, потому что народу просто обрыдла вся эта политическая элита. [Берни] Сандерс - унылый, тоскливый профессор политэкономии социализма, при этом, молодежь горой за него, потому что он говорит вещи, которые никто другой не говорит. То есть, Америка меняется, Америка будет другая. И я бы не рискнул сейчас предсказывать, какие будут у нас отношения, через 10 лет. Но мне кажется, что Америка подходит к грани, когда там будет происходить смена политической элиты, настоящая смена. Потому что эта элита себя дискредитировала.

Россия никогда не была удовлетворена тем местом, которое ей отводилось. А Запад никогда не понимал, что России не нравится. Если мы не надорвемся (потому что надо соизмерять всегда свои военно-политические амбиции с реальными экономическими возможностями), то в какой-то момент произойдет психологический перелом, привыкание к тому, что Россия, оказывается, не та, которую они думали, что получили после 1991 года. Международная политика - это борьба. Если у тебя есть амбиции, то совершенно естественно, что другим это не нравится. Это естественный процесс. Главное - не переоценить свои силы.

Иран. Евросоюз. Ближний Восток. РФ > Внешэкономсвязи, политика > vestikavkaza.ru, 31 марта 2016 > № 1707142 Федор Лукьянов


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 марта 2016 > № 1670564 Федор Лукьянов

Умный дауншифтинг: как России догнать промышленную революцию

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», профессор-исследователь НИУ ВШЭ, научный директор Международного дискуссионного клуба "Валдай"

Хлесткое слово «дауншифтер», которым Герман Греф охарактеризовал на Гайдаровском форуме Россию, вызвало бурю. Что имел в виду глава Сбербанка, все поняли — растущее отставание от вызовов глобальной экономики, неспособность ответить на требования конкуренции. Понятие при этом использовано некорректно. «Дауншифтинг», о котором на Западе заговорили с начала 1990-х годов, — сознательное снижение амбиций, что-то вроде толстовского «опрощения» из-за просветления по поводу истинных ценностей и тщетности суеты. В России, правда, термин привился в тучные 2000-е и обрел дополнительный оттенок — праздное существование на ренту. Но и в нашем лексиконе он предусматривает отказ от избыточных устремлений, расслабленность.

В случае России как государства это не так. С момента обвального падения в международной иерархии после исчезновения СССР российское руководство (еще до Путина) стремилось восстановить позиции, вернуться в высший эшелон. Наиболее четко эта цель проявилась в 2000-е годы, когда Москва по-разному добивалась признания своего национального престижа. Сначала за счет встраивания в глобальную (читай: западную) систему, потом, напротив, противопоставляя себя ей. Сейчас эта тенденция дошла до предельных проявлений — резкими внешнеполитическими движениями Россия пытается закрепиться на одном из лидерских мест в формирующейся расстановке сил. Относиться к этому можно по-разному, но это не дауншифтинг, а наоборот.

Если обратиться к экономике, то и тут не очень клеится. Опора на сырье как на конкурентное преимущество фактически провозглашена в 2000-е годы, тогда появился даже лозунг «энергетическая сверхдержава». Задачей было не почить на лаврах, а достигнуть энергетическими инструментами новых высот в политике и экономике. Такое целеполагание было, очевидно, ошибочным, но его никак не назовешь осознанным «схождением вниз».

Если не быть буквоедом, а обратиться к сути претензий, интересен вопрос: какую внешнюю политику следовало бы проводить, чтобы избежать отставания? Греф ведь еще сказал о «технологическом порабощении» России, то есть о критической зависимости от развитых держав. Обычно предлагается такой рецепт — сближаться вплоть до интеграции с этими самыми державами. Однако опыт стран, которые пошли таким путем (Центральная и Восточная Европа, западная часть бывшего СССР), как раз и можно характеризовать как сознательный дауншифтинг.

Свежий и наглядный пример — Украина. Соглашение о расширенной и углубленной зоне свободной торговли с Евросоюзом — символ, знаменующий политический и идеологический выбор Киева в пользу Европы. С экономической точки зрения это односторонняя адаптация Украины к единому европейскому рынку. Производственной ценности Украина для ЕС не представляет, страна важна как пространство сбыта и зона предоставления отдельных услуг. В большей или меньшей степени это относится ко всем государствам, присоединившимся или стремящимся к европейской интеграции с конца прошлого столетия. Выбор, заведомо обрекающий на второ- или третьестепенное положение и крайне слабую дееспособность на случай неудачи общего проекта.

Четвертая промышленная революция, главная тема Всемирного экономического форума в Давосе в 2016 году, означает дальнейший отрыв лидеров от аутсайдеров, и тут Греф совершенно прав. Но что делать, чтобы догонять?

В существующие системы можно встроиться на условиях обслуживания запросов их лидеров. Сейчас под вопросом и вариант застолбить скромное, но гарантированное место на обочине какого-то сообщества. Пример ЕС показывает, что в кризис продвинутое «ядро» готово укреплять свои позиции за счет периферии вплоть до «сбрасывания балласта». Автаркическое протекционистское развитие ведет в тупик — у России не хватит ни человеческого капитала, ни емкости рынка, чтобы в достаточном количестве разрабатывать проекты, конкурентоспособные на глобальной арене.

Остается вариант гибкого подхода к формированию технологических альянсов с теми, кто заинтересован в развитии какого-то конкретного направления и способен содействовать как интеллектуально, так и за счет расширения рынка. Это могут быть (по разным проектам) и страны БРИКС, и европейские государства, и Иран, и государства Евразии, вероятно, кто-то еще.

От внешней политики же требуется баланс между неконфронтационностью и дистанцированием от интеграционных, обязывающих отношений с кем-либо из партнеров. Ну и, конечно, активность в поиске и предложении экономических возможностей как задача из области безопасности. По сравнению с нынешней установкой на престиж и высокое место в иерархии — явный дауншифтинг. Назад к реальности.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 марта 2016 > № 1670564 Федор Лукьянов


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 9 февраля 2016 > № 1646200 Федор Лукьянов

Потерянное общество: средний класс стал главной жертвой кризиса

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», профессор-исследователь НИУ ВШЭ, научный директор Международного дискуссионного клуба "Валдай"

Феномен Дональда Трампа, который несколько месяцев держится на лидирующих позициях в гонке за президентскую номинацию, отражает дух времени.

И малой доли того, что позволяет себе миллиардер, прежде хватило бы, чтобы похоронить кампанию раз и навсегда. Чего стоит одно только требование запретить въезд мусульман в Америку. Это идет вразрез с аксиомами открытости и религиозной свободы, на которых испокон веку стоит национальная идентичность США. И вдруг выясняется, что большинство республиканских избирателей солидарны с такой идеей.

Герой нашего времени — обычный гражданин, который перестает понимать, что происходит, а поэтому испытывает растущее раздражение.

Ему надоедают одни и те же политики, которые, сменяя друг друга по кругу, не приносят ни свежих идей, ни новых подходов. Обыватель инстинктивно опасается доверить кошелек оппонентам мейнстрима, но душой тянется к их откровенным лозунгам и простым решениям.

Ситуация в ведущих странах напоминает ту, что сложилась в посткоммунистическом мире в начале 1990-х. Сломом жизненного устройства и растерянностью пользовались мастера эпатажа. Сегодня нечто подобное происходит на мировом уровне.

Масштаб экономических, социальных, политических сдвигов не позволяет рассчитывать на то, что прежний жизненный уклад уцелеет, но общества пока это скорее ощущают, чем понимают. Идеальная почва для утешительного популизма, который не предлагает рецепты, а обнародует страхи и неуверенность значительной части граждан. В том числе и среднего класса — казалось бы, гаранта стабильности и умеренности.

То, что именно средний класс — главная жертва социально-экономических катаклизмов, понятно с начала финансового кризиса второй половины 2000-х.

Фрэнсис Фукуяма в статье 2012 года опасался концептуального вакуума — нет идеологии, которая предлагала бы решения на фоне так и не воспрянувших левых и проседающих неолибералов.

В Германии, наиболее устойчивой стране Евросоюза, говорят о расширяющемся потерянном слое. Это соскальзывающий еще ниже нижний сегмент среднего класса, те, кто недавно относил себя к благополучному сословию, но не способен удерживать свои позиции. С этими людьми (по оценкам, уже не менее 15% населения) всерьез не работает ни одна из партий, поскольку в обществе всеобщего благосостояния электоральная активность всегда была направлена на успешных середняков. Беднеющая прослойка и составляет группу поддержки протестных движений. Тем более что проблемы визуализировались. Это приезжие — беженцы, террористы…

В незападных странах не успела сформироваться привычка к благосостоянию и велико расслоение. Популизм имеет более привычное левое обличье — запрос на социальную справедливость в духе покойного Уго Чавеса. Там много лозунгов, но дефицит практических программ. В Китае «новая норма» — более низкие темпы роста — требует публичной компенсации за счет внешней экономической экспансии и управляемого национализма.

На постсоветском пространстве свои ответы. Реакция на запрос населения — апеллирование к внешним факторам. На Украине, например, или в Молдавии спасительной панацеей объявлена европеизация. (В последнем случае, правда, опереточный характер политики обессмысливает все что угодно.)

В России чувство исчерпания модели развития, присутствовавшее в обществе в 2011–2012 годах, было задавлено украинским кризисом. Общественная мобилизация вокруг противостояния брошенным вызовам канализирует сомнения в патриотический подъем. При этом суть процессов схожа именно с западным миром — конец общества потребления, сокращение среднего класса и отсутствие понятных схем развития помимо текущего выживания экономики.

От всплеска недовольства удерживает тип правления — харизма лидера основана на восприятии его как «одного из нас», человека с понятными массам инстинктами. В этом, кстати, и секрет популярности российского президента в мире — имидж надежного и понятного мужика, который реагирует как нормальный человек. То, что вызывает откровенное неприятие у интеллектуалов и мейнстримных политиков, является выигрышным в глазах обывателя.

Такой тип поддержки руководителя защищает политическое поле от успеха демагогов, но связывает руки. Принимать «непопулярные» меры, которые не вписываются в сложившийся образ, опасно, потому что подтачивает саму основу восприятия. Так что есть риск (как, кстати, и у правящего истеблишмента во всех других странах, который гонится за радикализацией публики) так увлечься борьбой с популистами, что превратиться в одного из них. Победитель дракона, как известно, сам рискует стать им.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 9 февраля 2016 > № 1646200 Федор Лукьянов


Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 28 января 2016 > № 1626893 Федор Лукьянов

После санкций

Федор Лукьянов о том, как будут развиваться отношения России и Европы

Разговоры о том, что санкции с России, возможно, снимут в этом году, звучат в Европе все громче. К традиционно благожелательным странам, как Италия или Австрия, вроде бы готова присоединиться Франция. На экспертном уровне начинается обсуждение вопроса, как могли бы в дальнейшем выглядеть отношения с Москвой. Задача, ответа на которую пока нет, но хотя бы можно строить предположения исходя из объективных показателей.

Итак, дано: юридические отношения России и ЕС базируются на Соглашении о партнерстве и сотрудничестве (СПС), которое подписано в 1994 году и ратифицировано тремя годами спустя. Это всеобъемлющий и очень подробный документ, который регламентирует разные аспекты сотрудничества, а в качестве политической цели ставит отношения «стратегического партнерства». В развитие СПС принимались другие нормативные и декларативные акты, в том числе о намерении создать четыре «общих пространства — в сферах экономики, права, культуры и пр.

Идеологическая основа СПС — идея «Большой Европы», некоего сообщества единых правил и ценностных установок, формирующихся вокруг Европейского союза. Так после распада СССР преобразилась идея Общеевропейского дома, которую активно поддерживал Михаил Горбачев и которая нашла отражение в Парижской хартии для новой Европы 1990 года. Тогда, впрочем, предполагалось паритетное участие в строительстве этой самой новой Европы, что утратило актуальность с исчезновением Советского Союза.

Россия воспринималась (и на тот момент готова была воспринимать себя сама) как реципиент регулятивной базы, а не равноправный создатель новой.

В середине 2000-х начался разговор о подготовке базового договора вместо СПС, которое первоначально истекало в 2007 году. Имелось в виду, что следующее соглашение впитает в себя опыт взаимодействия, накопленный к тому моменту, и заложит основы дальнейшего качественного сближения. Правда, к тому времени политическая обстановка начала меняться, СПС пролонгировали, переговоры о новом документе шли все с меньшим энтузиазмом, а потом и прекратились.

Отношения, действительно, вышли на новый уровень, но только не вверх, а вниз.

Их итогом стало введение взаимных санкций после начала и быстрого углубления украинского кризиса. Эра декларированного «стратегического партнерства» закончилась, оставив неприятный осадок у обеих сторон.

До некоторой степени это вызвало у участников чувство облегчения. Грубо говоря, надоело притворяться и выдумывать прогресс в развитии связей, за который бюрократам надо было постоянно отчитываться. Куда меньше перемены обрадовали бизнес, который хорошо приспособился делать дела в благоприятной политической оболочке. Но события 2014–2015 годов продемонстрировали, что в сегодняшнем мире столкновение политики и экономики заканчивается поражением последней.

Возврата к прежней модели, даже если представить себе крайне маловероятный сценарий гладкого умиротворения Украины, не будет.

И Россия, и Европейский союз сегодня — совсем другие, чем в начале 1990-х, когда закладывалась предыдущая основа. Упрощая: Россия больше не хочет стать частью единой Европы, а единая Европа устала от экспансии и стремится уйти в себя для урегулирования многочисленных внутренних противоречий.

Стоит обозначить несколько основных параметров, в которых имеет смысл обсуждать будущую схему.

Во-первых, невозможно восстановить «стратегическое партнерство» по образцу 1990–2000-х годов. Логика «Большой Европы» больше неприменима. Переговоры по новому базовому соглашению, которые вяло велись с конца 2000-х годов, в прежнем виде не продолжатся.

Отношения после нынешнего кризиса не будут носить всеобъемлющего характера, а станут, скорее всего, фокусироваться на отдельных прикладных областях. Собственно, Россия начала предлагать такой вариант еще задолго до украинского кризиса, когда Москва выдвинула идею короткого декларативного договора взамен СПС, которое сопровождалось бы секторальными (по сути отраслевыми) и очень прикладными соглашениями.

Вопрос об «общих ценностях», скорее всего, уйдет из обихода. И по причине того, что их оспаривает Россия, и потому, что в Евросоюзе вполне вероятен ценностный сдвиг в связи с необходимостью пересмотра модели интеграции. Проблема беженцев уже служит катализатором этого процесса.

Во-вторых, есть практические аспекты, от которых в рамках отношений Россия — ЕС невозможно абстрагироваться вне зависимости от политической атмосферы. Это энергетика (как минимум на пару десятилетий взаимозависимость неразрывна), передвижение людей (теперь намного острее в связи с проблемой беженцев), развитие сопредельных территорий (приграничное сотрудничество, необходимость решения общих проблем). По каждому из направлений не исключено интенсивное взаимодействие, однако увязывать все это в единую программу и подводить под нее общую базу не нужно. Тем более что в Европе собственный нормативный фундамент может начать меняться и под воздействием внутренних перемен, и по причине заключения Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства под эгидой США.

В-третьих, вопрос о перспективах экономического развития теперь гораздо более актуален в масштабе не «Большой Европы», которая не сложилась, а теперь уже «Большой Евразии». Главная причина тому — внешняя: Китай повернулся в западном направлении и весьма серьезно намерен строить пути в Европу и Средиземноморье. И этот фактор будет в перспективе все больше влиять не только на Россию, которая сама пытается (вяло) поворачиваться на восток, но и на Старый Свет.

Для обустройства «Большой Евразии» формат Россия — ЕС бесполезен, он требует многопланового диалога: Евросоюз — Евразийский экономический союз, Россия/ЕАЭС — Китай, ЕС — Китай, наконец, Китай — ЕАЭС — Евросоюз.

Именно в последней комбинации имеет смысл обсуждать то, о чем прежде говорили Москва и Брюссель, — общее экономическое пространство, гармонизацию норм и правил. Возможное преимущество — в этом многоугольнике есть шанс на решение проблем стран, которые зависли между интеграционными проектами и превращаются то в поле бессмысленной конкуренции, то в никому не нужную обузу. Речь о некоторых бывших союзных республиках, которые так и не обрели устойчивую основу для развития.

В-четвертых, принципиально изменилось содержание понятия «европейская безопасность». И дело не только и не столько в Украине и других странах, где Россия и ЕС/НАТО вступают в реальное или воображаемое соперничество (хотя украинский пример показывает, как легко скатиться в военное противостояние, пусть и странного, опосредованного типа).

Европа в целом перестает быть пространством гарантированной стабильности. С одной стороны, это связано с тем, что ЕС не может и не сможет отгородиться от все более фатальных провалов Ближнего Востока. С другой — накопившиеся внутренние дисбалансы проекта ведут к демонтажу объединяющих режимов (Шенген, похоже, не имеет шансов в сегодняшнем виде) и углублению противоречий между странами-членами.

Наиболее опасная зона — юго-восток Европы, Балканы, где кризис европейской идеи может привести к возобновлению вроде бы притушенных конфликтов недавнего прошлого.

Беженцы и тут мощный катализатор. Центральная Европа, все более дружно выступающая против Берлина и требующая от него решить вопрос с беженцами фактически за всю Европу, из главного апологета европейского проекта грозит превратиться в его основного критика. Ну а сочетание шаткой ситуации в странах «Восточного партнерства» с брожением в ЦВЕ при наихудшем сценарии воссоздает новую версию конкуренции за «промежуточную Европу», которая в ХХ веке дважды приводила к большим войнам.

И укрепление ОБСЕ, о чем сейчас много говорят, здесь не поможет. Организация наследует Хельсинкскому процессу, который был весьма важен для обеспечения европейской безопасности в годы «холодной войны», а после нее предполагался лишь как инструмент продвижения той самой «Большой Европы». Когда нет ни того ни другого, смысла в ОБСЕ мало.

Все эти опасные обстоятельства должны в идеале подвигнуть всех засучить рукава и взяться за совместную работу по минимизации растущих рисков для того, что раньше хотели назвать «Большой Европой». Но вместо этого — минский процесс непонятно о чем и еще несколько месяцев маневров вокруг санкций…

Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 28 января 2016 > № 1626893 Федор Лукьянов


Германия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 14 января 2016 > № 1609302 Федор Лукьянов

Осязаемая опасность

Федор Лукьянов о том, почему распад Большой Европы не за горами

Прошлый год начинался для Старого Света с потрясения — расстрела редакции сатирического еженедельника «Шарли Эбдо». Сама трагедия, а в еще большей степени — общественно-политическая реакция на нее сразу заставили предположить, что парижские события — веха многослойного кризиса, в который погружается единая Европа. И дело не только и не столько в проблеме миграции или даже отношений между разными культурами. Корень бед — в неспособности европейского проекта приспособиться к радикально изменившейся реальности окружающего мира.

Год спустя ситуация усугубилась. Начало 2016-го погружает в атмосферу мрачной неопределенности.

Небывалые события в Кельне, то ли своеобразный мятеж, то ли организованная акция устрашения со стороны приезжих. Волна возмущения тем, что правоохранительные органы Германии (а как стало выясняться, и других стран) замалчивали акты насилия со стороны беженцев. На этом фоне — теракт в туристическом районе Стамбула, жертвами которого стали иностранцы, прежде всего немцы.

Очередной узел в невероятно запутанную ткань отношений между ЕС и Турцией, которая за минувшие месяцы превратилась в едва ли не главную для европейской стабильности страну и явно не прочь на этом спекулировать.

С другого фланга — обострение отношений Берлина и европейских институтов, в которых Германия доминирует, с Варшавой, где приступило к работе консервативное правительство. Немецкие политики пригрозили Польше санкциями за законодательные новации, которые, по мнению Брюсселя, ограничивают права и свободы граждан. В ответ из Варшавы прозвучало привычное по середине 2000-х годов (когда партия братьев Качиньских была у власти) напоминание о неоплатном долге, который немцы имеют перед поляками за Вторую мировую.

Ситуацию закольцовывает тот факт, что кабинет «Права и справедливости» и лично Ярослав Качиньский с самого начала заняли резко негативную позицию относительно политики Берлина в вопросе миграции. И если такая же фронда Венгрии вызывала в Западной Европе довольно высокомерное отторжение, то отмахнуться от страны, которая небезосновательно претендует на статус лидера «новой Европы», сложнее.

То, что наиболее значимые для судьбы Европы события происходят в Германии, логично. С начала этого десятилетия Берлин последовательно выдвигался на роль политической столицы Старого Света, оттеснив не только Париж и Лондон, но и Брюссель.

Началось все с кризиса евро, когда основное бремя решения греческой проблемы легло на Германию, что вызвало и перераспределение реальной власти в Евросоюзе. Украина стала следующим шагом: сначала — активная поддержка правительством Ангелы Меркель «майдана» и новой украинской власти, потом — инициатива «нормандской четверки» и минского процесса, исходившая прежде всего от Берлина.

Украинская коллизия стала катализатором не только российско-германского расхождения, но и дрейфа Германии в сторону польского подхода.

В Берлине понимали, что сохранение особых отношений с Москвой, корни которых уходят в восточную политику Вилли Брандта, едва ли возможно для страны, которая примеривается к лидирующей роли в ЕС. При этом Польше происходящее тоже не слишком нравилось. Сдвигаясь на более критические позиции по России, Германия саму Варшаву к переговорному процессу не допускала: ни нормандский, ни минский формат ее участия не предполагал.

Наплыв беженцев, прежде всего стремившихся в Германию, окончательно вывел Берлин на авансцену. Но если предшествующие события укрепляли руководящий потенциал страны, то декларированная ранней осенью Ангелой Меркель политика открытых дверей вызвала раскол и в Евросоюзе, и в самой Германии. За несколько месяцев тема мигрантов отодвинула в тень едва ли не все остальные неурядицы Старого Света. Точнее, она стала их квинтэссенцией. И высветила, наверное, ключевую проблему интеграционного проекта — растущий отрыв политического истеблишмента от жителей европейских стран, которые перестали понимать смысл и логику действий начальства.

Отношение к массовой иммиграции — наиболее яркий, но не единственный пример. В первые дни года обнаружился примечательный факт: значительное большинство голландцев готовы на предстоящем в апреле совещательном референдуме высказаться против ратификации их страной соглашения об ассоциации Украины с ЕС. Практических последствий, скорее всего, не будет: голосование не имеет обязывающего характера, к тому же правительство собирается приложить все силы, чтобы переубедить соотечественников.

Угроз обсуждаемый документ голландцам не несет — он заведомо составлялся так, чтобы издержки легли на Украину, а обязательства ЕС оставались минимальными. Но характерен настрой: граждане не принимают идею, которая исходит от властей и апеллирует к солидарности с потенциальными партнерами по европейскому проекту.

Кельнские события способны качественно изменить общественную атмосферу.

Впервые настолько осязаемо — в буквальном смысле слова — оказались увязаны вопросы притока мигрантов и личной неприкосновенности и безопасности рядовых европейцев. Теракты наподобие ноябрьских в Париже — тоже шок, но это пока еще нечто экстраординарное. А вот уличная агрессия — явление обыденное, просто вдруг оно приняло фантастически гипертрофированный масштаб, и это создает ощущение, что такое может теперь случиться с кем угодно и где угодно.

Политическая машина Евросоюза не приспособлена к быстрым и решительным мерам.

В спокойной ситуации это не критично, но при форс-мажоре необходимые шаги делаются с опозданием и уже не приводят к желаемому результату. Пока будет идти дискуссия об ужесточении процедур приема и высылки мигрантов, положение, а главное — восприятие его в общественном мнении, осложнится настолько, что придется в пожарном порядке кромсать шенгенские правила.

Собственно, уже теперь непонятно, как Шенген может выжить в изначальном виде. Европа без внутренних границ — второй (наряду с единой валютой) символ качественного изменения Старого Света в процессе интеграции. Проблема с евро весьма остра, но она все-таки политическая и экономическая, более предметная. Шенгенская зона — вещь намного более символическая, ценностная, связанная с идеей и образом Большой Европы. И ее вероятный демонтаж (наверное, без формальной отмены) станет мощным демотиватором.

Европейский союз (в отличие от более прагматичного Европейского экономического сообщества до 1992 года) всегда делал упор на необходимости единства ценностей. Поправение ЕС повлияет именно на эту составляющую — политикам придется гнаться за все более напуганной и раздраженной публикой, а значит, менять и риторику. И в общем, неважно, сумеет ли, например, Марин Ле Пен пробиться в президенты республики. Скорее всего, нет, но любой победитель, какую бы партию он ни представлял, по сути, будет вынужден воплощать в жизнь ее лозунги.

Несколько лет назад, когда в ряде европейских стран начался подъем популярности крайне правых, автор этих строк писал, что о повороте в политике Старого Света можно будет говорить, когда партия такого толка появится в бундестаге. По понятным историческим причинам Германия — последняя страна, где подобная сила может рассчитывать на попадание в мейнстрим. Не обязательно, что это случится на выборах 2017 года, но сегодня условия для возникновения такой немецкой партии куда благоприятнее. Отчасти потому, что Ангела Меркель споткнулась на мигрантском вопросе и стала терять поддержку, однако обычные оппоненты (социал-демократы и «зеленые») еще меньше в состоянии предложить рецепты. Тем более что бурлящий и распадающийся Ближний Восток будет и дальше генерировать поток желающих переселиться на север любой ценой, перекрыть его невозможно.

Попытки же перераспределять пришельцев по всей территории ЕС (вероятно, неизбежные) будут и дальше расширять трещину между богатыми странами, которые, собственно, и манят незваных гостей, и более бедными, куда их будут стараться направлять.

Принципиально важный вопрос — как европейский раздрай скажется на России? Об этом — в следующий раз.

Германия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 14 января 2016 > № 1609302 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 января 2016 > № 1616161 Федор Лукьянов

Распад или переустройство?

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Мировые события развиваются так, что от каждого начинающегося года впору ожидать очередного революционного слома или переворота в расстановке сил. 2016-й не станет исключением. Точнее – процесс глобального переустройства, вступивший в решающую фазу в начале десятилетия, продолжится с нарастающей скоростью и во все большем масштабе.

Мировые события развиваются так, что от каждого начинающегося года впору ожидать очередного революционного слома или переворота в расстановке сил. 2016-й не станет исключением. Точнее – процесс глобального переустройства, вступивший в решающую фазу в начале десятилетия, продолжится с нарастающей скоростью и во все большем масштабе.

Все внимание по понятным причинам привлечено к Ближнему Востоку, и наши авторы продолжают изучать последствия бурных событий в регионе. Мустафа Эль-Лаббад рассматривает перспективы российской военной операции в Сирии, выражая сомнения в способности достичь явного успеха. Станислав Притчин обращает внимание на резко возросшую, благодаря активности российской флотилии, роль Каспийского моря. Для этого водоема 2016 г. может стать решающим в долгой эпопее урегулирования его юридического статуса. Дэнил Домби анализирует особенности политики турецкого лидера Реджепа Тайипа Эрдогана, отмечая его сильные и слабые стороны.

Ближний Восток, конечно, поражает остротой и драматизмом происходящего. Но, с точки зрения долгосрочного воздействия на мировую ситуацию, более существенными представляются другие процессы. Подписание соглашения о Транстихоокеанском партнерстве открывает следующую главу в выработке правил мировой торговли и экономического взаимодействия. Как подчеркивают специалисты, ТПП и подобные ему структуры не отменяют ВТО, но отодвигают ее на второй план, что будет иметь серьезное воздействие на отношения между крупными странами. Алексей Портанский призывает внимательно проанализировать меняющиеся принципы глобального управления, инициатором которых выступают США. Сергей Афонцев предлагает спокойно относиться к переменам, однако готовиться к очередному раунду переустройства экономических реалий. Игорь Макаров отмечает изменения в подходе к установлению экологических норм, которые проявились в ходе подготовки и проведения Парижского саммита. По мнению автора, доминирование в этой сфере перешло от Евросоюза к Соединенным Штатам.

Чем крупные незападные страны ответят на то, что США подтверждают лидерство в сфере установления глобальных норм? Вань Цинсун полагает, что китайский проект Экономического пояса Шелкового пути способен стать прообразом формата на будущее – гибкого и направленного не на конкуренцию, а на совместное развитие. Виталий Воробьёв раздумывает над тем, как укрепить Шанхайскую организацию сотрудничества, чтобы она соответствовала изменившимся обстоятельствам и способствовала развитию России.

Москва в последние два года ворвалась в «большую игру» последовательно повышая ставки. Насколько страна готова к этому? Яков Миркин полагает, что амбиции России уже явно превысили ее реальные возможности. Все сценарии дальнейшего развития, предполагаемые автором, ведут к той или иной форме «жесткой посадки» и в экономическом, и в политическом смысле. Андрей Иванов пишет о незавершенной трансформации России и ожидает усугубления кризиса в ближайшие годы, прежде чем страна перейдет к новой фазе развития. Владимир Лукин ставит вопрос о том, в какой степени национальный интерес России может быть реализован в отрыве от задач глобальной ответственности страны как части мирового сообщества. Андрей Фролов прогнозирует возможные военные угрозы России до 2030-х – 2040-х годов, констатируя проблемы с ответом на них в условиях нарастающего политического и экономического «огораживания» со стороны Запада.

Эмма Эшфорд скептически оценивает эффект американских санкций против России, полагая, что в нынешнем виде их надо отменить, а упор сделать на системное давление в энергетической и военной сфере прежде всего. Дмитрий Тулупов вспоминает, что существование в условиях санкций всегда было нормой для СССР/России, и размышляет, насколько способы обхода ограничений, включая промышленный шпионаж, могут компенсировать внешний нажим. Николай Кожанов изучает опыт Ирана, который сумел выстоять в условиях очень жестких и всеобъемлющих мер воздействия со стороны США и их союзников. А Алексей Иванов обращается к специфической форме ограничения развития конкурентов – международному законодательству об интеллектуальной собственности. Оно отвечает интересам стран Запада, но никак не способствует прогрессу остальных, в том числе и России.

В следующем номере мы продолжим попытки (скорее всего – безнадежные) заглянуть в будущее, обратимся к теме «юридических войн», продолжим анализ ближневосточного и украинского кризиса.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 января 2016 > № 1616161 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 декабря 2015 > № 1601031 Федор Лукьянов

По реке времени: можно ли исправить ошибки прошлого

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», профессор-исследователь НИУ ВШЭ, научный директор Международного дискуссионного клуба "Валдай"

Герой фильма «Бойфренд из будущего» британского режиссера Ричарда Кёртиса (автор множества ромкомов, включая знаменитую «Бриджет Джонс») обнаруживает у себя удивительную способность. Он может путешествовать в собственное прошлое и «ремонтировать» неудачные эпизоды. Ужасающее первое свидание с девушкой своей мечты он переигрывает так, что она становится его женой, излечивает сестру-наркоманку, не позволив ей встретиться однажды с «плохим» парнем, и т. д.

Жаль, что такое невозможно в мировой политике… Бурные события 2015 года в Европе, Восточной Азии, на Ближнем Востоке — приметы системных сдвигов. Мир ХХ века с его институтами и системами отношений уходит в историю. Каким станет международное устройство, пока можно только гадать, хотя постепенно гадание обретает предметные очертания. Чем меньше остается от надежд и иллюзий 1990-х годов, времени, когда многие поверили в торжество одной модели и одной идеи, тем чаще звучит вопрос: почему все пошло не так, где ошиблись?

Путешествие назад во времени — занятие полезное, особенно если искать причины неудач, а не доводы для самооправдания.

Тогда окажется, что Запад сбило с пути интеллектуальное высокомерие, уверенность в собственной окончательной и бесповоротной правоте. А Россия запуталась в чувстве неполноценности, которое сначала заставило подобострастно устремиться на поклон к «цивилизованному миру», а потом обратилось готовностью, напротив, перечить по любому поводу. И будь все ключевые участники мировой политики тоньше, тактичнее, хитрее, образованнее, в конце концов (хотя бы в плане знания истории и ее закономерностей), многих кризисов удалось бы избежать.

Но положа руку на сердце: могло ли быть иначе? Простой пример. Часто говорят, что первопричиной нынешних проблем стала геополитическая жадность Запада и, в частности, расширение НАТО на восток. Не без того.

Но представим себе другой сценарий — Центральная и Восточная Европа остались бы за рамками альянса, будучи связаны с ним ни к чему не обязывающими декларациями вроде «Партнерства ради мира». Вероятнее всего, геополитический конфликт России, пришедшей в себя от шока девяностых, и уверенного в своем праве Запада произошел бы все равно, но не на территории Украины, а западнее, в той самой «промежуточной Европе», которая не раз порождала европейские и даже мировые войны. И если всерьез воевать за Украину никто не готов, будь на ее месте Польша, риск фронтального столкновения был бы много выше. Вообще любой геополитический вакуум — вещь провокационная, поскольку крупные соседи никогда не преодолеют инстинктивную тягу его заполнить.

На это, конечно, можно возразить, что существовал и другой вариант — пригласить саму Россию в НАТО. Теоретически да, но представить такое на практике почти невозможно.

При всей масштабности слома, который постиг страну в 1991 году, Россия не освободилась от исторической традиции и психологии великой державы.

И подчинить себя блоковой дисциплине под американским командованием могла только путем жестокого насилия над собой, что никогда не приводит ни к чему хорошему.

Герой фильма Кёртиса выясняет неожиданную вещь. «Точка отсечения» для возвращения в прошлое — рождение детей. Если менять что-либо в том, что было до этого момента, появившийся затем на свет ребенок либо исчезает, либо оказывается совсем другим. И это естественный ограничитель, делающий прошлое необратимым. Забавно, что киношный вымысел недавно воспроизвелся наяву. Много шума наделало высказывание претендента на президентскую номинацию от республиканцев Джеба Буша: мол, имей он возможность отправиться в прошлое — не задумываясь убил бы младенца Гитлера. Один из комментаторов в Твиттере развил идею: «Джеб путешествует во времени. Убивает маленького Гитлера. Вторая мировая война предотвращена. Барбара никогда не влюбляется в военного пилота Джорджа Буша. Джеб никогда не рождается». Добавим: Джордж Буш — младший тоже, стало быть, и Ирака не было бы? И «арабской весны»?

Игра в альтернативы — захватывающая. Но минувшее на самом деле стоит изучать не для того, чтобы выяснить, что надо было изменить. Главное — понять, что есть исторические закономерности и социально-политические законы, которые не меняются никогда. И перемены в декорациях не повернут ход развития, хотя могут его скорректировать.

Это все не к тому, чтобы опустить руки и плыть по течению. Но путешествовать по реке времени имеет смысл только вперед. Грести назад тяжело и по большому счету бесполезно.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 декабря 2015 > № 1601031 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 28 декабря 2015 > № 1597902 Федор Лукьянов

О внешнеполитических итогах уходящего года в интервью "Росбалту" рассуждает главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов.

— В 2015 году внутренняя политика России оказалась в тени политики внешней. Что означает для страны такая тенденция?

— Эта тенденция сформировалась по двум причинам. Одна из них — объективная. Она связана с тем, что произошла резкая активизация международных конфликтов и событий вокруг России, требующих постоянных и нерутинных ответов. Это свойство переходного периода, в котором находится вся международная система. Россия в силу своего положения в международных делах, конечно, никак не может быть в стороне и вынуждена всячески реагировать.

Вторая причина — субъективная. Она обусловлена тем, что у нас традиционно большое значение придавалось даже не столько внешней политике, сколько месту и статусу страны в мире. И когда возникают кризисные обстоятельства, связанные и с внешним контекстом, и с различными внутренними процессами, то государство начинает выбирать приоритеты. Наше государство своим приоритетом явно выбрало внешние успехи и старается за их счет компенсировать нарастающие внутренние сложности, в первую очередь экономические.

Думаю, что такая тенденция будет только усугубляться, поскольку мы вступаем в избирательный период. Для правящего истеблишмента крайне важно представить товар лицом. А наиболее яркий товар – это внешнеполитическая активность России. К сожалению, на мой взгляд, иногда она становится самоцелью и идет в ущерб развитию. Но пока ничего другого, видимо, ожидать не приходится.

— То есть, на ваш взгляд, это долгосрочный курс?

— В современном мире трудно понять, что есть долгосрочное. Наш главный горизонт планирования – это 2018 год. И на этот период, судя по всему, никаких качественных сдвигов в приоритетах не ожидается.

— Чем может обернуться такая диспропорция в приоритетах?

— Всегда нужен баланс. Нельзя перекашивать конструкцию государственного управления в ту или иную сторону. Пренебрегать внешними обстоятельствами, особенно сейчас, недопустимо. Но никакие внешние обстоятельства без внутреннего развития не спасут. Более того, сейчас международная нестабильность открывает для России возможности вернуться в нишу более значимых государств. Но эти возможности ограничиваются из-за нехватки внутреннего ресурса. Сейчас, как ни странно, внешних ограничителей гораздо меньше. В такой бурной хаотичной ситуации возможно все. Если четко и расчетливо играть на международной арене, то можно далеко продвинуться. Но важно при этом не отрываться от фундамента. Иначе может получиться пузырь наподобие биржевого.

— А уходящий год можно считать успешным для отечественной дипломатии?

— Безусловно, дипломатических успехов было много: и с Ираном, и с Сирией, и даже с Минским процессом — несмотря на то, что он очень странный и сложный. Но речь идет именно о дипломатии как о некоем инструментальном мастерстве.

Если говорить о внешней политике в широком понимании, вопросов гораздо больше. Как известно, внешнеполитическая концепция и все доктринальные документы справедливо утверждают, что главная задача внешней политики – создание благоприятных возможностей для внутреннего развития. В этом смысле итоги достаточно неоднозначные. К концу 2015 года условия для внутреннего развития страны стали более проблемными. Возможно, такая ситуация будет преодолена. Но пока по результатам последних двух лет нельзя сказать, что мы сильно облегчили свое внутреннее развитие за счет успехов внешней политики. Однако возлагать всю ответственность за это на дипломатов не стоит. Они всего лишь выполняют задачи, которые формулирует высшее руководство.

— Что, по вашему мнению, стало главным достижением российской внешней политики в прошедшем году?

— Участие в иранском дипломатическом процессе – безусловный успех. Это новая веха, которая свидетельствует о возвращении настоящей полноценной дипломатии, когда с помощью именно дипломатических приемов решаются конфликтные вопросы и определяется результат. Просто в годы после холодной войны дипломатия оказалась в довольно странном положении. На протяжении долгого периода результат был предначертан заранее, а дипломаты просто должны были его оформлять. Сейчас такая модель уходит в прошлое. И в этом отношении то, что Россия участвует в иранском процессе, стратегически абсолютно верно.

Что касается других результатов, то, конечно, назвать успехом Минский процесс язык не поворачивается. Да, войну прекратили, но все очень зыбко, двусмысленно и непонятно.

Сирийскую тему Россия радикально изменила, и можно сказать, что скорее в рациональную сторону. Но вместе с тем ситуация не стала более многообещающей. Мы изменили контекст и повестку, но как из этой операции выходить, пока непонятно. Россия сделала довольно серьезную ставку на участие в сложнейшем внутреннем конфликте, результат которого непредсказуем. Поэтому говорить о том, успех это или нет, еще слишком рано. Предпосылки для успеха имеются, но не более того.

— А что тогда следует считать главной внешнеполитической неудачей?

— Я бы сказал, что главной неудачей стала пробуксовка и кризисные явления в евразийской интеграции. Ни у кого на этот счет с самого начала не было эйфории, но сейчас ситуация очень сильно запуталась, прежде всего в силу политических обстоятельств. Поэтому некоторую деградацию и откат назад определенных процессов можно считать достаточно серьезной проблемой. Особенно на фоне того, что на евразийском пространстве значительно активизировалась международная деятельность Китая. Сейчас очень важно, чтобы в данной ситуации Россия выступала не сама по себе, а как представитель союзников по ЕАЭС. Я не пессимист. Но то, что до сих пор происходило, показывает: на этом направлении пока было много мелких, но существенных просчетов.

— Вы видите какие-либо предпосылки к тому, что в 2016 году будет все-таки достигнут прогресс на этом направлении?

— На самотек процесс евразийской интеграции, конечно, пускать ни в коем случае нельзя, иначе все утечет совсем не в том направлении, в котором нам надо. Об этом приоритете постоянно говорят, его никто не отменял. Я думаю, вопрос сейчас заключается в том, кто возьмет инициативу в свои руки. Российский экономический ресурс несопоставимо меньше китайского. И Россия может выровнять эту ситуацию только за счет своей политической активности — в первую очередь, работая вместе со своими ближайшими партнерами.

— Год назад все с воодушевлением говорили о большом повороте на Восток. Он произошел? Или мы до сих пор стоим к Востоку вполоборота?

— Поворот, конечно, постепенно происходит. И евразийская инициатива – это неотъемлемая его часть. Но нам необходимо все делать гораздо активнее и быстрее. Например, сопряжение ЕАЭС и Шелкового пути – стратегически очень правильное направление. Но оно пока увязло во всевозможных ведомствах, и большого сдвига мы все еще не наблюдаем.

Еще одна проблема заключается в том, что когда мы что-то делаем на международной арене, особенно в этой части мира, то иногда забываем активно согласовывать и координировать наши действия с союзниками. Россия привыкла к свободе рук. Она считает, что сначала можно что-то сделать, а потом договориться. Такой подход вызывает лишние трения.

Но от восточного направления нам деваться некуда. Если мы и его провалим, тогда вообще непонятно, что останется. Пока нет оснований рассчитывать на серьезные улучшения отношений с Западом.

— На чем будет сосредоточена российская внешняя политика в 2016 году?

— Понятно, что сирийское направление будет забирать очень много внимания. Хотя это уже вопрос будущего всего Ближнего Востока, а не только Сирии. Россия, с одной стороны, значительно укрепила свои позиции в этом регионе. Но она сделала замах, который надо чем-то подкреплять. А здесь опять все упирается в наличие внутреннего ресурса.

Второе очевидное направление – активизация усилий, направленных на то, чтобы ЕС начал отказываться от антироссийских санкций. Это процесс неодномоментный, он будет происходить постепенно. Но того единодушия, которое было недавно в Европе по этому вопросу, сейчас уже нет. Пространство для работы существует. Проблема в том, что здесь ключ ко всему — украинская ситуация, а она далека от позитива. В этом отношении Россия является главным получателем всех издержек, но при этом она не контролирует все происходящее. Ситуация на Востоке Украины – далеко не полностью продукт российского желания, а политика Киева тем более нами никоим образом не управляется.

Беседовала Татьяна Хрулева

Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 28 декабря 2015 > № 1597902 Федор Лукьянов


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 ноября 2015 > № 1582320 Федор Лукьянов

О неизбежности драк

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Самая яркая цитата минувшей осени принадлежит Владимиру Путину. «Ещё пятьдесят лет назад ленинградская улица меня научила одному правилу: если драка неизбежна – бить надо первым». Высказывание президента России на валдайской дискуссии исчерпывающе характеризует внешнеполитическое кредо России-2015.

Самая яркая цитата минувшей осени принадлежит Владимиру Путину. «Ещё пятьдесят лет назад ленинградская улица меня научила одному правилу: если драка неизбежна – бить надо первым». Высказывание президента России на валдайской дискуссии исчерпывающе характеризует внешнеполитическое кредо России-2015. Как замечает в этом номере журнала Сергей Минасян, второй раз за короткий промежуток времени Кремль застал всех врасплох резкими и масштабными военно-политическими шагами. На следующий период, возможно, достаточно длительный, главным направлением российской активности станет Ближний Восток.

Именно весь регион в целом, ведь сирийский кризис вобрал в себя и кристаллизовал множество острейших и очень запутанных противоречий этой части мира. И, вступив в сирийскую коллизию, невозможно остаться в стороне от прочих наслаивающихся друг на друга сюжетов. Неожиданное и стремительное втягивание в «поле напряженности» Египта из-за происшествия на Синае – лишь один пример. Потрясшая воображение трагедия в Париже – очередной шаг к разрастанию трясины нестабильности. «Неизбежная драка» настигла и Европу.

Участники дискуссии в Совете по внешней и оборонной политике подробно обсуждают «стратегию выхода» – каким образом Россия сможет эффективно и благополучно завершить операцию и что считать успехом. Американские авторы доказывают, что пассивность и кажущаяся нерешительность Вашингтона – мудрая стратегия. Стивен Саймон и Джонатан Стивенсон считают аномалией прежний курс США на активное вовлечение в ближневосточные процессы и приветствуют возвращение к дистанционному регулированию. А Стивен Уолт предлагает успокоиться по поводу Исламского государства (террористическая организация, которая запрещена на территории России, и это предупреждение относится ко всем ее упоминаниям в номере). Мол, не первые и не последние революционеры шокируют мир радикализмом и жестокостью. Надо просто выждать, когда они или сами сломают себе шею, или цивилизуются. Евгений Сатановский не сомневается, что роль Запада на Востоке будет и далее снижаться, но в условиях все более драматических потрясений.

Впрочем, если на Ближнем Востоке можно говорить об «отползании» Соединенных Штатов, то Восток Дальний скорее показывает пример растущего напора Вашингтона. Ярослав Лисоволик анализирует только что подписанное соглашение о Транстихоокеанском партнерстве и приходит к выводу, что оно несет заявку на другой тип организации мировой экономики – естественно с американским лидерством. Эндрю Бишоп подтверждает: власть сегодня – это прежде всего способность устанавливать стандарты регулирования в мировом масштабе. Василиса Кулакова рассматривает это на примере политики Федеральной резервной системы США. А Томоо Кикучи полагает, что конкурирующие нормативные проекты все равно будут переплетаться и сливаться в единое экономическое пространство. Например, это произойдет с инициативами Вашингтона и Пекина в АТР.

Мэттью Берроуз и Роберт Мэннинг критикуют американскую политику за то, что она, того не желая, толкает Россию и Китай друг к другу. Игорь Денисов размышляет о политических и международных последствиях решения КПК отказаться от политики одного ребенка. А Нандан Унникришнан и Ума Пурушотхаман описывают политику Индии, которая стремится сохранить позитивные, но равноудаленные отношения с наиболее важными центрами силы.

Специальный раздел этого выпуска посвящен феномену «Воинственной России». Это проект Бирмингемского университета, осуществленный под руководством профессора Сильваны Малле и любезно предложенный нам к публикации. Британские ученые (также это Джулиан Купер, Эндрю Монаган и Ричард Коннолли), полагают, что в российской политике произошел качественный перелом, и рассматривают разные его аспекты. Это любопытный взгляд извне – попытка непредвзято оценить перемены, которые случились в российском государстве и обществе за последние годы, особенно в 2014–2015-м. Со стороны часто виднее то, чего мы не замечаем, находясь внутри процесса. Отечественным комментатором «Воинственной России» выступил Андрей Яковлев. А наш журнал внес свою лепту – размышления Ларисы Паутовой (на основе массовых опросов) о том, насколько современное российское общество боится войны. То есть является ли оно вправду воинственным.

Не пропустите следующий номер. Попробуем заглянуть в недалекое будущее и понять, какую внешнюю политику может позволить себе Россия, а также с какими методами противодействия она столкнется.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 ноября 2015 > № 1582320 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522503 Федор Лукьянов

Воспоминания о будущем

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Осень 2015-го – еще одна веха российской политической истории. Впервые за более чем четверть века страна официально осуществляет масштабную военную акцию за рубежом. Мотив – не «политкорректное» миротворчество или необходимость «принуждения к миру», а причины стратегического характера.

Осень 2015-го – еще одна веха российской политической истории. Впервые за более чем четверть века страна официально осуществляет масштабную военную акцию за рубежом. Мотив – не «политкорректное» миротворчество или необходимость «принуждения к миру», а причины стратегического характера. «Афганский синдром» – в прошлом. Москва призывает к международной коалиции против террора, но дает понять, что готова при необходимости действовать и самостоятельно.

Для нас происходящее особенно примечательно. «Россия в глобальной политике» впервые вышла в свет в самом конце 2002 года. Еще свежи были воспоминания о всеобщем «боевом братстве» после 11 сентября, об операции против талибов, которая объединила практически всех. Одновременно полным ходом шла подготовка к вторжению в Ирак, которое открыло новую драматическую главу и в мировой политике, и в судьбе Ближнего Востока. Следующие несколько лет мы много писали о событиях в этом регионе – о разворошенном муравейнике многообразных конфликтов, разгорающейся внутри мусульманского мира религиозной войне, беспомощности внешних сил перед лицом разбуженных ими процессов, пагубности непродуманного вмешательства.

Перечитывать эти статьи поучительно, особенно теперь, когда Россия решила напрямую включиться в ближневосточную политику, устремилась в самый центр водоворота, возникшего вокруг Сирии и Исламского государства. Организации, как известно, террористической и запрещенной в нашей стране, о чем я спешу напомнить в связи с этим ее упоминанием и остальными, которые встречаются в нынешнем номере журнала.

Мотивы, которые побудили Кремль принять решение о военной операции далеко за пределами национальных границ, понятны. ИГ – без сомнения, враг России, ослабление, а в идеале уничтожение его в любом случае необходимо для нашей безопасности. Помимо этого сработало политическое чутье Владимира Путина. На фоне украинского кризиса, превратившегося в зыбучие пески и сковавшего российские дипломатические и политические возможности, президент уловил возможность сломать ситуацию. Он заставил других реагировать на свою инициативу, а не наоборот. Демонстрация значительно расширившихся военных возможностей России – также немаловажный фактор. Как и формирование круга важных партнеров в регионе от Тегерана до Бейрута.

Но Москва вступила в жестокую гражданскую войну на одной из сторон – Башара Асада и его сторонников. И рискует оказаться участником войны еще и религиозной – шиитское меньшинство мусульманского мира против суннитского большинства. Отдельная сложность – позиция Запада. Помощь России может значительно укрепить позиции Асада, а с этим не готовы смириться ни в США, ни в Европе. Так что прямое противодействие Москве вероятно и в том случае, если главной мишенью действительно будет ИГ. На широкую коалицию рассчитывать не приходится, в лучшем случае ведущие игроки будут держать нейтралитет.

Перелистав наши публикации, вспоминаем о главной дилемме войн, которые сейчас ведут крупные страны, – в них нет понятия «победа». Военные кампании велись почти исключительно с целью смены режима, и она неизменно достигалась – в Афганистане, Ираке, Ливии. Открыто объявлять это победой стеснялись, к тому же уничтожение нежеланной власти таковой никогда и не становилось. Военный успех заставлял победителя либо заниматься государственным строительством (Афганистан, Ирак) – дорого и безрезультатно, либо немедленно ретироваться (Ливия), оставив позади руины государственности. Как бы то ни было, целью любой кампании в итоге становился поиск «стратегии ухода».

Российское участие в Сирии, конечно, имеет, как минимум, одно принципиальное отличие от действий США и НАТО с начала 2000-х гг. – Москва стремится не сменить действующую власть, а сохранить и укрепить ее. Что бы ни говорили об утраченной Асадом легитимности и отсутствии эффективного контроля над большей частью территории, взаимодействие с регулярной армией и административным аппаратом, пусть и значительно ослабленными, обеспечивает больше возможностей, чем помощь повстанцам.

Это, однако, не снимает вопроса о «стратегии ухода», особенно если дела пойдут не так, как планируется. В конце концов, американцы наносят удары по ИГ с авиабазы Инджерлик в Турции, где и останутся на случай неблагоприятного разворота дел на театре военных действий, а российские летчики базируются прямо в Сирии. Сообщения об огромных суммах, которые исламистские вожди обещают за каждого захваченного российского военнослужащего, заставляют думать и о самых мрачных сценариях.

Всякая война имеет свою логику, которая в какой-то момент пересиливает политическую целесообразность. И выскочить из воронки трудно, ближневосточный опыт едва ли не всех держав, которые пытались разыгрывать там большие партии, тому подтверждение.

В прошлом десятилетии, когда Соединенные Штаты увязли на Ближнем Востоке, российские комментаторы не без легкого злорадства замечали, что у нас есть, как минимум, одно преимущество. Россия может позволить себе не вмешиваться в конфликты, непосредственно ее не касающиеся, США же как мировой лидер – обязаны. С тех пор американский аппетит умерился, в ход идут другие формы воздействия, чтобы избежать прямого вовлечения. Зато Россия, восстановив военные возможности, вернула и вкус к действию. Это лучше, чем депрессивное осознание бессилия, которое периодически испытывали российские власть и общество в предшествующие годы торжества однополярности, но азарт возвращения и порождаемая им общественная мобилизация, повестка дня замещают все остальное. Например, необходимость выработки новой модели социально-экономического развития взамен той, что исчерпала себя еще до кризиса, а теперь и вовсе не соответствует резко изменившейся обстановке. Но пока геополитические достижения, похоже, стали самоценными.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522503 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 24 августа 2015 > № 1542749 Федор Лукьянов

Даты и жизнь

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме На август 2015 года выпали две важные годовщины, которые напоминают о крупных дипломатических достижениях – 70-летие основания Организации Объединенных Наций и 40-летие подписания Заключительного акта Совещания по безопасности и развитию в Европе.

На август 2015 года выпали две важные годовщины, которые напоминают о крупных дипломатических достижениях – 70-летие основания Организации Объединенных Наций и 40-летие подписания Заключительного акта Совещания по безопасности и развитию в Европе. Первое событие заложило основу послевоенного мирового порядка, второе зафиксировало порядок европейский, который, впрочем, тогда был сердцевиной мирового.

Исторические даты – повод не только вспомнить, но и сравнить. Что происходит с наследием той эпохи? Актуально ли оно вообще теперь, когда мировая расстановка сил радикально изменилась?

Андрей Безруков и Андрей Сушенцов уверены, что мир стоит на грани крупного политического переустройства, которое связано и с относительным отставанием Запада, и с появлением других центров влияния, и с технологической революцией, и – главное – с исчерпанием какой бы то ни было идейной базы прежнего развития. Россия, сама того не желая, оказалась одним из важнейших факторов этого переустройства, что несет и возможности, и риски. Уильям Уолфорт признает масштаб перемен, однако предостерегает от ожиданий быстрого упадка Запада и особенно США. По его мнению, происходящее – естественная коррекция, не более того. Фора Соединенных Штатов очень велика.

Изменение глобальной среды – от климата и демографии до последствий необдуманных политических вмешательств – ставит под угрозу не просто какие-то конкретные страны, а жизнеспособность института государства в целом. Так полагает Ричард Лачманн. Сергей Павленко тоже настроен безрадостно – события в Европе породили новое явление: безвыходный кризис, когда государство (яркий пример – Греция) не имеет ресурсов для его преодоления ни при каких обстоятельствах. На этом фоне радует оптимизм Марианы Мадзукато. Она верит, что инициатива государства способна становиться двигателем преобразующих мир инноваций как на национальном, так и на глобальном уровне.

Авторы отмечают эрозию безопасности во многих сферах. Павел Золотарёв удивляется, что, несмотря на отсутствие острых объективных противоречий, Россия и США стремительно скатились к уровню взаимного восприятия, свойственного худшим периодам холодной войны. Во избежание рисков стоит вспомнить меры предосторожности, которые тогда принимали Москва и Вашингтон. На ту же тему рассуждают участники круглого стола Совета по внешней и оборонной политики, мы публикуем выдержки из дискуссии.

Владимир Орлов описывает ход недавней Обзорной конференции по ДНЯО и приходит к неутешительным выводам – режим нераспространения переживает опасные времена, эта важнейшая основа глобальной стабильности под угрозой. Олег Демидов и Елена Черненко размышляют о том, как остановить скатывание к конфронтации в новой, но очень актуальной сфере – в киберпространстве.

Сдвиг глобального баланса в сторону Азии диктует России необходимость глубокого переосмысления курса. Сергей Караганов уверен, что европейский «якорь» нужен стране для укрепления собственной идентичности, но все усилия должны быть направлены в сторону Евразии, новой площадки мировых событий. Еще дальше идет Салваторе Бабонес – Европа никогда не принимала и не примет Россию как равную и желанную державу, ее будущее – в Азии. Виктор Ларин сомневается в осмысленности поворота на Восток – слишком много общего, слишком мало конкретного. А Константин Ильковский как раз поднимает сугубо прикладной вопрос – необходимость создания новой школы китаеведения, ориентированной на качественно иное взаимодействие России и Китая.

О мучительных и бесплодных метаниях России между стремлением доказать Европе свою к ней принадлежность и противопоставить себя Старому Свету пишет Глеб Павловский. Причина – в утрате внутреннего целеполагания, бесконечном реагировании на внешние раздражители. Александр Филиппов ставит вопрос шире – о том, как Россия воспринимает сегодня свое место в мироздании в связи с развернувшейся дискуссией о верховенстве международного права над российскими законами. Владимир Чернега призывает сделать серьезные выводы из кризиса на Украине, который он считает крупнейшим международным поражением России за все годы ее постсоветского существования.

Годовщины полезны, чтобы задуматься о пройденном пути. Но сейчас намного важнее попытаться понять, что предстоит на следующем отрезке дистанции, и прежде всего – куда ведет этот самый путь. Но об этом – уже в следующих номерах.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 24 августа 2015 > № 1542749 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 6 июня 2015 > № 1395220 Федор Лукьянов

Государство – это кто?

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Резюме Чем больше страстей по поводу тех или иных политических кризисов, тем отчетливее чувство, что сбой носит фундаментальный характер. Дело не только и, возможно, не столько в обострении различных конкретных противоречий между странами, религиями, партиями, а в дисфункции на базовом уровне. В частности, неспособности современного государства эффективно выполнять свои обязанности и перед собственными гражданами, и на международной арене.

Чем больше страстей по поводу тех или иных политических кризисов, тем отчетливее чувство, что сбой носит фундаментальный характер. Дело не только и, возможно, не столько в обострении различных конкретных противоречий между странами, религиями, партиями, а в дисфункции на базовом уровне. В частности, неспособности современного государства эффективно выполнять свои обязанности и перед собственными гражданами, и на международной арене.

Самые опасные локальные конфликты вспыхивают в последнее время по схожему сценарию. Внутренний взрыв как реакция общества на безответственность собственного правительства. А потом вмешательство других государств, которые либо самонадеянно считают себя в силах «поправить» ситуацию, либо просто преследуют свои цели, объявляя их «общим благом». Судьба государства в ХХI веке – тема необъятная, но попробуем ее хотя бы начать.

Андрей Цыганков рассматривает различные типы государства, моделируя его российскую разновидность. Автор уверен, что успех любой страны в XXI веке обеспечат только целенаправленные и долговременные вложения в человеческий капитал. Лейн Кенвези продолжает эту тему, полагая, что даже такое далекое от социал-демократических устремлений государство, как Соединенные Штаты, неизбежно будет смещаться в социальную сторону, в направлении большей ответственности правительства перед гражданами, отхода от сугубого индивидуализма. Борис Кагарлицкий поднимает проблему марксизма как идеологии развития. По его мнению, кризис неолиберальных государственных моделей уже необратим, и для левых идей появляется новый исторический шанс. Особые надежды автор возлагает на БРИКС.

Андрей Скриба развивает дискуссию, начатую в прошлом номере: как государство формулирует свой интерес и какова роль общества в данном процессе – прежде и теперь. Михаил Троицкий замечает в этой связи, что основная функция госаппарата – быть фильтром амбиций, прежде всего исходить из необходимости умеренности и самоограничения.

Анатолий Адамишин вспоминает горбачёвскую перестройку – период, когда государство в нашей стране предприняло попытку идейного обновления. Главное, полагает он, заключалось в том, что власть в кои-то веки поставила интересы человека выше собственных, открыла возможности для общества и гражданина. И этот аспект тогдашней политики по-прежнему актуален. Как справедливо отмечено в статье, «мы до сих пор живем в шлейфе тогдашних событий, возвращаемся к одним и тем же вопросам, ответов на которые так и не дано, ведем все те же споры, казалось, завершившиеся еще в то время».

Александр Лукин вносит свою лепту в эти споры, описывая идеологию, которая, по его мнению, возобладала на Западе после неудачи перестройки. Догматическое понимание демократии и уверенность в праве навязывать его остальным породило особый феномен, который на деле работает не на усиление, а на ослабление позиций западного мира в глобальном масштабе. Тома Гомар смотрит на события «с другого берега» и видит в подходе России глубинный ревизионизм, который ставит под сомнение основополагающие положения мирового устройства, Запад же растерян и не знает, как на это реагировать. Начавшееся расхождение может стать фатальным для обеих сторон, опасается он. Андрей Ионин, напротив, исходит из того, что отдаление от Запада способно открыть перед Россией новые перспективы. Он видит в БРИКС огромный рынок технологий, масштаб которого позволит преодолеть критическую зависимость от развитых стран.

Еще один блок материалов – как государство формулирует свои интересы в отношении других участников международных отношений, в частности с точки зрения способности и готовности применять силу. Андрей Фролов затрагивает конкретный аспект – насколько российское военно-техническое обеспечение позволяет проецировать национальные интересы за рубежом. По его мнению, состояние отечественной материальной базы заведомо ограничивает сферу реализации интересов сопредельными странами.

Дмитрий Новиков размышляет о нише, которую может занять Россия в системе все более запутанных связей США и КНР. С его точки зрения, выработка позиции в отношении этого международного «узла» – едва ли не самое главное для Москвы в ближайшие десятилетия. И военно-политический компонент на Дальнем Востоке играет в этом заметную роль. Эндрю Крепиневич иллюстрирует суть нарастающего американо-китайского противостояния, подробно описывая способы военно-морского сдерживания Пекина.

Ху Аньган полемизирует с теми, кто полагает, что Китай достиг потолка своего развития и начинает сталкиваться с проблемами, нерешаемыми в рамках действующей модели. Автор считает, что замедление пойдет на пользу Пекину и позволит адаптировать систему к новым задачам. Валерий Денисов описывает уникальное государство, которое существует вопреки всем глобальным тенденциями. Северная Корея, страна чучхе с наследственным правлением и жестким подавлением любых альтернатив поразительна своей способностью к выживанию.

Наконец, Светлана Мельникова и Евгения Геллер предупреждают о будущих переменах на глобальных газовых рынках. На смену сланцевой революции, которая взбаламутила мир энергоресурсов в 2000-е и начале 2010-х, в следующие десятилетия могут прийти газогидраты.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 6 июня 2015 > № 1395220 Федор Лукьянов


Германия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 27 мая 2015 > № 1382734 Федор Лукьянов

Держава в центре: как Германия возвращает статус глобального лидера

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», профессор-исследователь НИУ ВШЭ, научный директор Международного дискуссионного клуба "Валдай"

Европейское единство нужно Берлину не против России, а чтобы обрести опору для реформы ЕС, избежав обвинений в строительстве «четвертого рейха»

Еще недавно Берлин был политической провинцией. Сегодня столица Германии становится местом, где вершится судьба Европы. Резкие перемены в отношениях с Россией — один из компонентов процесса.

Пять лет назад, в мае 2010 года федеральный президент Хорст Келер, годом ранее переизбранный на второй срок, внезапно ушел в отставку. Глава государства упомянул в радиоинтервью, что военные операции далеко от своих границ (как в Афганистане) нужны еще и потому, что Германия — экспортная держава и должна защищать свои экономические интересы, например свободу торговых путей. Разразилась буря. После Второй мировой войны немцам запретили рассуждать о собственных интересах, и уж точно немыслимо было допустить, что их можно защищать военными средствами.

Сейчас атмосфера иная. Об интересах Германии упоминать все еще не принято. Но канцлер, министр обороны, министр иностранных дел и теперешний президент говорят о «новой ответственности» и активной позиции по всем фронтам. Мысль о том, что Европа — это продолжение Германии, не звучит явно, но подразумевается.

Слово «геополитика», до недавнего времени исключительно бранное, осторожно возвращается в лексикон.

За пять лет, вместивших в себя долговой кризис и украинский обвал, стало понятно, что, во-первых, в Европе не осталось дееспособных держав, кроме Германии, во-вторых, закат европейской интеграции ударит прежде всего по ней, основному бенефициару единого рынка и валюты. И «новая ответственность» — это ответственность за собственное благополучие, которое больше не получится обеспечить отдельно. Из-за зловещей истории первой половины ХХ века открыто объявить себя лидером Европы Германия не может и не хочет. Поэтому в ход идут эвфемизмы, например, «Держава в центре» — так называется только что вышедшая книга видного историка и политолога Херфрида Мюнклера.

Это не возвращение в прошлое, а его сильно переработанное и дополненное издание. Переосмысление традиционной геополитики с учетом опыта постмодерна. Взгляд тоже сквозь призму географии («в центре» — и в центре континента, и в центре событий). Но вместо налета мистицизма («народный дух», а то и «жизненное пространство») — миф либеральной Европы «без аннексий и контрибуций», живущей другими нормами и интересами.

Мюнклер пишет, что такая «держава в центре» преуспеет только в условиях мира, к сползанию в воинственное минувшее она не готова и этого страшно боится. Отсюда болезненная реакция на российские действия 2014 года. Присоединение Крыма, война на востоке Украины разрушают образ упорядоченной Европы без военной силы, в которой Германия видела свое безоблачное будущее. Результат — рост отчуждения от Москвы, разрушение «восточной политики» (бизнес и стабильные отношения с Россией прежде всего), но и желание любой ценой установить какой-нибудь мир.

Эрозия европейской конструкции требует решительных действий именно от Германии — больше не от кого. Европейское единство нужно Берлину не против России, а чтобы обрести опору для реформы Евросоюза, избежав лавины обвинений в строительстве «четвертого рейха». Но для этого придется отказаться от прошлых привилегий, которыми вправе пользоваться «страна-кошелек» (прежняя роль Германии), но не может позволить себе лидер.

Главная из них — особые отношения с Россией. Тем более что в условиях упадка европейских грандов роль необходимого партнера-противовеса Германии переходит к Польше, которая всегда опасалась «сговора» Москвы и Берлина.

Выход на политическую авансцену дается Германии с трудом. Меняется вся привычная система координат.

Берлин не может больше выполнять функцию всеобщего примирителя — ответственность требует жестких шагов.

Франция — давний партнер — теряет вес. Юг Европы теперь считает Германию не благодетелем, а кровососом. Историческое примирение с Россией как будто выдохлось. Нестабильны и отношения с США, где новое германское лидерство воспринимают не без настороженности, да и вообще, как выяснилось из откровений Сноудена, союзнику в полной мере не доверяли.

Новое самоощущение Германии — сочетание прагматизма, укорененного в мощном индустриальном фундаменте, и чувства (не выражаемого открыто) морального превосходства. Оно возникло «от противного» — из успешного и искреннего преодоления невероятно позорного и ужасного прошлого. Важнейший элемент — стойкий пацифизм, отвержение военной силы как инструмента. Впрочем, упомянутая книга Мюнклера заканчивается красноречиво — неизвестно, позволят ли Германии обстоятельства придерживаться сугубо мирного подхода…

Германия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 27 мая 2015 > № 1382734 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 мая 2015 > № 1363826 Федор Лукьянов

Спокойствие, только спокойствие…

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Резюме «Надежда – мой компас земной», – утверждалось в шлягере семидесятых, и, кажется, эта цитата достойна стать лозунгом современной мировой политики. Просто потому что другого компаса, по которому можно было бы ориентироваться в бушующей стихии международных отношений, сейчас нет. Блуждания в поисках верного пути становятся всеобщими, хотя государственные мужи, как правило, отказываются признать, что занимаются именно этим.

«Надежда – мой компас земной», – утверждалось в шлягере семидесятых, и, кажется, эта цитата достойна стать лозунгом современной мировой политики. Просто потому что другого компаса, по которому можно было бы ориентироваться в бушующей стихии международных отношений, сейчас нет. Блуждания в поисках верного пути становятся всеобщими, хотя государственные мужи, как правило, отказываются признать, что занимаются именно этим.

Елена Черненко анализирует доктринальные документы российской внешней политики, которые призваны предначертать курс, и делает неутешительный вывод. То ли реальность их обгоняет, то ли чисто бюрократический подход в принципе не способен отвечать на вызовы столь быстро бегущего времени. Кристофер Феттвайс сравнивает эпоху холодной войны с теперешней и демонстрирует, насколько американскому стратегическому сообществу необходим враг, чтобы чувствовать себя уверенно и понимать направление собственного движения.

Владимир Лукин и Владимир Чернега размышляют о России и Европе – извечной теме споров отечественных интеллектуалов. Авторы приходят к схожим заключениям – эти отношения являются элементом взаимного культурно-психологического самоопределения. Что и делает их запутанными, но неизбежными. Но исторические декорации, в которых разыгрывается сегодня эта пьеса, меняются. Теперь подмостками является вся большая Евразия, некогда периферийная по отношению к своей западной оконечности, а теперь выходящая на авансцену и оттесняющая собственно Европу все глубже к кулисам. Об этом подробно размышляют составители доклада Валдайского клуба, сжатую версию которого мы публикуем.

Наши авторы ищут для России и более глобальную альтернативу, пристально вглядываясь в БРИКС. По мнению Михаила Коростикова, это сообщество – способ сохранить глобальный горизонт, который сужается по мере погружения Москвы в мучительные постсоветские проблемы. Оливер Стункель поддерживает точку зрения о значимости объединения, однако предупреждает, что от него не надо ждать консолидированной антизападной позиции, и поддержка России в этом будет очень скромной.

Будущее Украины волнует и российское общество, и истеблишмент. Появляется понимание того, что отношения двух стран никогда не будут такими, как прежде, но и степень обоюдного расхождения неясна. Эдуард Понарин и Борис Соколов предсказывают, что на фоне социально-экономического провала западного и националистического проекта на Украине у России есть шанс значительно укрепить там позиции. Владимир Брутер полагает перемены необратимыми и считает, что через некоторое время острота восприятия их в России начнет снижаться. Лариса Паутова приводит результаты опросов общественного мнения, из которых следует, что между абстрактными пожеланиями россиян насчет политики Москвы на Украине и их конкретными ожиданиями существует очевидное расхождение.

Ближний Восток – самое яркое свидетельство непредсказуемости. Одри Курт Кронин анализирует феномен Исламского государства и подчеркивает, что к нему не стоит относиться как к очередному экстремистскому и террористическому движению. Все намного серьезнее. Алан Куперман вспоминает ливийскую кампанию Барака Обамы и констатирует, что она была основана на ошибочных предпосылках и ложной информации, привела к распаду страны и совершенно не соответствовала американским целям. Руслан Волков и Александр Высоцкий возвращаются к российскому поведению того периода. Авторы считают, что решение Москвы не блокировать военное вмешательство в Ливии противоречило интересам государства, механизм которого не сработал на разумную оценку ситуации.

Андрей Коробков и Кенан Малик с разных сторон подходят к одному из главных процессов современного мира и одновременно мощному фактору неопределенности для очень многих стран – масштабным перемещениям масс людей, которые меняют экономику, политику и самовосприятие наций. Миграция неостановима, однако государства, принимающие потоки, так и не выработали эффективного ответа на вызов меняющихся в культурно-этническом смысле обществ.

Процитированная в начале песня содержит совет лирического героя, как вести себя в описываемых непростых обстоятельствах – «надо быть спокойным и упрямым». Вероятно, его тоже можно взять на вооружение.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 мая 2015 > № 1363826 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363808 Федор Лукьянов

В прошлое и обратно

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Резюме За год политика как будто бы вернулась в прошлое, только непонятно в какое. То ли в холодную войну с ее идеологической непримиримостью. То ли в XIX век, когда одни разжигали пламя революций, другие же стремились его потушить. То ли вообще в эпоху, когда боролись не за национальные интересы, а за торжество истинной веры.

За год политика как будто бы вернулась в прошлое, только непонятно в какое. То ли в холодную войну с ее идеологической непримиримостью. То ли в XIX век, когда одни разжигали пламя революций, другие же стремились его потушить. То ли вообще в эпоху, когда боролись не за национальные интересы, а за торжество истинной веры.

Примечательно, что этот «обратный отсчет» происходит прежде всего в Старом Свете – в Европе и на Ближнем Востоке, – который несколько столетий был источником прогресса. А вот Азия, где более чем достаточно политических противоречий и куда меньше механизмов их урегулирования, прежде всего озабочена развитием и благосостоянием.

Об этом размышляют Тимофей Бордачёв, Анастасия Лихачёва и Чжан Синь, которые анализируют богатый потенциал совместного роста, накопленный в Азии от Индии до Японии и от Китая до Индонезии. Правда, Элизабет Экономи считает, что курс китайского лидера Си Цзинпиня, нацеленный на внутреннее обновление КНР, опасен подъемом национализма и более напористым поведением в отношении соседей. Александр Ломанов полагает, что между прежним прагматизмом Пекина на мировой арене и сегодняшним усилением великодержавных настроений нет противоречия – это последовательные фазы одного цикла.

Игорь Денисов рассматривает в контексте превращения Китая из «большого государства в сильное» проект Экономического пояса Шелкового пути, предложенный председателем КНР полтора года назад. Расплывчатая пока инициатива призвана совместить интересы экономического процветания, особенно западных областей страны, и «мягкого» завоевания пространства Центральной Евразии. Александр Воронцов добавляет к этой картине видение Сеула, который стремится преодолеть свое «островное» положение за счет масштабного проекта в западном направлении.

Георгий Толорая ставит вопрос в более широком контексте: как превратить БРИКС, еще один форум, где Россия и Китай тесно работают вместе, в платформу выработки новых принципов мироустройства.

Александр Габуев обращает внимание на противоречия, которые возникают между Россией и Китаем в рамках Шанхайской организации сотрудничества. Москве следует признать экономическое превосходство Пекина и сосредоточиться на регуляторной функции, чтобы Россия и страны Центральной Азии могли извлечь максимальную выгоду из финансовой экспансии Китая, предлагает автор.

Тема Ивана Сафранчука – отношение к различным евразийским проектам самой Центральной Азии, которая предполагается как часть любого из них. Чем позже странам региона предложат интеграционную повестку дня, тем сложнее им будет ее принять, поскольку различная самостоятельная ориентация каждой оформляется уже давно.

Чем Россия может заинтересовать Центральную Азию в энергетике, излагает Станислав Притчин. Автор полагает, что объявленное «Газпромом» изменение модели работы на европейском рынке должно сопровождаться пересмотром отношений с центральноазиатскими государствами, которые до сих пор рассматривались только как конкуренты. Пётр Стегний видит обширные перспективы, которые открывает решение Москвы сделать главным партнером по транспортировке газа Турцию. Он, однако, признает, что укрепление российско-турецких связей, в том числе в энергетике, требует неустанной работы, иначе объективные противоречия выйдут на первый план.

Сергей Караганов обращается к наиболее актуальной проблеме – почему отношения России и Европы/Запада дошли до такой острой фазы. Стороны шли в противоположном направлении, делая при этом вид, что стремятся к общей цели. Шанс на совместный проект по-прежнему есть, но нужно признать различия и непредвзято искать точки соприкосновения, делает вывод автор.

Много дискуссий вызывает позиция Германии, которая за прошедший год далеко ушла от традиционно благожелательного взгляда на Россию. О том, что случилось с Берлином, размышляют четыре исследователя. Ханс-Йоахим Шпангер видит в переменах не отказ от прошлого, а адаптацию прежней Восточной политики к новым условиям. Штефан Майстер, напротив, полагает, что курс, заложенный Вилли Брандтом почти полвека назад, себя исчерпал, былого желания «понимать Россию» больше не будет. Ханс Кунднани усматривает фундаментальные сдвиги в германской политике, однако предвидит как раз отдаление Берлина от Запада. Алан Кафруни связывает метаморфозы германской политики с глубоким кризисом европейской интеграции. Он допускает, что возобладать могут разные векторы, но уверен – германской политике не избежать встрясок.

Мартин Гилман обращается к кризису российскому – экономическому. Сравнивая его с потрясениями 1998 г., автор уверяет, что ситуация сегодня отнюдь не столь удручающая, как тогда. Отечественная экономика прежде всего сталкивается с последствиями не санкций и даже не падения нефтяных цен, а отсутствием структурных реформ на протяжении долгого времени. Владимир Евтушенков призывает использовать нынешнее положение для активного импортозамещения, которое не должно превратиться в самоизоляцию. Автаркия в современном мире ведет в никуда.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363808 Федор Лукьянов


США. Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 29 сентября 2014 > № 1185514 Федор Лукьянов

Ядерная весна: как пережить новую конфронтацию

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Украинский кризис вернул в повестку дня не только неприязнь между Москвой и западными столицами, но и вопрос о ядерном оружии

Фаталисты считают, что в мировой политике по сути ничего не меняется — что было, то и будет на новом историческом витке. Сейчас впору им поверить. Понятия и подходы, вроде бы канувшие в Лету с холодной войной, возвращаются.

Еще год назад многие полагали, что тема ядерного оружия — безнадежный анахронизм. О ядерной угрозе вспоминали в контексте распространения — как остановить его обретение Ираном, другими амбициозными державами и экстремистскими организациями. В отношениях же великих держав соперничество вроде переместилось в другие сферы — экономику, коммуникации, «мягкую силу». Договор СНВ, ратифицированный Россией и США в 2010 году, считали последним большим соглашением по сокращению вооружений. Сохранение паритета в логике гарантированного взаимного уничтожения (а смысл разоруженческого процесса заключался в этом) казалось реликтом прошлого. 

Украинский кризис вернул в повестку дня не только неприязнь между Москвой и западными столицами, но и вопрос о ядерном оружии. То ли специально, то ли по совпадению, но именно сейчас США официально обвинили Россию в нарушении Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (РСМД). Россия это отрицает, но она не раз за последние годы давала понять, что может вообще выйти из соглашения.

РСМД, подписанный Рейганом и Горбачевым в 1987 году, — документ символический. Не только потому, что в первый (и пока последний) раз уничтожен целый класс ядерных носителей (баллистические и крылатые ракеты наземного базирования дальностью от 500 до 5500 км). Их ликвидация завершила финальный этап острого ядерного противостояния СССР и США, допускавшего возможность победы в ограниченной ядерной войне. Именно с этим периодом связаны самые мрачные кошмары Западной Европы и волна протестов против планов размещения там американских «першингов» и крылатых ракет. С отказом от носителей средней и меньшей дальности Советский Союз и Соединенные Штаты перешли к модели чистого сдерживания — межконтинентальные ракеты, гарантирующие неотвратимое возмездие.

Россия недовольна договором по причине, что он двусторонний — от ракет-носителей «поля боя» не отказались другие ядерные державы: Китай, Индия, Израиль, Иран, Пакистан, Северная Корея. И если Америка от всех этих стран далеко, то Россия с некоторыми граничит. Впрочем, в ситуации фактически возобновившейся холодной войны вопрос все равно становится исключительно российско-американским.

Какова сегодня роль ядерного оружия?

Представим себе, что его нет, нет и угрозы взаимного уничтожения (как между США и Россией) или нанесения неприемлемого ущерба (как в случае с Китаем и другими). Масштаб глобальных трансформаций сопоставим с самыми переломными эпохами в истории. Экономическая, политическая, а постепенно и военная мощь перемещается с Запада на Восток, ломая весь баланс сил. Россия пытается резкими движениями восстановить влияние, потерянное в конце ХХ века. Все больше стран претендуют на самостоятельную роль, не всегда умея ее играть. И это на фоне экономических потрясений и мало контролируемых трансграничных процессов. «Идеальная» ситуация для конфликта мирового масштаба. Атмосфера взаимного неприятия едва ли не превосходит ту, что была во время холодной войны. Тогда хотя бы на личности не переходили, системы боролись.

Сдерживающих факторов в международных отношениях почти не осталось. Отсутствие баланса не позволяет рассчитывать на соблюдение правил. Одни нарушают их от ощущения избыточной силы, другие, напротив, от слабости и неверия в возможность добиться своего иначе. Холодная война не стала горячей прежде всего из-за дисциплинирующего воздействия ядерного оружия — перспектива взаимного уничтожения пугала даже самых отчаянных вояк. И теперь благодаря его наличию мы избавлены от угрозы мировой войны — все ее потенциальные участники (США, Россия, Китай как минимум) им обладают. Правда, за годы, когда считалось, что противостояние больше невозможно, многие навыки «цивилизованной» конфронтации утрачены. Главное — вернуть (будем надеяться, на время) понимание того, что в этой ситуации ни полная победа, ни всеобъемлющее решение невозможны.

Цель — минимизация ущерба от конфликта, который неизбывен, но не должен стать фатальным.

Довольно уныло, что через 25 лет после падения Берлинской стены мы вновь обсуждаем такую модель. Но лучше быть реалистами.

США. Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 29 сентября 2014 > № 1185514 Федор Лукьянов


США. Евросоюз. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 4 сентября 2014 > № 1185531 Федор Лукьянов

Правдивое лицемерие: почему идеализм в политике может оказаться цинизмом

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

В современном геополитическом мире выигрывает тот, кто эффективнее распространяет свою картину мира.

В прошлом году исследователи из Университета Джорджа Вашингтона Генри Фаррелл и Марта Финнемор опубликовали в Foreign Affairs статью «Конец лицемерия». В эпоху, когда все тайное становится явным, и это продемонстрировали Джулиан Ассанж и Эдвард Сноуден, двойные стандарты обречены на провал. Политологи призывают правительство США быть честным перед гражданами и иностранными партнерами, потому что эпоха безнаказанного лицемерия закончена.

Так ли это? Когда Wikileaks выставил на всеобщее обозрение кухню посольств США по всему миру, казалось, дипломатия не сможет работать, как раньше. Но откровения забылись. Да и что показали утечки? Что люди не говорят то, что думают. Вот уж сенсация… 

Публикации Сноудена намного более болезненны, поскольку он разоблачил не нравы, а систему.

Шпионаж новостью не является, но пока нечто не стало достоянием гласности, можно делать вид, что его нет. Теперь трудно.

Для дипломата, переговорщика двуличие — часть инструкции. Серьезные переговоры предусматривают наличие запросной и реальной позиций, чего хотим и на что готовы согласиться. Но последнее нужно прятать, ведь если собеседник поймет уровень желаемого, то ужесточит запросы. Уступку нужно «продать», поэтому требуется быть предельно красноречивым, рассказывая, как многим приходится жертвовать ради компромисса. Но это техническая сторона. С сущностной сложнее.

Конфликт на Украине для внешних игроков — столкновение прежде всего геополитическое. В нем есть элементы «большой игры», как ее вели и двести, и сто лет назад. Так, балансирование Владимира Путина на грани, стремление не допустить ни эскалации конфликта, ни перевеса Киева — тактика, описанная теорией международных отношений. Путин, политик-традиционалист, действует вполне откровенно. Это не значит, что президент не верит в российскую версию происходящего на Украине, просто руководствуется он в первую очередь более прагматичными расчетами.

А его оппоненты подчиняются другой логике?

Нет, борьба за пограничные территории испокон веку ведется по схожим законам.

Европа и США тоже хотят взять Украину под контроль, применяя инструменты, им присущие. Однако западная политика очень идеологическая. Любые устремления упаковываются в ценностную оболочку. Она придает курсу универсальность. Ведь когда держава борется за свои интересы или за «своих» («наших»), это заведомо эгоистично. А если, ставя те же цели, страна предъявляет ценностные ориентиры, это создает психологическое преимущество. Так, СССР отстаивал универсалистскую идеологию и методологию развития и привлекал более широкую международную поддержку, чем неидеологическая Россия.

Но идеологическая политика имеет лимиты. СССР, с одной стороны, обветшал внутренне, и идеология утратила привлекательность для самого общества, что было замечено и в мире. С другой — применение догм к народам, категорически к тому не приспособленным, породило разрушительный импульс. При всех отличиях современного Запада от Востока второй половины ХХ века опасность и того и другого присутствует.

Дискуссия о лицемерии в международной политике неизбежна, она отражает многообразие культур. То, что одним кажется идеализмом, для других — цинизм. Мировоззренческая разница будет всегда. Сейчас она больше заметна из-за тотального характера информации — она превращает культурно-исторические разногласия в битву картин мира. И кто эффективнее распространяет свою картину, тот и в выигрыше. В то же время отступить от своей картины, проявить гибкость на глазах у всего мира стало сложнее. Когда ценности превращаются в нераздельный сплав морального императива и политического инструмента, лицемерие заложено априори. Верят ли в Старом и Новом Свете, что они, прежде всего, поддерживают стремление украинского народа к свободе? Безусловно. Это часть господствующего мировоззрения, особенно укоренившегося после холодной войны. Политически некорректное представление о «бремени белого человека» трансформировалось в «продвижение демократии» (США) и нормативную экспансию (Евросоюз). Эти подходы сочетают защиту своих интересов и служение общему благу, те, кто их придерживается, сами разницы не делают.

Глобализация, как известно, стирает границы. В том числе и грань между искренностью и лицемерием.

США. Евросоюз. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 4 сентября 2014 > № 1185531 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 сентября 2014 > № 1209585 Федор Лукьянов

Основы мирового непорядка

 Резюме: Украинский кризис начинался как тягучий политический конфликт вокруг мало кому понятного юридического документа (Соглашение об ассоциации с ЕС). Перерос в региональную конкуренцию крупных игроков, которая катализировала внутреннюю междоусобицу. К середине лета выяснилось, что последствия глобальны.

Украинский кризис начинался как тягучий политический конфликт вокруг мало кому понятного юридического документа (Соглашение об ассоциации с ЕС). Перерос в региональную конкуренцию крупных игроков, которая катализировала внутреннюю междоусобицу. К середине лета выяснилось, что последствия глобальны.

Дело, конечно, не в Украине, стране в мировом масштабе периферийной. Так вышло, что киевский Майдан-2014 стал последней каплей, которая переполнила чашу противоречий и взаимных недовольств, копившихся после холодной войны. Взрыв взаимной неприязни между Россией и Западом продемонстрировал, что конфронтация второй половины ХХ века не закончилась. Договоренность о новых правилах игры не достигнута. Сначала казалось, что возмущается одна Москва, но чем острее кризис, тем очевиднее, что потенциал неудовлетворенности статус-кво велик повсюду. Нового мирового порядка, о котором много говорили на рубеже 1990-х гг., не появилось, попытка его установить (однополярность, американское лидерство) заканчивается сегодня неудачей.

Каким будет будущее устройство, а рано или поздно оно установится, гадать пока бессмысленно. Но наши авторы хотят понять, из чего оно произрастает, каковы характеристики современной глобальной среды, которые определят грядущую ее структуру.

Алексей Арбатов не видит альтернативы наступающему полицентричному миру и отмечает, что в этой системе успех любой страны будет зависеть от способности построить эффективную и справедливую модель собственного развития. Сергей Глазьевпредлагает комплексную картину переустройства мира на основании борьбы с монополизмом Запада, в первую очередь США. Ключевой элемент – обуздание произвола эмитентов мировых резервных валют, которые пользуются своим положением для перекладывания своих проблем на остальные страны. Его выводы отчасти подтверждает Бенн Стейл – он призывает Федеральную резервную систему учитывать, как ее действия сказываются на других государствах, прежде всего экономически уязвимых. Сергей Афонцев анализирует возможности для диверсификации в сфере торговли – насколько реально уйти от доминирования доллара и евро.

После холодной войны либеральные правила мировой торговли распространились практически на всю планету, став наиболее осязаемым проявлением глобализации. Это, правда, почти сразу привело к нарастанию трений внутри ВТО, а война санкций, разгоревшаяся из-за Украины, наносит удар по ее базовым принципам. Мы публикуем статью известного специалиста по торговым вопросам Маартена Смеетса, написанную в 2000 году. Он приходит к выводу, что политически мотивированные санкции, конечно, противоречат духу ВТО, однако не угрожают ее деятельности. Впрочем, ситуация с Россией явно выходит за рамки того, о чем рассуждал автор. Никогда еще политико-экономические меры подобного типа не применялись против государства такого калибра, способного на масштабный ответ.

Александр Яковенко напоминает, что всегда, когда в силу тех или иных причин Россия не влияла на формирование правил игры, Европа и мир переживали тяжкие потрясения. Джон Миршаймер объясняет, почему стремление во что бы то ни стало продавить западное видение будущего Украины вопреки российским интересам приведет к тяжелым последствиям для всех. Чез Фримен анализирует популярную в этом году параллель – 1914–2014, обнаруживая тревожные сходства, прежде всего – пренебрежение дипломатией в пользу идеологии и давления.

Андрей Цыганков разбирается, осознает ли американский истеблишмент перемены на международной арене, которые больше не позволяют Вашингтону рассчитывать на безусловное доминирование. Его вывод – скорее нет. Прохор Тебин отмечает противоречия в военно-стратегическом мышлении Соединенных Штатов, которые отражают замешательство по поводу направления глобального развития. Дмитрий Шляпентох размышляет о том, что происходит с опорной осью трансатлантического сообщества – отношениями между США и Германией. Сергей Караганов ожидает длительного периода нового противостояния между Москвой и Вашингтоном.

Главная причина сдвигов, происходящих в мире, – быстрый экономический и политический подъем Азии.Бихари Каусикан отмечает, что Россия нужна в Азии, но ей еще предстоит найти свою роль и нишу в региональной политике. Тимофей Бордачёв иЕвгений Канаев предлагают основные положения стратегии, которой могла бы придерживаться России, совершая поворот на восток.

Александр Аксенёнок и Ирина Звягельскаяподводят предварительные итоги волны революций и переворотов, которая прокатилась по миру в этом десятилетии. Хотя в них отсутствует единая идеологическая составляющая и нет оснований для системной конфронтации, общий дестабилизирующий эффект велик. Желание же подвести все это под «демократизацию» создает кумулятивный эффект, который окажется сокрушительным для всей планеты.Вероника Костенко, Павел Кузьмичёв, Эдуард Понарин приводят интересные данные относительно того, как понимают демократию в арабском мире – совсем не так, как на Западе.

Хотя крепнет ощущение, что мы возвращаемся в мир классических международных отношений и геополитики, хватает и новых факторов. Им посвящен специальный раздел. Эрик Бринолфссон, Эндрю Макафи и Майкл Спенс обращают внимание на то, как развитие технологий ведет к росту глобального неравенства, а это окажет воздействие на мироустройство. Виктор Басюк и Хьюбер Уорнерполагают, что успехи биогеронтологии и продление активной жизни в развитых странах повлияют на демографическую ситуацию и расстановку сил в мире.

По установившейся традиции предсказывать содержание следующего номера не буду. Есть заготовки, но жизнь наверняка внесет масштабные коррективы.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 сентября 2014 > № 1209585 Федор Лукьянов


Россия. Украина. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 июля 2014 > № 1144826 Федор Лукьянов

От эрозии к распаду

Резюме: Столетие Первой мировой войны человечество встречает так, как будто бы оно вознамерилось доказать: потенциал нестабильности и конфликтов на планете за истекший век нисколько не убавился.

Гражданская война на Украине, фактическая дезинтеграция Ирака, тупик в Сирии, нарастающий кризис между Россией и Западом – таковы мрачные приметы весны-лета 2014 года. Столетие Первой мировой войны человечество встречает так, как будто бы оно вознамерилось доказать: потенциал нестабильности и конфликтов на планете за истекший век нисколько не убавился.

Похоже, что мы вступили в следующий этап глобального развития. Переходный период от одного мирового устройства (по модели холодной войны) к какому-то другому продолжается. Но если до сих пор мы наблюдали скорее эрозию правил и институтов прежнего типа, то теперь начался их быстрый распад. Не случайно отличительной чертой событий на Украине – действий всех участников – является откровенное отвержение правовых процедур.

О провале попыток США управлять мировыми процессами пишет Чез Фримен. Дмитрий Ефременко анализирует, насколько Россия, совершившая прорыв «за флажки», готова нести издержки и менять свой привычный образ действий. А менять придется – даже если несколько улягутся страсти вокруг Украины, возврата к предыдущему типу отношений с Западом уже не будет. Об этом пишет Роберт Легвольд, называя наступившую фазу новой холодной войной.

Клиффорд Гэдди, Барри Икес, а также Алексей Портанский рассматривают в этой связи вопрос о действенности западных санкций против Москвы. Американские авторы настроены скептически, полагая, что у России есть давняя традиция переносить кризисы и лишения. Российский исследователь полагает, что эффект может быть значительным и негативным. Марк Фитцпатрик и Дина Эсфандиари напоминают, как работали санкции против Ирана – наиболее жесткая модель экономического давления, применявшаяся против кого-либо в последние годы.

Тома Гомар полагает, что из украинского кризиса уроки должны извлечь и Запад, и Россия – политика в отношении друг друга потерпела провал. Уэйн Мерри подводит черту под историей «Большой восьмерки» – символа эпохи, когда Россию хотели встроить в западный клуб.

О сложностях взаимного восприятия размышляют Елена Павлова и Татьяна Романова. Они приходят к выводу, что Россия и Европа никогда не пытались понять своего визави, сводя анализ к идеологическим ярлыкам и методологическим упрощениям. Вячеслав Морозов сомневается в способности России всерьез отказаться от западоцентричного мировоззрения – даже в условиях острого противостояния, заявляя о повороте на восток, Москва апеллирует к западной системе координат.

Специальный блок материалов посвящен Китаю. Владимир Портяков полагает, что происходящее сегодня ведет к отказу России от политики балансирования между крупнейшими центрами силы и неизбежному сближению с Пекином. Виталий Воробьёв выражает опасения в связи с проектами КНР по экономическому освоению Евразии – место в них России непонятно. Алексей Гривач рассматривает масштабный газовый контракт, подписанный во время майского визита в Китай Владимира Путина – первый крупный шаг на азиатские рынки.

Леонид Григорьев описывает состояние украинской экономики, приходя к неутешительным выводам. Объем материальной помощи, требуемой для поддержания украинского государства на плаву, превосходит возможности кого-либо из потенциальных доноров. Особенно с учетом того, сколь масштабны проблемы, с которыми эти самые доноры сталкиваются в других частях мира. Там, где надеялись, что национально-государственное строительство уже встало на нормальные рельсы.

Мы публикуем крайне интересную статью иракского ученого и политика Али Аллави – она была написана в 2009 г., до бурных событий последних лет. Автор, однако, весьма точно определил все «узкие места» иракского государства, и точность предвидения особенно очевидна сегодня, когда страна на грани исчезновения. Елена Дорошенко напоминает о Ливии – чем обернулось свержение тирана три года спустя и чем оборачивается «демократическое обновление», принесенное военной силой. Михаил Конаровский опасается, что стабильность в Афганистане после ухода войск США и НАТО не будет более устойчивой, чем в Ираке. Опыт трех весьма отличающихся друг от друга стран объединяет одно – внешнее вмешательство способно разбудить силы, которые потом уже невозможно «усыпить» обратно.

Ну и если уж мы вновь говорим о холодной войне, никуда не деться от вечной темы – разведки. Дмитрий Тулупов описывает, что менялось в разведывательной работе со второй половины ХХ века и как обстоят дела сейчас. А Даниэл Байман и Бенджамин Уиттс пытаются понять, как шпионить после Сноудена, когда оказывается, что тайное почти неизбежно станет явным.

О чем мы будем писать в следующем номере – гадать не буду. Как всегда, ожидаем сюрпризов.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия. Украина. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 июля 2014 > № 1144826 Федор Лукьянов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 23 июня 2014 > № 1110142 Федор Лукьянов

Назад к Коминтерну: какой будет идеология новой холодной войны

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

России придется делать ставку не просто на антиамериканизм, а на отрицание нынешнего дизайна глобальной экономики, формулирование другого видения мироустройства

Российско-американские отношения перешли в фазу второй холодной войны. Вашингтон воспринимает Москву как силу, мешающую функционированию международной системы, которую США считают правильной. И силу эту надо сдерживать, не позволять ей ставить под сомнение порядок вещей. Для России же присоединение Крыма стало чертой, после которой отступать нельзя без риска обвала всей политической конструкции.

Считается, что новый антагонизм отличается от предыдущего отсутствием идеологической базы, это только геополитическое соперничество.

Америка оттесняет Россию, Россия сопротивляется, нанося встречные уколы, например на Ближнем Востоке. Однако конфронтация неизбежно станет идеологической. США пустили в ход свои возможности как регулятора всеобщей экономической системы. И России придется делать ставку не просто на антиамериканизм, а на анти- или альтерглобализм, отрицание нынешнего дизайна глобальной экономики в пользу какого-то другого.

Демонстрация того, кто в глобальном доме хозяин, имеет оборотную сторону. Американское лидерство в мире концептуально базируется на том, что оно обеспечивает всем не только процветание, но и справедливый подход — решает не чья-то субъективная воля, а свободный рынок. Но меры наподобие исключения российских банков из международных платежных систем, ограничения применения программного продукта, производимого крупнейшими корпорациями, выведения России из межбанковской системы Swift и т. п. покажут, что глобальная система находится под влиянием одного центра, который использует ее в политических целях. Это стимулирует уже наметившуюся тенденцию — фрагментацию глобального пространства, создание зон преференциальных торговых правил, национальных или региональных платежных систем, желание застраховаться от внеэкономических способов конкуренции.

Подобные способы воздействия применялись. Однако никогда еще объектом не становилось государство, которое обладает столь мощными ресурсами противодействия. Речь не о военном потенциале или сырьевых рычагах, а об идеологии. В мире растет усталость от отсутствия альтернатив — западная модель общественного устройства и политического поведения не всем нравится, но замены ей никто не предлагает. Редкие исключения наподобие покойного Уго Чавеса только подтверждали невозможность других вариантов. За Россией же тянется шлейф СССР, который претендовал на роль системной альтернативы Западу. Это, например, проявилось в прошлом году на Ближнем Востоке. Многие ожидали, что удачную политику в сирийском вопросе Россия конвертирует в роль, которую там когда-то играл СССР — второй патрон, к которому можно перебежать от США. Тогда приходилось всем объяснять, что ничего подобного не будет. Сейчас ситуация меняется.

Выступая в роли возмутителя спокойствия, Россия не может оставаться в той же парадигме. В ее рамках Запад обладает заведомым преимуществом.

Москве придется пойти на идейное оппонирование Америке с формулированием другого видения мироустройства.

Упора на консерватизм мало, это дискуссия исключительно внутри западной культуры. Нужна «право-левая» оппозиция, в которой консервативные ценности соединялись бы с антиглобалистским пафосом, упирая на несправедливость действующей модели.

Кроме России, выступить с этим некому. Китай дорожит возможностями глобализации, хотя не всем доволен, да и в принципе не умеет выдвигать идеи с замахом на весь мир. Пекин зато может негласно поддержать такую инициативу, поскольку не упускает возможность напомнить Западу, что время его гегемонии прошло. Речь идет об изменении принципов формирования глобальных институтов, а это, по существу, западные институты, распространенные после холодной войны на всю планету. Моделью может служить длительная битва за передачу функций регулирования интернета от американской организации ICANN, например, специальной структуре при ООН.

Логика противостояния, начавшегося как локальный конфликт, толкает Кремль к тому, чтобы возглавить «антиглобалистский Коминтерн». Да и задача эта куда масштабнее, чем Украину делить…

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 23 июня 2014 > № 1110142 Федор Лукьянов


Украина. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 апреля 2014 > № 1094954 Федор Лукьянов

Встреча в Женеве как начало противостояния

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Россия и США не способны договориться о судьбе Украины по существу, но могут контролировать риски

Результат четырехсторонней встречи в Женеве многих удивил. Точнее, не результат, а результативность, сам факт наличия какого-то итога. Многие, включая автора этих строк, предполагали, что если переговоры и состоятся, то закончатся они ничем, еще большим отчуждением главных игроков, констатацией непреодолимых разногласий. Тем более что атмосфера накануне женевского рандеву накалилась до предела. Восток Украины лихорадит, Киев имитирует решительный отпор, Россия и США обмениваются обвинениями, Вашингтон грозит новыми санкциями против Москвы и т.д.

Однако дипломатические таланты Сергея Лаврова и Джона Керри (никто не сомневается, что реальных участников в «квартете» только двое) сотворили сюрприз – принято совместное заявление. Дверями никто не хлопал и даже вроде бы наметились какие-то контуры того, как должна выглядеть будущая Украина. 

Успех консультаций не должен вводить в заблуждение – Россия и Соединенные Штаты не сближают позиции и не достигают взаимопонимания.

Женева – первые за долгие годы переговоры, где две страны стоят на антагонистических позициях и ищут не общее решение, а форму менее опасного противостояния. Очень символична сама терминология – в случае с Украиной с легкой руки Барака Обамы говорят не об урегулировании, а о «деэскалации», снижении уровня конфронтации. Само понятие – прежде всего из военного лексикона, там принято обсуждать способы снижения интенсивности угрозы или боевых действий. Из этого словоупотребления, уж не знаю, осознанного или нет, вытекает, что решения не существует, но можно контролировать риски. Это кардинально отличается от практики предыдущих 20 с лишним лет, когда считалось, по крайней мере на словах, что любой локальный конфликт решаем и должен быть решен. Зато куда ближе к холодной войне, в которой самоценным было противостояние.

В этом контексте и следует рассматривать политический процесс вокруг Украины. У США и России совпали – по совершенно разным причинам – представления о том, какое положение вещей для них сегодня более приемлемо.

Основной интерес американцев (подчеркну, речь не о стратегических, а тактических интересах) – не допустить фрагментации Украины.

Существование национального украинского государства, идентичность которого по определению построено на противопоставлении России (иначе оно рискует просто слиться с крупным соседом), является гарантией более выгодного для Соединенных Штатов баланса сил в Евразии. В идеале Украина должна входить в евро-атлантические структуры, однако практически это сейчас невозможно. Россия предельно ясно дала понять, что «красную линию» не сдаст. Исчезновение Украины или ее значительная «редукция» будет всеми в мире воспринято как поражение США. Между тем такой шанс стал после крушения режима Януковича довольно реальным.

Сохранение единства и восстановление внутренней гармонии требует преобразований – пресловутой децентрализации (федерализации, деволюции, субсидиарности – всегда можно подобрать красивый термин). И тогда вариант «буфера» под присмотром – подходящий. Пока. Что дальше – никто не знает, но не должно быть сомнений, что при первой возможности будет предпринята еще одна попытка формально закрепить принадлежность Украины к атлантической сфере.

Россия, со своей стороны, также согласна с тем, что децентрализованная и потому нейтральная (невозможно достичь внутреннего консенсуса по НАТО) Украина – сейчас желательный сценарий. Конечно, идея дальнейшего победного марша на юго-запад греет, но и издержки возрастают кратно. Раскручивание кризиса повышает ставки донельзя и чревато максимальной политико-экономической мобилизацией США и их союзников против России.

А это хоть и не смертельно, но крайне неприятно.

Благодаря тактическому совпадению в оценке ситуации общий настрой резко изменился. Еще пару недель назад о «другой» Украине в Киеве и слышать не хотели, а на Западе эту позицию поддерживали, считая федерализацию российской уловкой для дальнейшего развала страны. Сегодня чуть ли не аксиома: конечно, децентрализация, конечно, гарантия прав русских и так далее. Пока это только слова: в мире десятки федераций от Бразилии, Нигерии и Малайзии до Германии, Бельгии и России, они принципиально отличаются друг от друга, в каждом случае баланс прав и полномочий, институциональная база разная. Кто и как будет выполнять эту работу для Украины, непонятно. Проблема, в частности, состоит в отсутствии полноценного переговорного формата внутри. Киевская власть слаба и непоследовательна, но по крайней мере формально представляет собой некую данность.

А вот со стороны юго-востока после катастрофического упадка Партии регионов понятного субъекта нет, хотя есть ярко выраженные настроения и пожелания.

Судя по происходящему внутри украинской политики, никаких иных институтов и механизмов, кроме привычных «тёрок» с выгадыванием всеми участниками частных интересов, там не появилось. Идеологически мотивированные активисты майдана от националистов до либералов, равно как и недовольные пренебрежительным отношением из центра «силы самообороны» юго-востока – колоритный антураж. На атмосферу он влияет, но не более. Акторами же остаются представители той же мелкокалиберной, хотя и замешанной на больших деньгах, модели, которая и довела страну до нынешнего состояния. Отсутствие обновления политической элиты после масштабного потрясения, которое поставило под угрозу саму государственность, поражает. Но это и дает основания предполагать, что на время политическая консолидация действительно произойдет – на платформе сговора традиционной элиты против «выскочек» любого толка. Парадоксальным образом это совпадает с текущим желанием мировых грандов перевести дух и зафиксировать промежуточный статус-кво.

Он, однако, весьма хрупкий. Украина по-прежнему взрывоопасна, так что от «антуража» можно ждать неожиданностей, которые сломают все расчеты «крупняка». Тем более что социально-экономические проблемы по-настоящему только начинаются. Женевское заявление – словесный компромисс, не обязывающий и не предусматривающий механизмов воплощения в жизнь. Россия и США, как сказано выше, настроены не на разрешение конфликта, а скорее на управление им. Европу как фактор в расчет можно не принимать – ни собственной политической волей, ни способностью проводить внятную политику она не обладает. В лучшем случае может инструментально обслуживать интересы Соединенных Штатов и из соображений собственной выгоды сопротивляться требованию ввести новые санкции против России.

Украинский кризис – и внутренний, и связанный с ним международный – надолго, женевские переговоры это только подтвердили. Большие державы готовятся к позиционному соперничеству, которое только начинается на Украине. Сама Украина будет усиленно подливать масло в огонь этого конфликта. А деклараций, подобных женевской, мы увидим и прочитаем еще немало – они будут срываться и заключаться снова и снова. 

Украина. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 апреля 2014 > № 1094954 Федор Лукьянов


Россия. США. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > bfm.ru, 6 марта 2014 > № 1062668 Федор Лукьянов

ФЕДОР ЛУКЬЯНОВ: "ЭТО БИТВА ЗА ПРЕСЛОВУТУЮ КРАСНУЮ ЛИНИЮ"

Лавров и Керри, похоже, все-таки не договорились

Американские дипломаты заявляют, что "США не пришли к соглашению с Россией по поводу выхода из украинского кризиса", пишет Le Figaro. На парижской встрече "не было достигнуто соглашения (...) и никогда не будет без прямого участия украинского правительства", - сказал неназванный сотрудник Госдепа. Хотя накануне Москва уверяла, что Запад меняет взгляд на политический кризис на Украине.

США якобы согласны с тем, что Соглашения от 21 февраля между Виктором Януковичем и украинской оппозицией надо выполнить. Это сообщил глава МИДа Лавров после переговоров с госсекретарем США Керри в Париже.

Сергей Лавров

"Мы провели встречу с Джоном Керри в отношении тех действий, которые наши партнеры пытаются предпринимать по линии ОБСЕ, Совета России - НАТО, действия, которые не помогают создать атмосферу диалога и конструктивного сотрудничества. Джон Керри признал, что в условиях угроз и ультиматумов очень трудно заниматься честными договоренностями, которые потом помогут украинскому народу. Мы согласились в том, что нужно помогать всем украинцам, реализовывать договоренности, которые были достигнуты 21 февраля".

The Guardian пишет, что Сергей Лавров обвинил американцев в вынесении неприемлемых ультиматумов. Джон Керри после переговоров заявил, что США надеются убедить Москву вступить в прямые переговоры с Киевом.

Джон Керри

"Мы повторяем наш призыв к России начать диалог непосредственно с правительством Украины, а также просим отозвать войска и принять международных наблюдателей на территории Украины. Мы видели, что произошло с послом по особым поручениям. Очень важно обеспечить безопасность всех наблюдателей. Территориальную целостность Украины нужно восстановить".

Из Крыма фактически выпроводили спецпосланника генсека ООН Роберта Серри. Накануне его задержали в Симферополе неизвестные вооруженные люди, затем под конвоем милиции он был доставлен обратно в аэропорт, откуда вылетел в Киев. Премьер Крыма Сергей Аксенов объяснил это тем, что визит посланника не был согласован с властями Крыма. Ранее в Крым не пустили наблюдателей ОБСЕ.

Заявления российской и американской сторон в эфире Business FM прокомментировал главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" политолог Федор Лукьянов.

Сергей Лавров очень опытный дипломат и очень трудно заподозрить его в том, что он стал бы искажать сознательно информацию. Как же так получается, что теперь американцы говорят, что соглашения все-таки нет?

Федор Лукьянов: Интерпретировать информацию так, как выгодно в данный момент - это одно из свойств дипломатии. Этим все пользуются тогда, когда им нужно, и США тут в коллизии, мне кажется, даже больше, чем обычно, манипулируют происходящим. Итоги встречи показывают, что пока никаких, даже небольших сдвигов в сторону друг друга нет, и американцы рассматривают Украину, если убрать все частности, как дело принципа. Американцы чувствуют, что от исхода украинской коллизии зависит не судьба Украины, это так, частности, а главное - весь мировой порядок, установившийся после холодной войны, сейчас поставлен под сомнение. Если коротко сказать: кто здесь хозяин.

Сколько может продолжаться это, с позволения сказать, бодание?

Федор Лукьянов: Бодание может продолжаться долго. Воевать, ясное дело, никто не будет, но вот эта острая политическая, дипломатическая фаза может быть весьма продолжительной. Здесь один есть фактор, индикатор, по которому мы сможем судить о серьезности намерений. В США уже обещано, что будут обнародованы даже на этой неделе, то есть до завтра включительно, санкции против России. Звучат требования со стороны республиканцев прежде всего, чтобы эти санкции были не символическими и формальными, а всерьез ударили по экономическим интересам Москвы. И вот, когда эти санкции будут обнародованы, тогда станет понятна степень решимости. Потому что если это будет опять набор известных мер: замораживание того, замораживание другого, визовые санкции против каких-то лиц и прочее - это одно дело, это все-таки по-прежнему такая психологическая война. А вот если, действительно, начнется перекрывание экономических кранов, то есть сворачивание экономических отношений, даже в ущерб самим США, то есть прерывание каких-то контактов, контрактов - это обоюдный вред, но если на это все-таки пойдут, значит, там решили, что ставка слишком высока и надо даже идти на ущерб своим интересам, лишь бы добиться политических целей.

В связи с этим возникает вопрос: а до какой степени готова упираться Москва? Каковы ее конечные интересы? Нельзя ли говорить о том, что тут тоже и для Москвы кончается не только Украиной, а тем самым мировым порядком?

Федор Лукьянов: Безусловно, если уж не новым мировым порядком, то это тоже битва за пресловутую красную линию, о которой наши дипломаты и политики говорили еще с 2000-х годов: сколько можно терпеть вот это ползущее продвижение НАТО и вообще западного влияния на постсоветском пространстве. И Украина, что называется, последнее прибежище, поэтому я думаю, что не стоит ожидать, что Россия будет проявлять готовность к компромиссу, даже под довольно сильным давлением.

Генсек НАТО говорит о том, что Альянс собирается пересмотреть отношения с Россией и активизирует кооперацию с новыми властями Украины. Насколько это серьезная история, нас дразнят?

Федор Лукьянов: Отношения с НАТО у нас и так фиктивные, символические. А с новыми властями Украины, ну это, что называется, с флагом на башню, потому что если сейчас возникнет опять идея принятия такой страны в НАТО, ну, хорошо, это еще один удар по НАТО, скорее. Нет, здесь вопрос в другом. Европа с Россией, в отличие от США, связана очень тесными экономическими отношениями, и пока, судя по высказываниям европейских столиц, не готовы они идти на ущерб своим интересам для того, чтобы наказать Россию. Но это может измениться. А вот чего мы хотим на Украине, какова конечная цель? Потому что с аннексией Крыма, соединением Украины и присоединением к России, допустим, - с этим не согласится никто. Я думаю, что нереально ожидать, что такое может пройти.

Представитель Белого дома Джей Карни заявил, что "для России есть легкий выход - воспользоваться предложением о наблюдателях ООН и ОБСЕ в Крыму, чтобы они могли независимо оценить ситуацию на месте, оценить положение этнических русских и обеспечить соблюдение их прав. Потому что мы и многие другие ясно дали понять, что для украинского правительства очень важно гарантировать защиту прав всех украинских граждан".

Россия. США. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > bfm.ru, 6 марта 2014 > № 1062668 Федор Лукьянов


Украина. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 28 февраля 2014 > № 1042556 Федор Лукьянов

Чем ситуация в Крыму напоминает конфликт с Грузией в 2008 году

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

События на полуострове развиваются по сценарию шестилетней давности. Именно поэтому Россия, скорее всего, не пойдет на превентивное обострение ситуации

Украинский кризис пока движется по пути эскалации, причем зеркальное повторение событий еще больше запутывает ситуацию. Когда и. о. президента Александр Турчинов заявляет, что «любые попытки захватывать административные здания будут расцениваться как преступление против украинского государства со всеми последствиями, которые должны быть», он, вероятно, и сам не замечает, что почти дословно цитирует своего незадачливого предшественника. Оно и понятно — раньше Турчинов был по ту сторону власти, а теперь по эту. Стихия майдана, которая сейчас фактически управляет соседним государством, имеет и такую особенность — она может быть использована противоположной стороной. Ну и реакция аналогичная. Так же как в Москве и бывшем киевском руководстве были уверены, что за протестующими стоит зловредный Запад, обновленный Киев не сомневается, что воду в Крыму мутит исключительно Россия.

Чем кончится крымская коллизия, гадать бессмысленно, но можно попытаться спрогнозировать логику, которой руководствуется Кремль, исходя из того, что мы за долгие годы узнали о характере и особенностях мышления президента России. Почти консенсусное мнение на Западе и на Украине заключается в том, что Владимир Путин (демонизированный мировым общественным мнением уже до какого-то невероятного предела) одержим идеей имперской экспансии и, конечно, воспользуется моментом.

Момент и вправду уникальный. Однако если попытаться взглянуть на стиль российского президента более отстраненно, он не относится к числу людей, склонных к неоправданному риску, тем более ему не свойственно авантюристическое поведение. А риск тут немалый, поскольку российские действия против территориальной целостности Украины официально в мире не будут поддержаны никем, а на самом полуострове способны вызвать раскол и противостояние.

Если вспомнить предыдущий кризис аналогичного характера — российско-грузинский — то поведение Москвы было не инициативным, а реактивным.

Отправной точкой финального обострения, которое закончилось войной, стало признание США и большинством стран Европы независимости Косово в феврале 2008 года. Когда это намерение только обсуждалось, российская сторона устами министра иностранных дел Сергея Лаврова предупреждала, что создание такого прецедента Москва воспринимает как красную линию и ответ неизбежен.

То, что ответом, вероятнее всего, станет признание независимости Абхазии и Южной Осетии (Грузия на тот момент была наиболее близким союзником Соединенных Штатов на постсоветском пространстве), мало кто сомневался. Тбилиси даже опасался, что это произойдет непосредственно после легализации Приштины. Однако Москва медлила, и только в апреле президент России дал поручение правительству оказать «предметную помощь» населению Абхазии и Южной Осетии. На дело это означало «все, кроме признания». То есть Россия оставляла за собой право налаживать с властями отколовшихся автономий любые отношения, но без официального признания их независимости. С точки зрения Путина, это был компромисс, поскольку в отличие от Запада на Балканах Россия не пошла на формальный пересмотр существующих границ. Грузию подобный вариант не устроил (не исключено, что в Тбилиси эту тонкую логику Москвы и не поняли), дальнейшее известно. Подспудно противники готовились к возможному обострению, и когда Михаил Саакашвили, неверно оценив поведение России, дал повод для ответа, тот и последовал — незамедлительный и сокрушительный.

При этом и после «пятидневной войны» решение о формальном признании двух территорий было принято не сразу. Судя по всему, изначальным намерением было воспроизводство косовского сценария — с принятием соответствующих резолюций ООН, попыткой (неудачной) примирения сторон и признания в качестве наименьшего зла. Этот вариант не прошел, поскольку добиться желаемых резолюций в Совбезе оказалось нереально, и тогда уже «наименьшее зло» стало единственным возможным сюжетом.

Крымская ситуация не позволяет провести прямые параллели с кавказской, но содержит ряд сходных типических черт. И главное — сама модель поведения России может быть спроецирована и на этот кризис.

Вероятнее всего, Владимир Путин считает, что Запад, как всегда, не выполнил своих обещаний.

Сделка по преодолению острого политического противостояния, подписанная 21 февраля, предусматривала переходный период — сохранение Виктора Януковича у власти, пусть в урезанном виде, до выборов через несколько месяцев. В этом виделся залог плавности процесса, равноправного положения обеих сторон, и гарантами такой модели выступили три европейских министра иностранных дел. Договоренность не продержалась и суток. В Москве, конечно, не могут не понимать, что режим Януковича начал немедленно рассыпаться сам собой. Однако тот факт, что Запад ни единым словом и тем более действием не вступился за только что подписанный документ, с точки зрения Кремля, свидетельствует: никто и не собирался его выполнять.

Поведение беглого президента Украины сильно смазало напрашивавшуюся возможность — поддержать его в качестве легитимного руководителя.

Решись он выступить перед сторонниками на съезде в Харькове, сценарий полноценного двоевластия на Украине можно было бы разыграть. Он, однако, по каким-то причинам делать этого не стал, а просто исчез, ограничившись невнятным и неизвестно откуда переданным видеосюжетом. После этого Москва осталась в некоторой растерянности, как относиться к его статусу. Спустя несколько дней, видимо, было все-таки решено, что разбрасываться таким активом, как законный, хоть и полностью дискредитированный руководитель, не стоит, и Янукович возник уже в России с дальнейшими заявлениями. Очевидно, что его невозможно рассматривать как реального претендента на возвращение во власть, даже на гипотетической «российской броне», но полностью отказываться от этого инструмента давления на Киев нецелесообразно.

Далее вопрос Крыма. Захват зданий Верховного совета и кабинета министров в Симферополе должен был показать, что, во-первых, при необходимости там найдутся силы, способные на действия в духе киевского майдана, но с противоположным знаком, во-вторых, Москва держит руку на пульсе. С той же целью проводится проверка боеспособности Вооруженных сил, ни малейшим образом, конечно же, не связанная с Украиной. Решение о проведении референдума по полномочиям, принятое крымским парламентом, с юридической точки зрения непроходное (если ориентироваться на украинское законодательство), но политически удачное.

Тем самым вопрос подвешивается до майских президентских выборов на Украине — оба голосования назначены на один день.

Это что-то вроде упомянутого выше поручения о «предметной помощи» абхазам и осетинам — мы, мол, готовы соблюсти некий политес и поставить вопрос не о независимости, а о большей самостоятельности, если не будет попыток распространить на Крым идейно-политический запал майдана. Тем более что местное руководство меняется в направлении более пророссийски ориентированных.

Какие настроения на этот счет возобладают в Киеве, сказать трудно, объективно украинская власть сейчас не в том положении, чтобы заниматься экспортом революции в регионы, которые к этому не расположены. Однако радикальные силы могут и попытаться, дабы создать более высокую напряженность и еще больше надавить на представителей «умеренных» (кто бы мог подумать, что в этом качестве будут выступать Юлия Тимошенко и ее наиболее надежные соратники).

Как бы то ни было, Москва пока действует примерно по той логике, что на Кавказе шесть лет назад.

Резкие движения, которые изменили бы статус-кво, будут предприниматься скорее как ответ на импульсы со стороны оппонента, чем в превентивном порядке. Однако реакция на возможные fauх pas со стороны «евромайдана» будет жесткой и быстрой. Скорее всего, сценарий отторжения Крыма не предопределен, но и не исключается в качестве меры по стабилизации обстановки. Вообще, Владимир Путин очень не любит анархию, хаос и затянувшуюся неопределенность, а Украина пока демонстрирует именно это.

Украина. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 28 февраля 2014 > № 1042556 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 декабря 2013 > № 966388 Федор Лукьянов

Дипломатия и новые времена

Резюме: 2013 год считают годом внешнеполитического успеха России. Череда событий – от «химического» прорыва в Сирии и твердой линии в деле Сноудена до участия в урегулировании иранской проблемы и убедительного объяснения Киеву, почему ему не стоит подписывать договор об ассоциации с ЕС – заставила говорить о способности Москвы добиваться своих целей.

2013 год считают годом внешнеполитического успеха России. Череда событий – от «химического» прорыва в Сирии и твердой линии в деле Сноудена до участия в урегулировании иранской проблемы и убедительного объяснения Киеву, почему ему не стоит подписывать договор об ассоциации с ЕС – заставила говорить о способности Москвы добиваться своих целей. Впрочем, с удовлетворением отметив достижения, российские специалисты уже беспокоятся о дальнейшем. Российская внешняя политика – прежде всего благодаря умелой дипломатии и неизменности однажды занятой позиции – тактически вполне эффективна, но ее инструментария явно недостаточно, особенно с учетом того, в каком направлении меняется глобальная среда.

Это подробно обсуждали участники XXI ассамблеи Совета по внешней и оборонной политике, которая прошла в начале декабря в «Лесных далях» под Москвой (материалы дискуссии читайте в следующем номере). Ту же тему затрагивает Сергей Караганов, который отмечает, что даже самого блестящего дипломатического мастерства не хватит для достижения целей, если страна будет опираться только на сырьевой и военный потенциал. Андрей Цыганков обращается к модной теме «мягкой силы», рассматривая ее с необычной точки зрения – России необходимо активно развивать теорию международных отношений, чтобы формировать благоприятный фон восприятия ее внешней политики. Генри Фаррелл и Марта Финнемор обращают внимание на то, что в эпоху Wikileaks и деятелей наподобие Эдварда Сноудена дипломатам и руководителям государств приходится действовать в других обстоятельствах – тайн не осталось, лицемерие и двойные стандарты моментально «утекают» наружу.

Самым лихо закрученным сюжетом конца года стал отказ Украины от подписания договора с Евросоюзом и политической кризис в Киеве. В этой истории наглядно отразились все особенности современной международной среды, в которой реальные процессы переплетаются с восприятиями и представлениями, зачастую весьма искаженными – сознательно или спонтанно. Сергей Глазьев подробно объясняет, насколько неадекватна сама идея ассоциации с ЕС и чем евразийская интеграция выгоднее Украине и остальным. Андрей Никитченкопредлагает уйти, наконец, от логики игры с нулевой суммой вокруг судьбы Украины и предложить другой подход – создание «новой стоимости», выгодной жителям страны, а не ее элите. Сергей Маркедонов обращает внимание – пока идут споры о том, как расширить и укрепить внешнюю сферу влияния России, внутри ее формируется территория, Северный Кавказ, которая не воспринимается многими гражданами как естественная часть страны.

Тимофей Бордачёв и Татьяна Романова излагают основные положения ситуационного анализа о будущем Европейского союза, проведенного Советом по внешней и оборонной политике. Главный вывод – по объективным причинам единая Европа перестает быть для России очевидным приоритетом, задача – обеспечить надежный тыл для работы по более важным направлениям, прежде всего азиатскому.

Азия между тем становится все более оживленным регионом с точки зрения политических процессов. Дмитрий Стрельцов анализирует перспективы роста напряженности в связи с конфликтами в Восточно- и Южно-Китайском морях и все более напористым поведением Пекина. Развитие событий там зависит от того, насколько Соединенные Штаты готовы всерьез вовлекаться в тихоокеанскую политику. С одной стороны, Вашингтон уже объявил АТР зоной приоритетного внимания. С другой – необходимость существенной экономии средств заставляет быть осторожным с обязательствами. Этой теме посвящены две статьи.Синди Уильямс призывает американских военных серьезно подойти к проблеме сокращений, поняв, что они неизбежны, но совсем не обязательно подорвут обороноспособность США. Мелвин Леффлеранализирует периоды, когда военным приходилось экономить, и приходит к выводу, что это заставляло проводить более тонкую и просчитанную внешнюю политику, более профессиональную, чем в моменты изобилия.

Леонид Григорьев предостерегает от увлечения рассуждениями о закате Америки. Несмотря на множество проблем, Соединенные Штаты преодолевают кризис и остаются страной с максимальной способностью адаптироваться к переменам. Пьера Маньятти концентрируется на одной из происходящих перемен – возвращении промышленного производства из развивающихся стран в развитые. Америка – среди пионеров этой тенденции. Майкл Рывкин сравнивает российскую и американскую психологию, находя в ней больше общего, чем принято считать.

Рональд Ноубл и Лори Гаррет каждый со своей стороны рассматривают тему, новую в контексте международной политики и безопасности. Успехи синтетической биологии вызвали бурные дискуссии о необходимости ее регулирования – где баланс, который поможет избежать рисков, но не станет тормозом научного прогресса.

В следующем номере мы продолжим разговор о евразийской интеграции в ее различных проявлениях, снова поговорим о будущем Европы, поразмышляем о судьбе дипломатии и перспективах Энергетической хартии.

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 декабря 2013 > № 966388 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 29 августа 2013 > № 884017 Федор Лукьянов

КОНЕЦ РАЗДУМИЙ: ПОЧЕМУ УЖЕ НЕ ВАЖНО, К КАКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ ПРИНАДЛЕЖИТ РОССИЯ

Федор ЛУКЬЯНОВ главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"

В условиях, когда стираются различия между Востоком и Западом, бессмысленно спорить, к какой части света относится Россия - Европе или Азии

Мир на наших глазах качественно меняется. У границ России, к западу и к востоку, формируются могущественные общности. Запад намерен восстановить свое преимущество и способность навязывать другим правила игры за счет создания огромной зоны свободной торговли, которая охватила бы Северную Америку и большую часть Европы. Восток в ответ будет вынужден делать нечто подобное. Ведь мишень западного "союза" - Китай, который в свою очередь станет укреплять позиции в Азиатско-Тихоокеанском регионе, а возможно, и на более широком пространстве бывшего "третьего мира". Для России это будет новое пространство, на котором привычные для нас модели поведения едва ли работают.

Любимое занятие отечественных интеллектуалов - споры о том, к какой цивилизации принадлежит Россия. Относится она к Европе, Азии или представляет собой нечто уникальное и особенное. Спор о самоидентификации неизменно вызывает интерес, а иногда и порождает любопытные выводы о российской самобытности. Но в остальном такие рассуждения сегодня глубоко непродуктивны, поскольку фактически становятся оправданием бездействия.

Между тем никакого выбора Россия делать не должна. Альтернативы - присоединиться к тому или другому возникающему объединению - на деле не существует. Прежде всего потому что оба гипотетических варианта подразумевают присоединение на правах подчиненного. А Россия к этому сейчас психологически не готова и едва ли будет готова в сколько-нибудь обозримом будущем.

Россия вообще никогда не делала геополитического выбора в чью-то пользу, оставаясь самостоятельным игроком. Зато здесь всегда любили размышлять о выборе цивилизационном. Сегодня такой возможности не представляется.

Глобализация не сделала мир культурно единообразным и "плоским", как некоторые ожидали лет 15 назад. Различия не просто остаются, но и усугубляются, поскольку культурная принадлежность важна для самоощущения.

Однако в плане политики и экономики правила, напротив, выглядят все более универсальными - не в том смысле, что одни на всех, единственно правильные, а в том, что наборы инструментов, прежде присущие разным сообществам (условно говоря, Востоку и Западу), теперь становятся общими, из них каждый берет по необходимости то, что нужно в данный момент.

К примеру, оппозиция "демократия - авторитаризм", которую еще недавно считали принципиально важной для обозначения различий между "Западом" и "не-Западом", размывается. Крайности не функциональны - настоящие тиранические режимы разваливаются, а классическое народовластие все чаще порождает популистский крен и неспособность принимать нужные решения. Успех в политике зависит от верного соотношения легитимности, обретаемой через демократические процедуры, и эффективности, которая требует способности проводить четкую линию. Перспектива - сочетание в правильной пропорции демократических и авторитарных элементов, того, что традиционно принято ассоциировать соответственно с Европой и Азией.

В экономике экстремальные подходы отпадают сами собой: необузданная стихия рынка сегодня выглядит столь же неаппетитно, как некогда плановое хозяйство. Поиск золотой середины идет мучительно, но неуклонно.

Противопоставление индивидуализма и коллективизма как различных культурных матриц Запада и Востока также теряет смысл: образ жизни XXI века не может их полностью нивелировать, но заметно адаптирует к своим нуждам.

У России больше нет возможности прятаться за свою ментальную раздвоенность.

В новых условиях, учитывая бессмысленность рефлексии по поводу своей уникальности, с одной стороны, и невозможность влиться в одну из имеющихся общностей - с другой, единственный разумный "третий путь" - это действительно стать звеном, их соединяющим. А для этого нужна не изоляция под заклинания о врагах и особости, а открытость в обе стороны в сочетании с очень изворотливой политикой. Иного, как любили говорить в перестройку, не дано.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 29 августа 2013 > № 884017 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 19 августа 2013 > № 876351 Федор Лукьянов

СТРАНА ДЛЯ ЛЮДЕЙ

Федор Лукьянов, председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике

Где лучше человеку

Плюсы и минусы России

Тот победит, кто предложит лучшие условия для развития

Воспоминания детства - огромный плакат за окном: "Все во имя человека, все на благо человека". Советский лозунг, развешанный в ту пору повсюду, так и остался словами. Упадок СССР начался, когда его жители, те самые люди, во имя и на благо которых все якобы и делалось, стали ощущать растущее отчуждение от государства. И когда государство оказалось под угрозой исчезновения в 1991 году, никто не встал на его защиту. Единая советская идентичность, казалось бы, успешно созданная, рассыпалась, едва только ослабели скрепы идеологии и госбезопасности.

Правда, тогдашней закваски хватило надолго. Больше 20 лет Россия жила в состоянии "послевкусия" - главным событием, определявшим общественно-политические дискуссии, оставался факт распада Советского Союза. Его наследие иссякало - и в идейной, и в экономической, и в технологической сфере. Сегодня потенциал исчерпан, повестка дня, связанная с советской и постсоветской эпохой, не порождает ничего, кроме бесплодных споров. Что дальше? На какой основе собирается строить будущее Россия?

Вызов масштабный. Необходимо сформулировать новую национально-государственную идентичность, то есть опору всего развития, которая одновременно соответствовала бы разным, подчас противоположным критериям. С одной стороны, ни одно государство не живет без собственного исторического мифа, то есть прикладного политического осмысления истории. Будущая идентичность обязательно должна быть связана с тысячелетним прошлым страны. История России невероятно богата, трагична, но главное - очень разнообразна. На ее базе, даже не слишком погрешив против истины, можно сконструировать разный нарратив, задающий те или другие ориентиры. С другой стороны, укорененность в минувшем не может превращаться в одержимость, стремление найти там вдохновение на все случаи жизни. Новый образ мысли России должен прежде всего отвечать запросам мира будущего, контуры которого еще только намечаются на горизонте.

И тут впору вспомнить тот самый советский лозунг. Как ни странно, во втором десятилетии XXI века он отражает задачу, которую придется решать России.

Извечная российская дилемма - противоречие между целями и устремлениями государства (кто бы его ни олицетворял - монарх, ЦК или группа реформаторов) и его жителей. Интересы национального развития, формулируемые властью, практически всегда доминировали над желаниями и запросами отдельного человека. В какие-то периоды это работало, обеспечивая социальные и технологические прорывы, геополитическую экспансию, мировой статус. Сейчас мобилизационные проекты, осуществляемые государством от имени народа, уже не дадут эффекта.

И дело даже не в моральной оценке психологии, которая рассматривала людей как расходный материал, а в том, что в XXI веке она нефункциональна. Эпоха железных занавесов и железных рук прошла, тут уж постаралась глобализация вкупе с информационной открытостью. Человека невозможно силой заставить служить государству и даже обществу. Можно только стимулировать его к реализации своего потенциала в том или ином направлении. И побеждает в глобальной конкуренции тот, кто обеспечивает лучшие условия для такой реализации. Он просто перетягивает к себе наиболее ценные кадры.

Не стоит забывать о том, что впервые прорыв к новому качеству государства России предстоит осуществить в условиях дефицита людей. Несмотря на успехи по повышению рождаемости, Россия больше не будет страной неисчерпаемого демографического потенциала. И придется повышать социальный КПД - беречь имеющийся человеческий капитал, а по возможности и приумножать его за счет привлечения тех, кто нужен для развития.

Почему этот капитал так важен? Конкуренция за него становится главным видом конкуренции вообще. Национальная безопасность, интерес государства заключается именно в том, чтобы обеспечить гражданину максимальные возможности для самореализации и наиболее комфортную среду для жизни и работы. Привычная российская дилемма "государство - человек" снимается реалиями глобального мира.

В прошлые времена иерархию государств на мировой арене устанавливали войны. Но теперь крупные военные конфликты (столкновения великих держав) невозможны. Во-первых, благодаря наличию ядерного оружия, которое делает цену применения силы между значимыми странами непомерной. Война становится уделом держав второго ряда, участников локальных столкновений, которые влияют на мировую политику, но не определяют ее. Во-вторых, теснейшая экономическая взаимозависимость делает разрыв связей дорогостоящим и опасным предприятием.

На первый план выдвигается экономическое соревнование, а в нем ключевую роль будет играть интеллектуально-технологическое лидерство. Борьба за мозги и таланты обостряется, как когда-то борьба за минеральные ресурсы (последнее не исчезает, но опускается вниз в шкале приоритетов).

Привлекательность США и Европы как комфортных мест жизни и работы, а они на обозримый период несопоставимы с другими странами, - это их конкурентное преимущество. Предлагаемое качество жизни и возможности для творческой самореализации становятся инструментом для "высасывания" человеческого капитала из стран, где условия хуже: политическая конфликтность, проблемы окружающей среды, наконец, непостоянство правил игры.

У Запада есть фора, но и он почивать на лаврах не сможет. Развивающиеся страны Азии, обладающие большими ресурсами, создают условия для удержания и привлечения кадрового потенциала. Китай или Сингапур, например, весьма преуспели.

Способность производить идеи, образы и предлагать (навязывать) их всему человечеству становится средством все более острой конкуренции. Потому возрастает роль активного класса общества - тех, кто способен производить и транслировать образы. И если государство не находит общего языка с наиболее продвинутым сегментом собственного общества, теряя его доверие, оно закладывает мину замедленного (а то и весьма быстрого) действия под свои перспективы. Если страна не использует творческий потенциал своих граждан, его используют другие, возможно, и против нее самой.

Положение России в новом международном контексте и хуже, и лучше, чем у других. Хуже, потому что ей придется преодолевать собственную традицию, мало приспособленную к тому, что необходимо сегодня. Лучше, поскольку страна, во-первых, привыкла и умеет восстанавливаться после провалов, во-вторых, объективно вступает в следующий период своей истории, когда все придется волей-неволей формулировать заново. Забота о человеке как главной ценности государства должна стать основой будущей российской идентичности даже не по морально-этическим причинам, а из соображений сугубо практических. В кои-то веки интересы и нужды государства и человека в России могут совпасть. И тем и другим нужна сильная, уверенная в себе и удобная для жизни страна.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 19 августа 2013 > № 876351 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 июля 2013 > № 865177 Федор Лукьянов

ОПАСНЫЙ НОВЫЙ МИР: ПОЧЕМУ АМЕРИКЕ ТРУДНО БЕЗ ВРАГА

Федор ЛУКЬЯНОВ главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"

Разоблачения Эдварда Сноудена поставили под вопрос претензии США на мировое лидерство

Обнародование доказательств того, что спецслужбы США ведут масштабную слежку за жителями и учреждениями других стран, и прежде всего союзников, вызвало там не столько шок и возмущение, сколько досаду и уныние. Причина проста: непонятно, что с этим делать. Америка слишком важна, чтобы можно было заморозить отношения с ней, и чересчур сильна, чтобы потребовать разъяснений или компенсации. На следующий день после того, как президент Франции Франсуа Олланд потрясал кулаками, Париж по требованию Вашингтона закрыл воздушное пространство для самолета президента Боливии из-за подозрения, что тот везет разоблачителя Эдварда Сноудена.

Нелюбовь к Америке - явление в мире широко распространенное, но сегодня она переходит в новое качество. Как верно заметил один мой американский коллега, "однополюсный мир" с самого начала был иллюзией. Когда не стало СССР и коммунистического блока, а они составляли противовес Америке и ее союзникам, образуя двухполюсную систему холодной войны, вакуум быстро заполнился. Но не другой сверхдержавой, а глобальным антиамериканизмом, растущим стремлением самых разных игроков и сил сопротивляться американской гегемонии.

Международная система отвергла заявку одной страны на то, чтобы ею управлять.

США пришли в недоумение. Непонятной казалась причина. Прежде за антиамериканской деятельностью стояла конкурирующая идеология, однако после краха коммунизма никакой альтернативы не провозглашалось. Придумать ее пытались сами американцы, чтобы хотя бы себе объяснить, с чем бороться. Политический ислам и "авторитарный капитализм" по очереди фигурировали в качестве кандидатов на роль системного противника, но не справились с ней.

Американская политика органично сочетает веру в исключительность США, уверенность в благотворном влиянии их на остальной мир и предельный эгоцентризм. Свои интересы, особенно когда это касается безопасности, Америка отстаивает, не обращая внимания ни на кого. Кампания по борьбе с терроризмом, объявленная после 11 сентября 2001 года, - квинтэссенция этого подхода. Оказалось, что угроза жизни американцев может исходить откуда угодно, из мест, о которых подавляющее большинство граждан Соединенных Штатов даже не слышали. И руководство страны рассудило, что и меры безопасности должны приниматься во всемирном масштабе. И не только военно-полицейские, но и идеологические - ведь известно, что демократии не воюют друг с другом: чем больше демократий, тем безопаснее. Тотальная слежка, доказательства которой обнародовал Сноуден, из той же категории - Америка готова полагаться только на себя и свои данные, когда речь идет о ее безопасности.

Но тут и оказывается, что в отсутствие идейного врага, каким был СССР, нормальные для американцев действия (мотивация и привычки спецслужб были такими же и 50 лет назад) выглядят совсем по-иному. Когда лидер свободного мира защищает свободный мир от экзистенциальной угрозы, союзники и партнеры готовы на многое согласиться.

Но если угрозы нет, те же самые меры становятся вмешательством в дела других для решения эгоистических задач.

История со Сноуденом, которого нигде не хотели принять, показала, что желающих лишний раз связываться с США нет, но раздражение растет. И это более серьезная проблема для Вашингтона, чем показной антиамериканизм Чавеса, Ахмадинежада или закомплексованной части российского истеблишмента. Сила Соединенных Штатов всегда базировалась на том, что значительная часть мира признавала за ними право претендовать на статус универсального лидера. Сейчас оно поставлено под вопрос - с моральной, политической и экономической точек зрения. В бесспорном активе у Америки остается военное и технологическое преимущество, но для его реализации все равно потребуется идейная упаковка. А из чего ее делать - непонятно.

США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 июля 2013 > № 865177 Федор Лукьянов


Армения. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > regnum.ru, 24 июля 2013 > № 860334 Федор Лукьянов

ФЕДОР ЛУКЬЯНОВ: ПРОЦЕССА ЕВРОИНТЕГРАЦИИ АРМЕНИИ НЕ СУЩЕСТВУЕТ

Никакого процесса евроинтеграции для Армении не существует, заявил корреспонденту ИА REGNUM политолог, главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов, добавив, что споры о европейском или евразийском выборе Армении мало соотносятся с действительностью.

"Никакого такого выбора, тем более построенного по схеме "или-или", у Армении нет, да и быть не может. Страна находится в очень специфическом положении, живет в обстановке геополитической почти что изоляции и, по сути дела, решает проблемы своего долгосрочного выживания. Это обстоятельство накладывает совершенно особый отпечаток на ситуацию, делая некорректным ее сравнение с другими государствами, в той или иной степени оказавшимися перед таким выбором", - заявил эксперт, имея в виду Украину, Молдавию, Белоруссию и пр.

По словам Лукьянова, задачи, стоящие перед Арменией, сильно отличаются от проблем указанных стран. "Повторюсь, реальной перспективы интеграции в том или ином направлении у Еревана нет, либо она очень призрачна. Для Армении гораздо более актуален вопрос геостратегической безопасности, который сегодня решается в рамках армяно-российских двусторонних отношений или Организации Договора о коллективной безопасности (ОДКБ). Кроме России никаких других гарантов безопасности у Армении нет, и это решающий фактор. Сторонники разных путей развития Армении, которые, собственно, и спорят на тему выбора, делают это преимущественно внутри Армении, и от их споров, если уж честно, немногое зависит. Эти споры актуальны в весьма абстрактной плоскости, но не прикладной", - заметил собеседник.

При этом главред журнала "Россия в глобальной политике" отметил, что текущая ситуация - не приговор, и со временем существующий расклад может измениться. "Концепция Евразийского союза сегодня является попыткой отладить схему взаимоотношений между тремя странами-участниками Таможенного союза - Россией, Белоруссией и Казахстаном. Да и то, сейчас там больше вопросов, чем ответов на них. Если проект будет развиваться и выходить за рамки тройки основателей, то там возможны несколько сценариев. При этом все равно трудно представить, что Евразийский союз "доберется" до границ Армении, поскольку для этого нужна радикальная геополитическая переориентация Грузии и ее вступление в Таможенный союз, а это не представляется реальным", - подчеркнул он. Евразийская интеграция Армении, уверен Лукьянов, - общая идея поддержания армяно-российских отношений на уровне, пролонгация статуса России как основного гаранта безопасности, и на этом ставится точка.

Что касается так называемого европейского сценария, по мнению Федора Лукьянова, единственное, что делает его более или менее рациональным и реалистичным - гипотетическое вступление Турции в ЕС. "Но сегодня никаких предпосылок для такого развития событий нет", - напомнил эксперт.

В этом контексте политолог прокомментировал недавние заявления ректора Московского государственного института международных отношений МИД России (МГИМО), академика Российской академии наук, доктора политических наук Анатолия Торкунова, согласно которым, в частности, военно-стратегическое взаимодействие Москвы и Еревана далеко не исчерпывает возможности взаимодействия двух стран, которые "лежат в плоскости подключения Армении к российско-ориентированным интеграционным форматам". Кроме того, касаясь вопроса о том, что подавляющее большинство населения Армении, а именно 82,1%, желает объединиться с Россией, а не с Европой, тогда как армянская элита взяла курс на евроинтеграцию, Торкунов заявил, что элита будет заслуживать звания элиты только в том случае, если она будет хотя бы "по большому счету" отражать настроения, существующие в обществе, в противном случае это "правящий класс".

По мнению Лукьянова, с утверждениями Торкунова про элиту сложно спорить, раз такой огромный процент населения хочет одного, а власти идут по иному пути. "Замечу, что почти во всех странах постсоветского периода вопрос геополитического выбора ставится чересчур жестко - или туда, или сюда, а на деле проблема выглядит совершенно иначе: ни туда, ни сюда. В случае с Арменией возможности институционального выбора и вовсе нет, а ответ на вопрос о том, вообще с кем объединяться - с Россией или с Евросоюзом, очень прост: да ни с кем. Любое государство должно отстаивать свои национальные интересы, а интересы Армении прежде всего исходят из соображений безопасности", - напомнил аналитик.

Отвечая на вопрос о том, не может ли углубление фактически фиктивного процесса евроинтеграции в рамках проекта "Восточное партнерство" создать условия для вывода с орбиты России малых постсоветских стран в будущем, политолог заметил, что такая концепция слишком упрощена. "Вообще-то нельзя стравить в один ряд страны-участницы "Восточного партнерства", тем более в таком ракурсе, они очень разные. Азербайджан, если уж на то пошло, не находится на российской орбите и не является дружественным нам государством. Это партнер, отношения с которым весьма холодны. Молдавия вот уже 20 лет пытается решить вопрос своей национальной идентичности, отсюда растут и растут проблемы, которые не имеют ничего общего с проблемами Армении. Украина - государство из иной весовой категории, страна другого калибра, ее проблемы завязаны на этом. Что касается самой Армении, ее, конечно, можно попытаться вытянуть с российской орбиты, но куда?", - задался вопросом Лукьянов.

Как отметил эксперт, если бы США и ЕС реально хотели оторвать Ереван от Москвы, то они бы это сделали через Турцию. "Для этого им пришлось бы надавить на Анкару, заставить ее открыть границы и открыть для Еревана коридор в западный мир. Но они этого не делают - желание хоть и есть, но оно не представляет для них жизненной необходимости. Да и возможностей для этого мало, поскольку Турция сегодня пустилась в самостоятельный дрейф, который лет 15 назад мало кто от нее ожидал", - резюмировал Федор Лукьянов.

Армения. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > regnum.ru, 24 июля 2013 > № 860334 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 июля 2013 > № 851596 Федор Лукьянов

ВОЙНА ЗА ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ КАПИТАЛ: ЕСТЬ ЛИ ШАНСЫ У РОССИИ

Федор ЛУКЬЯНОВ главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"

Традиция превосходства интереса государства над интересом человека становится угрозой российским позициям в глобальной конкуренции.

Человечество вступает в новый этап истории - на горизонте все более зримо намечаются контуры грядущего мирового устройства, непохожего на нынешнее. Традиционно глобальная иерархия на планете устанавливалась в результате войн. Но в последние десятилетия это практически невозможно из-за наличия ядерного оружия у большинства крупных держав. Глубокая экономическая взаимозависимость осложняет ведение крупномасштабных торгово-экономических войн. Формирование нового мирового порядка совпадает с очередным прорывом - переходом на следующий технологический уклад. И теперь соперничество перемещается в интеллектуально-технологическую сферу.

Здесь Запад имеет фору за счет накопленного веками потенциала.

Хотя Китай и прочие быстро развивающиеся страны наращивают образовательный и научный потенциал, их усилия носят догоняющий и "копирующий" характер. Запад же вновь стягивается воедино по мере угасания самостоятельных амбиций Европы и поиска Америкой новых путей обеспечения лидерства. Привлекательность США и Европы как мест проживания (на обозримый период несопоставимая с другими странами) служит мощным конкурентным преимуществом. Тем более что есть опыт проведения адресной миграционной политики. Качество жизни и предоставление возможностей для творческой самореализации становятся способом "высасывания" человеческого капитала из стран, где хуже условия - политические, экономические, экологические.

Развивающиеся государства, обладающие значительными ресурсами, естественно, будут стараться создавать условия для удержания и привлечения кадрового потенциала. Самая острая конкуренция развернется именно в этой сфере - за человеческие ресурсы, способные выводить на следующий уровень развития.

Концепция прав человека - завоевание западной цивилизации - хотя и вызывает сегодня споры о том, насколько она применима в других культурных ареалах, также конкурентное преимущество. Благодаря философии прав и свобод личности на Западе создана среда, комфортная для человека в любом смысле - от экологии до удобства жизни и возможности продуктивной работы. С этой точки зрения Западу не просто не нужно навязывать эти представления кому-то другому, что делалось в рамках идеи "продвижения демократии", но, напротив, стоит подчеркивать уникальность своей системы для привлечения нужных кадров.

Наша страна вступает в следующий этап развития, имея на вооружении тяжеловесный и довольно скудный внешнеполитический арсенал, в котором, несмотря на риторику об укреплении "мягкой силы", доминирует сила жесткая, традиционная.

Технологические и политические перемены в мире подтачивают основы сегодняшнего влияния России.

Ядерный статус, оставаясь важным для уверенности в собственной безопасности, не инструмент активной политики, это скорее гарантия неприкосновенности. Мировые энергетические рынки быстро меняются, превращая трубопроводную дипломатию в анахронизм. В дальнейшем производители углеводородов вообще могут столкнуться с необычной проблемой - им придется бороться за потребителя, а не наоборот, что меняет традиционную геополитическую психологию. Ресурсы, которые будут востребованы (вода, плодородные земли), требуют иного уровня разработки (производство водоемкой продукции и эффективное сельское хозяйство), чтобы можно было извлекать из них максимальную прибыль. Во всех сферах, в том числе сырьевых, все большую роль играет технологическое развитие, а это снова ставит перед каждой страной, претендующей на участие в глобальном соперничестве, вопрос о высококвалифицированных кадрах.

Основной угрозой позициям России в глобальной конкуренции становится ее национальная психология.

Испокон веку дилеммой здесь было противоречие между целями и устремлениями государства и граждан, примат интересов национального развития, формулируемых властью, над интересами конкретного человека. Тому были объективные и субъективные причины, однако относились они к иной ситуации. В мире, где главной становится конкуренция за человеческий капитал, это противоречие больше не существует. Национальный интерес и интерес государства заключается именно в том, чтобы обеспечить человеку максимальные возможности для самореализации и наиболее комфортную среду для жизни. В противном случае государство подрывает собственную безопасность, даже если это делается под лозунгом укрепления государственной безопасности

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 июля 2013 > № 851596 Федор Лукьянов


Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 июня 2013 > № 851666 Федор Лукьянов

КАК РОССИИ СТАТЬ РЕГИОНАЛЬНОЙ ДЕРЖАВОЙ ПОСТИМПЕРСКОГО ТИПА

Федор ЛУКЬЯНОВ главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"

И поможет ли ей в этом госкорпорация по Центральной Азии

Известно высказывание Збигнева Бжезинского: Россия остается империей, только если в сферу ее влияния входит Украина. Спустя почти 20 лет степень будущей "имперскости" России определяется в другой части мира - в Центральной Азии.

Когда в Беловежской Пуще республики - учредительницы Советского Союза решили его распустить, руководителей Средней Азии просто поставили перед фактом. Далее судьба государств складывалась драматично - от гражданских войн и переворотов в Таджикистане и Киргизии до становления восточной деспотии в Туркмении. Но считалось само собой разумеющимся, что эти страны остаются в сфере влияния и интересов Москвы.

Сами государства, естественно, стремились диверсифицировать связи, но Россия оставалась константой: прочие партнеры могут приходить и уходить, а Кремль всегда начеку.

Но вот в 2010 году Россия не использовала возможность утвердить свою доминирующую роль в Центральной Азии, когда воздержалась от вмешательства в кровавые беспорядки на юге Киргизии. Набирающий обороты с 2009 года проект Евразийского экономического союза в первую очередь нацелен на Украину, а вовсе не на просторы Евразии. Наконец, в России все громче звучат предложения отгородиться от центральноазиатских соседей, вводя ограничения на трудовую миграцию - вплоть до визового режима. Тема мигрантов, типичная для большинства европейских стран, становится политически значимой и в России. Поднимают ее не только националисты, но и высокопоставленные чиновники, такие как московский мэр Сергей Собянин и вице-премьер Дмитрий Рогозин.

Мотивация понятна: неуверенность населения в завтрашнем дне ведет к тому, что вина возлагается на "пришлых". А заодно постепенно слабеют имперские чувства, и стремление вернуть утраченные территории, характерное для первой фазы после распада СССР, уступает место расчету: надо ли это, а если да, то какой ценой?

Политика в отношении Центральной Азии станет индикатором того, как будет меняться взгляд России на ее международную роль.

Здешние страны стоят на пороге перемен: последствия смены правящих поколений в Узбекистане и Таджикистане непредсказуемы. Велик риск распространения нестабильности из соседнего Афганистана. Москве предстоит сформулировать для себя, готова ли она - с учетом внутренних настроений - брать ответственность за эту часть бывшего СССР, или зона ее жизненных интересов ограничивается Казахстаном?

Однозначного ответа нет, причем фатальные издержки и опасности возможны при любом решении. Уход России из Центральной Азии означает не приход туда конкурирующей великой державы, а лишь то, что страны здесь останутся предоставленными сами себе в условиях растущей внешней и внутренней нестабильности. Полноформатное имперское вмешательство практически невероятно - население его не поддержит, да и добиться чего-либо, как показывает практика американских интервенций, не удается.

Как ни экстравагантно прозвучала из уст главы Госнаркоконтроля Виктора Иванова идея создания госкорпорации по Центральной Азии, дабы обеспечить развитие на местах и сократить приток мигрантов в Россию (зная особенности наших госкорпораций, можно представить, во что это выродится), само направление мысли правильное.

России необходимо найти способ улучшения ситуации там без прямого вовлечения.

Решение этой задачи станет тестом на зрелость России как региональной державы нового, постимперского типа.

Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 июня 2013 > № 851666 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 29 декабря 2012 > № 725864 Федор Лукьянов

Что обещает тринадцатый год

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Сто лет назад, как и сейчас, мир был цивилизован, счастлив и богат. До начала мировой войны, унесшей десятки миллионов жизней, оставалось полтора года

Магия цифр действует не на всех, хотя при желании, сравнивая исторические эпохи, отстоящие друг от друга на круглые промежутки времени, всегда можно обнаружить параллели. Особенно если это начало века, период, когда мир обычно пребывает в зыбком состоянии перехода. Тот, кто застал СССР, хорошо помнит, что 1913 год вплоть до «развитого социализма» фигурировал как точка отсчета, дабы показать, насколько далеко шагнула страна при Советской власти. В 1970-е сравнение было, конечно, уже абсурдно, хотя сама дата появилась не случайно. 1913-й был пиком успешного развития Российской империи, прерванного уже в следующем году Первой мировой войной. За ней последовали прочие потрясения, от которых мы не вполне отошли до сих пор. Пока же царский дом Романовых помпезно отмечает 300-летие восшествия на трон…

Впрочем, тот год — край обрыва отнюдь не только для России. На Балканах уже активно воюют, пока локально, без прямого втягивания великих держав, но огромная гора хвороста для большого конфликта собрана, дело за искрой. Недавно созданную Китайскую Республику лихорадит: политические убийства, перевороты, восстания. В Мексике власть за год меняется несколько раз. В США приносит присягу Вудро Вильсон — президент, который вскоре выведет Америку на глобальную арену, приняв решение вмешаться в войну в Европе, а после нее предложит установить либеральный мировой порядок, оказавшийся в ту пору ненужным ни миру,

ни его собственной стране. Накануне инаугурации в Вашингтоне проходит грандиозный парад суфражисток за эмансипацию — преддверие ожесточенных битв XX века за равноправие. Американские войска под командованием генерала Джона Першинга жестоко подавляют восстание на Филиппинах, убито более 2000 человек. В Париже проходит Арабский конгресс, участники которого — арабские националисты — обсуждают перспективы на фоне трещащей по швам Османской империи. Махатма Ганди, будущий могильщик Британской империи, а в ту пору юрист в Южной Африке, начинает активно участвовать в борьбе за гражданские права, возглавляя движение шахтеров индийского происхождения.

В ретроспективе многие события выглядят провиденциально, но тогда едва ли кто-то мог предположить, к чему все идет. Старый мир старался не замечать приближение катастрофы, хотя тучи сгущались с конца прошлого столетия. И сегодня, на пороге 2013-го, мы предчувствуем дальнейшие перемены, но, как всегда, не можем предсказать, какие из происходящих событий повернут историю.

2013 год сулит продолжение арабского обновления, которое принимает все более пугающие формы. Если сто лет назад пороховой погреб располагался на Балканах, то сейчас он на Ближнем Востоке. Продолжается жестокая междоусобица в Сирии, под прямым ударом Иордания, где смена правления все более вероятна, палестинская проблема переходит в иную фазу, когда вопрос о реальной государственности, по сути, закрыт. Египет консолидируется под властью «Братьев-мусульман». Все происходящее окрашивается в цвета противостояния двух ветвей ислама — суннитов и шиитов. И здесь параллель с Балканами очевидна, там тоже националистическое и национально-освободительное движение всегда было обильно сдобрено религиозными мотивами.

При этом Ближний Восток сегодня не станет детонатором мировой войны, как Балканы сто лет назад. Парадокс заключается в том, что при всей взрывоопасности ближневосточной ситуации основная линия геополитического напряжения пролегает не здесь, а в Восточной Азии и Тихоокеанском регионе. Отношения Соединенных Штатов и Китая, двух крупнейших мировых держав, которые находятся в состоянии странного симбиоза — политического, а постепенно и военного соперничества при неразрывной финансово-экономической взаимозависимости, — определят перспективы стабильности в мире. Впрочем, мировая война невозможна и здесь благодаря ядерному оружию, смертоносному изобретению прошлого столетия, которое, однако, заставило политиков куда серьезнее думать о последствиях, чем это было в 1913–1914 годах. Поэтому хотя угрозы-2013 намного разнообразнее и непонятнее, чем в 1913-м, кое-какие уроки из истории ХХ века мир извлек.

Эрозия правил и чувство опасности, как будто разлитое в воздухе, — вот что роднит обстановку в мире тогда и сегодня. Равно как и нежелание верить, что непоправимое возможно. В один из последних декабрьских дней 1913 года Райнер Мария Рильке пишет своему австрийскому другу из Парижа: «Вот квинтэссенция моих желаний на 1914, 1915, 1916, 1917 год и т. д. Покой и умиротворенная жизнь с близкими людьми в сельской местности». До мировой войны, уничтожившей старую добрую Европу, оставалось меньше восьми месяцев.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 29 декабря 2012 > № 725864 Федор Лукьянов


Евросоюз. Исландия. Весь мир. РФ > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 24 декабря 2012 > № 720692 Федор Лукьянов

ХАОС ИЗ ПОРЯДКА

СВЕТЛАНА БАБАЕВА

Диалог экономиста и международника о том, куда катится мир

Ярослав Лисоволик, главный экономист, руководитель аналитического департамента "Дойче-банка Россия", и Федор Лукьянов, главный редактор журнала "Россия в глобальной политике", председатель президиума СВОП, размышляют, каковы сегодня главные угрозы для мира и для России как его неотъемлемой части.

Происхождение пятен и мегарегулятора

"МН": За год мир улучшился, ухудшился, остался прежним?

Федор Лукьянов: Что значит улучшился-ухудшился? Это вопрос вкуса, что лучше, что хуже. Мир быстро меняется. Говорить можно лишь о том, стал ли он более устойчивым или менее. Менее. И это состояние усугубляется. Двадцать с лишним лет назад был баланс, построенный на определенных принципах. Баланса не стало, и возникла иллюзия: вот сейчас появится что-то новое. Но довольно быстро выяснилось: отсутствие старой системы не означает появления новой. То, что мы сегодня ощущаем, - движение к ней.

Но находимся мы где-то в самой середине переходной эпохи и даже не приблизились к формированию новой.

"МН": Возможно, 20 лет назад люди рассуждали так же: уходит в прошлое стабильный мир середины века с четко определенными социальными ролями, понятиями добра и зла. Вместо этого хаос конца 1960-х, экономические проблемы 1970-х. Ф.Л.: Люди всегда склонны считать, что раньше было лучше. Но это свойство человеческой натуры, а не международных отношений. 20 лет назад действительно была уникальная ситуация. Прежняя система рухнула. Без страшных потрясений и кровопролитных войн, без революций и отрубания голов. И хотя уже в 90-е появилось множество настораживающих признаков, мир, особенно западный, пребывал в эйфории: вот он, конец истории. Мы достигли мечты! Ну неприятности в Югославии - разрулим. Ну азиатский кризис. Ага, у них там исчерпана прежняя модель развития, сейчас объясним, как надо. Очень ярким был 1998 год: взорвали посольства США в Танзании и Кении, этакий звоночек перед 11 сентября, тогда же появился Бен Ладен.

Конечно, был определенный шок. Но главное - что обсуждалось в то время? Каково происхождение пятен на синем платье Моники Левински! Крах коммунистической системы стал для западного мира инъекцией эндорфинов.

"МН": В экономике тоже была эйфория? Англосаксонский мир любит апеллировать к середине 1980-х - рейганомика, эффект реформ Тэтчер. Но ведь были и шахтеры Уэльса...

Ярослав Лисоволик: Тогда Запад не находился у черты, к которой подошел теперь. Ныне действительно надо менять модель. Хотя бы потому, что на поддержание существующей нет ресурсов - бюджетных, финансовых.

Это толкает европейцев на объективно необходимые реформы, которые, думаю, будут идти достаточно активно во многих странах. Мы мало об этом слышим, но в странах, наиболее затронутых кризисом, - Греции, Ирландии, Португалии - идут серьезные структурные изменения. Мы действительно живем в эпоху смены модели, прежде всего западноевропейской модели государства благосостояния, и ее трансформации в нечто новое. Пока неясно, во что, возможно, в нечто более близкое к американской модели, возможно, в гибрид европейской, американской и какой-то еще.

Ф.Л.: Но мы видим, как в США входят в клинч люди разных взглядов, как традиционная система сдержек и противовесов, поиска и нахождения баланса начинает давать сбои. Возможно, сама американская модель тоже дает сбой?

Нужно больше денег, но меньше расходов

"МН": Больше того, многие потомки Джона Стюарта Милля и Адама Смита уже готовы внедрять принципы социалистической справедливости, чего не было прежде в Америке.

Я.Л.: Для экономистов американская модель ассоциируется с большей производительностью, меньшей ролью государства в экономике. То, что мы сейчас видим и в Америке, и в Европе, свидетельствует о том, что, несмотря на все восхищения западной моделью и институтами, их необходимо совершенствовать. Процесс выработки решений проблематичен и подчас занимает много времени. В кризисных условиях это приводит к тому, что не только сами страны, но и вся мировая экономика оказывается в сложном положении.

Если мы говорим о Европе, там сейчас происходит очень важный процесс - создание на базе Европейского центробанка своего рода мегарегулятора. Раньше Европейский ЦБ отвечал исключительно за денежно-кредитную политику. Теперь его роль распространяется на регулирование банковского сектора и наблюдение за стабильностью всех коммерческих банков Европы. Это даст больше возможностей реагировать на кризис.

Такая проблема была и у России.

В последние месяцы шли дебаты по поводу создания мегарегулятора. Решение в конечном итоге было принято по аналогии с европейским.

Действительно, в мире происходят очень интересные процессы с точки зрения экономических моделей, переосмысления роли государства. Перед Европой стоит дилемма: для вывода из кризиса необходимо участие государства, но при этом нужно сокращать расходы самого государства. Сокращаем расходы - замедляется экономический рост. Активизируем рост за счет госрасходов - растет бюджетный дефицит.

Ф.Л.: Я бы согласился с тем, что вы говорите о концептуальных дебатах по поводу роли государства в США или России. Но в Европе нет государства, которое могло бы увеличивать или снижать свою роль в экономике. Есть прототип - наднациональные органы. Но Европа так и не стала федерацией. Конституция Евросоюза провалилась по вполне конкретным причинам, но фактически это было отторжение самой идеи федерализации. Легитимность европейцы по-прежнему могут черпать лишь в национальных политиках - там нет единого правительства, которое выбирают.

"МН": Иногда вообще кажется, что страны, с подозрением относящиеся к европейской интеграции, в экономическом плане чувствуют себя лучше. Швейцария, Англия, Исландия наконец.

Ф.Л.: Исландия просто отказалась платить долги, а так все нормально...

"МН": Но сколько ее убеждали влиться в европейскую коммуну, пугали едва не бойкотом! Был выбор: общеевропейский дом с помощью по долгам, но и обязательствами перед всеми, или сами по себе, без обязательств - с отказом по долгам. Решили: Европа подождет, делаем то, что считаем нужным, - не платим.

Я.Л.: У Великобритании дела все же не очень хороши. С другой стороны, Швеция, оставшись в стороне от еврозоны, демонстрировала намного лучшую динамику, чем Европа в целом. Швейцария и вовсе оказалась в интересной ситуации.

Мировая элита стала искать альтернативы доллару и евро, в итоге весь мир ринулся в швейцарский франк.

Бедняги-швейцарцы не знали, что делать с таким наплывом денежных средств. Пытаться сдержать курс - инфляция, потому что надо печатать франки. Дать франку укрепиться - сделать неконкурентоспособной практически всю промышленность. Несколько лет назад швейцарцы установили мировой рекорд по объему валютных интервенций, чтобы предотвратить укрепление национальной валюты.

Демократия поневоле

Ф.Л.: Но главное, что на этом фоне обсуждается, - возможна ли вообще демократия в подобной ситуации? Да, в Греции проходят выборы, но проходят они примерно так: либо вы голосуете за этих и мы, Евросоюз, и дальше тащим вас за уши; все равно будет очень плохо, но мы вас будем хотя бы куда-то тащить. А если проголосуете за других, вам никто больше руки не подаст и вы низвергнетесь в пропасть. Структурные реформы, которые вынужденно проводятся в проблемных странах, заведомо не могут проводиться демократическим путем. Пока в Италии действовало технократическое правительство Монти, что-то делалось. Проводились реформы, люди терпели.

Сейчас пройдут выборы, и я сомневаюсь, что там непременно поддержат партии, которые предложат и дальше затягивать пояса.

Я.Л.: Самой болевой точкой для Европы была Греция. Население должно было пойти на огромные жертвы. И пока нельзя сказать, чтобы события там развивались недемократическим путем.

Прошли выборы, победила партия, которая выступала за проведение болезненных реформ. И все-таки большинство проголосовало именно за них.

В Европе механизм принятия решений таков, что прежде чем пойдут какие-либо изменения, абсолютно все должны с ними согласиться. Неизбежно некоторые лидирующие страны принимают на себя большие инициативы, чтобы выработать решение и убедить в его верности остальных. Но рамки демократического процесса соблюдаются. Для Европы это действительно был своего рода тест на устойчивость демократии, пока она его выдерживает.

Но как все это объяснить бюргеру

"МН": Тогда что мы подразумеваем под демократией? Только выборы? Политики все больше зависят от текущих политических циклов. В результате дилемма: делать что-то непопулярное сейчас, что даст положительный эффект для нации в будущем, либо ориентироваться на сегодняшние требования избирателей. Стать правительством смертников, затеяв глубокие, болезненные реформы и "пролететь" на следующих выборах? Или, потворствуя электорату, проводить лишь незначительные изменения, но иметь перспективу быть переизбранным?

Ф.Л.: Европейская интеграция никогда не была демократическим проектом.

Была элитарная идея, несколько интеллектуалов придумали гениальную схему, как выходить из ситуации тотальной послевоенной ненависти и разрухи. Им тогда надо было Нобелевскую премию давать, а не сейчас, когда это стало похоже на пародию. Но до начала XXI века европейским элитам удавалось объяснить гражданам, почему и им это выгодно. И недемократичность не была препятствием. Сейчас этот механизм-связка перестает работать. "Верхи" понимают, что надо делать - банковский союз, регуляторы, федерализация, но не могут объяснить этого простым жителям Европы. Германии выгоднее тащить Грецию при всех издержках, чем допустить там отмену евро, потому что Германия в любом случае главный бенефициар даже при тех расходах, которые несет. Переход на единую европейскую валюту тоже был непростым, мы помним. Но тогда можно было сказать: видите, вот здесь транзакционные издержки исчезают, здесь расходы снижаются. А сейчас очень трудно объяснить бюргеру, который говорит: почему я должен платить за каких-то греков?

Я.Л.: В следующем году, когда в Германии пройдут выборы, мы и узнаем, можно ли все это объяснить бюргеру.

Богатые станут потреблять меньше, или Защитим либерализм

"МН": Американский историк говорил: демократия в США - это не столько демократия в поисках братства, сколько демократия выгоды. Демократия в целом была эффективна, пока решения принимали высшие слои обществ, а маргинальные не были вовлечены в процесс. Сегодня - то ли из-за доведенной почти до абсурда толерантности, то ли из-за технологической революции и необходимости учитывать интересы новых слоев избирателей, то ли из-за кризиса - мы видим все большую поляризацию электората вкупе с его растущей раздраженностью. Все это соответственно сказывается на политическом процессе, который становится каким-то черно-белым.

Я.Л.: Возможно, мы видим эффект де Токвиля, когда достижение достаточно высокого уровня благосостояния в разных странах приводит к тому, что люди хотят большего по сравнению с тем, что может дать им экономическая или политическая система. Это прежде всего касается развивающихся стран, таких как Россия или Бразилия.

Они подходят к той черте, за которой начинается качественный перелом: ставший более богатым средний класс начинает предъявлять новые требования. Он уже хочет быть задействованным в политическом процессе и требует тех прав, которые прежде были лишь у элиты.

"МН": Но почему при этом мы имеем маргинализацию требований? Введем драконовские налоги для богатых, обеспечим пособиями всех бедных. Просматривается левый уклон в ответ на все несправедливости мира.

Ф.Л.: Думаю, причина в том, что социально-экономическая система, которая была предназначена для одной территории, имеет ныне совершенно другой охват. Европейские жители фактически вынуждены конкурировать с азиатскими производителями и жить в условиях, когда огромные массы людей на другом уровне развития соцзащиты становятся "законодателями мод" в мировой экономике. С одной стороны, растет средний класс в таких странах, как Китай или Индия, где рост прослойки на один процент сразу дает десятки миллионов людей. С другой стороны, в Америке бьют тревогу, что средний класс нищает и размывается на фоне растущего расслоения. Это порождает настроения, которые я бы назвал протекционистскими в широком смысле слова. Это не просто тарифные барьеры. Это призывы защитить свою идентичность, сократить приток мигрантов и социальную помощь чужим. Неуверенность в завтрашнем дне порождает ожидания, что государство защитит, что, кстати, тоже стимулирует процесс усиления роли государства.

"МН": То есть те метания, которые мы видим у избирателей, - это на самом деле поиск неких консервативных опор?

Ф.Л.: Это поиск хоть каких-нибудь опор. К примеру, в Голландии всеми силами хотят сохранить ультралиберальные нормы жизни, которые подвергаются атаке со стороны мигрантов - выходцев из мусульманских стран, которые требуют уважать их традиционализм. Голландцы говорят примерно так: мы либералы и не позволим лишить нас наших либеральных свобод. При том, что ксенофобия всегда была скорее консервативна, здесь имеет место обратная логика. Основа этого - неуверенность в своем завтра. Я.Л.: Сила развивающихся рынков - растущая сила среднего класса. В слабости потребления среднего класса в этих странах и заложен их потенциал роста. У развитых стран, напротив, относительная слабость среднего класса и снижение возможностей для роста потребления. В последние десятилетия в мире как раз складывались так называемые глобальные дисбалансы: очень высокий, выше всяких норм, уровень потребления на Западе, тогда как в Азии население в основном сберегало и не выступало - в силу культурных, исторических и других причин - главным драйвером экономического роста. Сейчас эти глобальные дисбалансы начинают сглаживаться.

Что происходит в рамках трансформации? К примеру, повышается норма сбережения в Америке, которая прежде была чуть не отрицательной. Американцы тратили практически все, что зарабатывали, плюс расходы в кредит. Сейчас это постепенно приходит хоть в какую-то соразмерность с тем, что должно быть.

"МН": А где в этих тенденциях Россия?

Я.Л.: Россия в тенденции развивающихся рынков, то есть усиления и расширения среднего класса. Потенциал для роста потребления у класса очень высокий, намного выше, чем в развитых странах. Если в среднем долг домохозяйств в развитых странах может превышать 60, даже 80% ВВП, в России он составляет 10% . То есть возможностей для того, чтобы средний класс продолжал потреблять и являлся важным драйвером экономического роста, у России достаточно.

Маркса больше нет

"МН": Но есть и другая сторона. Когда пришло осознание, что следующее поколение впервые за много десятилетий может жить хуже предыдущего, даже в Америке наступило уныние. Соответственно это порождает страхи, которые влияют и на социально-политические процессы. Ф.Л.: Главная беда, на мой взгляд, вот в чем: да, есть чувство исчерпания модели и неизбежности ухудшения. Но при этом не видно никаких альтернатив, что соответственно и порождает чувство безысходности. Прежде Запад имел две базовые модели: есть правые, которые за "больше рынка - меньше государства", и есть левые, которые за "все наоборот". Одни - за инициативу, другие - за справедливость. Сейчас разница почти стерлась. Она есть на словах и в отдельных проявлениях, скажем, в виде 75-процентного налога на роскошь, введенного президентом Франции. Но это скорее экстравагантная мера, которая всех поставила больше в тупик, нежели показала путь к решению.

Или Греция, голосовавшая за реформы. Думаю, все же не за реформы. Там голосовали от полной депрессии! Они вообще не понимают, что происходит. Одни говорят: все будет плохо, но нам будут давать немножко денег, как-нибудь прорвемся. Другие говорят: нет, это не годится, надо по-другому! А как по-другому?

Несколько лет назад в Америке ряд ведущих пропагандистов носились с идеей страшной новой глобальной конфронтации - либеральный капитализм против авторитарного. Западная модель против китайской и российской. Нам угрожает недемократический рынок! Прошло время, и стало понятно: ни Россия, ни даже Китай другой моделью не являются. В итоге вновь ощущение полной потери перспективы выбора политик.

"МН": Вы имеете в виду, что раньше были две мировые альтернативы развития - капитализм и социализм?

Ф.Л.: Да, люди могли не разделять эти взгляды. Но они знали: есть другая модель, и если мы не справимся, придут злобные левые и начнут наводить свои порядки. Это стимулировало и побуждало к действиям. А сейчас все размылось.

Я.Л.: В 80-90-х годах был кризис левой модели: крах Советского Союза, удар по социал-демократическим моделям в Европе. Думаю, левая модель должна переродиться и воссоздаться в ином обличье. В каком - пока вопрос открытый. Но мир, я убежден, идет к множественности моделей, а не к одной, именно это будет самым важным результатом кризиса.

В 1990-е говорили, что все мы идем к одной модели. Сегодня возникло понимание: есть азиатская альтернатива - достаточно успешный и богатый опыт модернизации, который, кстати, также завязан на государственно-частное партнерство, взаимодействие с мировым рынком и успешное встраивание в глобализацию. Именно эти факторы, а не узконациональное толкование "левизны" и "правизны", будут определять успешность новых моделей.

Теория выскакивания из колеи

"МН": Так ли очевидна перспектива этой множественности? Жил-был Китай. Шел шел по своему особому пути, а потом "врезался" в коррупцию - проблему, которую прошли все западные страны на определенном этапе развития. Западный мир любит давать линейные прогнозы относительно развития Азии, при том что эта линейность не работает даже внутри самих западных сообществ. Но вдруг азиатские сообщества просто пойдут в конечном итоге по западному пути?

Ф.Л.: Все проходят примерно через одни стадии роста, и как бороться с коррупцией, если захотеть, в общем, понятно. Но где альтернатива моделей?

Во-первых, китайская система очень тесно привязана к культуре, невозможно взять и перенести ее за пределы пусть и большого, но специфического угла мира. Во-вторых, она работает, встраиваясь в другую модель, построенную Западом, что означает и ограничения. Скажем, китайцы уже поняли: опора на экспорт и такая степень зависимости от других стран и политик чревата. Далее вопрос: если они попытаются отползти немного от этой глобализации, что будет? Своя модель? Или то, что было на Западе, но сто лет назад? Здесь ясности нет, мне кажется. И та необычная для страны нервозность, которую мы наблюдали в уходящем году, - свидетельство того, что там обеспокоились о будущем развитии.

Я.Л.: Экономисты весьма скептичны по поводу возможности одной страны полностью перенять то, что происходит в другой. Как говорится, "мишень всегда движется". Все страны различаются по своей истории и тому, как они шли к той или иной модели на протяжении своей истории. Это называется path dependence, теория колеи. И очень интересно посмотреть, как эти колеи разнятся по странам и регионам. Вот азиатская модель. Но она не навсегда останется экспортно ориентированной и уже эволюционирует во что-то другое. Китай переключает скорости; не экспорт должен стать главным средством развития, а потребление. Тот самый средний класс.

В западных странах обратный процесс. Средний класс остается важным источником экономического роста, но это уже в меньшей степени будет потребление с точки зрения вектора изменения.

Где я? Беспокоюсь

"МН": Запад мечется между дефицитом и расходами, известные люди покидают родину, Азия познает вкус жизни. В общем, весь мир трясет. Мы тоже в тренде?

Ф.Л.: Мы в тренде в том смысле, что у нас тоже ничего не понятно. Путин в своей предвыборной статье правильно написал: постсоветская эпоха окончена, повестка дня, с ней связанная, исчерпана. Эти 20 лет мы прожили, беря в качестве точки отсчета конец Советского Союза во всех смыслах - экономическом, политическом, социальном. Если говорить о международной политике, смысл был в том, что мы всем докажем: нас рано списали! Доказали. Как могли и до той степени, до какой было возможно, но доказали. Дальше в этой "колее" оставаться невозможно. Когда во второй половине нулевых попытались соорудить некую новую идеологическую оболочку из отдельных советских элементов, быстро стало ясно: ничего не получается, больше из этих образов ничего не выжать. И снова неопределенность, потому что все равно нужна новая идентичность.

Мы находимся в состоянии транзита непонятно куда в мире, который находится в том же состоянии. Мне кажется, наша власть сейчас в буквальном смысле охранительная. Пытается охранять то, что есть. Главная идея - какой кошмар, как страшно жить! Отсюда попытки отгородиться на всех уровнях от законов по НКО и усыновлению детей до восклицаний "не позволим погубить нашу промышленность!" после вступления в ВТО. Изменилась тональность властей: вдруг заговорили, что нужна какая-то солидарность, мораль. По-человечески понятно. Просто Путин откровенно говорит об этом, а другие лидеры более изощренно делают вид, что знают, что они делают.

Я.Л.: У России нет четкого видения, в каком направлении модернизироваться. Вот, скажем, инвестиционный рост: страна должна расти за счет инвестиций. Но что необходимо сделать, чтобы достичь этого результата, непонятно. Мы видим, что главная экономическая проблема - отток капитала, который нейтрализует все дивиденды, получаемые экономикой от высоких цен на нефть.

При этом модель развития 2000-х, основанная на высоких ценах на нефть, исчерпана, и затухающие темпы экономического роста тому подтверждение. Возможно, отток капитала сослужит даже конструктивную роль, подтолкнув к принятию тяжелых решений.

"МН": Глобальные проблемы - американский fiscal cliff, мрачные прогнозы по поводу того, что будет, если годовые темпы роста в Китае упадут ниже 6%, ну и, конечно, сланцевая революция, которую в конце концов даже мы признали, - касаются нас? Я.Л.: Вся проблема в том, что они в первую очередь нас и касаются. Что бы ни случилось, пусть даже относительно малозначимое в США, Европе, Китае, в большей степени сказывается на наших финансовых рынках, чем на Турции или Бразилии. Связано это как раз с тем, что у страны нет четко выраженного вектора движения. Как флюгер - куда подует, туда и повернет.

"МН": Если вы оба исходите из того, что в трансформации пребывает весь мир, то о каком векторе в принципе мы можем говорить в отдельно взятой стране, у которой проблемы и с идентификацией, и с социально-политическими традициями, и с экономикой? Получается, Франция, Америка могут не иметь вектора, а мы должны? Ф.Л.: Да, когда непонятно, куда все движется, вектор выдерживать трудно и даже бессмысленно. Но это касается положения страны относительно окружающего. Относительно самой себя понимание быть должно. Страна не может находиться в состоянии сиюминутного конъюнктурного реагирования на то, что происходит лишь здесь и сейчас. В этом смысле Путин смелый человек: возвращаясь во власть, он знал, что берет управление ситуацией, которую фактически не может контролировать.

"МН": Возможно, сам Путин оценивает ситуацию иначе...

Ф.Л.: Думаю, и Путин это понимает.

Пока была советская инерция, она, как ни странно, еще держала. Сейчас даже такие, казалось бы, базовые вещи как светский и многонациональный характер государства под вопросом. Со светскостью вдруг возникли сомнения: а хорошо ли это и не надо ли добавить духовности? Призывы "хватит кормить Кавказ!" - это не просто безответственность отдельных граждан. Мы перестаем быть империей, но мы не можем стать национальным государством.

Я.Л.: Формулировка национальной идеи и выработка вектора сегодня намного сложнее, чем 20-40 лет назад, когда в отдельной теплой комнате было можно создать тот микроклимат, который устраивал. Сегодня весь мир - проходной двор. И внешние эффекты воздействия одной страны на другую настолько значимы, что формирование любой национальной модели не может не учитывать глобальных факторов.

Проблема самоидентификации также с этим связана - надо оценивать себя в постоянно меняющемся контексте.

Из "Искры" разгорелся твиттер "МН": Аспект, который мы практически не затронули, - революция коммуникаций. Массы с гаджетами в руках. Новые технологии влияют на облик мира или их значимость преувеличена? Способствуют ли они расширению знаний или дебилизации людей?

Я.Л.: Возможность для множества людей в развивающихся странах выходить в интернет, узнавать, как живут в других странах, способствует все же не дебилизации, а именно расширению кругозора. Люди получают больше знаний, интеллектуальной свободы.

Ф.Л.: Мне кажется, находясь под впечатлением стремительного развития технологий, мы немного переоцениваем их реальную значимость. В 1905 и 1917 годах твиттера не было, а была газета "Искра" и газета "Правда". Результат был не менее эффективный. Сейчас эту инструментальную функцию выполняет твиттер. Но не он является причиной социальных потрясений. Гаджеты меняют жизнь, но не меняют сути процессов.

Мы живем в эпоху смены модели - западноевропейской модели государства благосостояния

В последние десятилетия в мире складывались так называемые глобальные дисбалансы

В 1905 и 1917 годах твиттера не было, а была газета "Искра" и газета "Правда". Результат был не менее эффективный

Мы находимся в состоянии транзита непонятно куда в мире, который находится в том же состоянии

Весь мир - хаос. Как страшно жить... Фото Cathal McNaughton/Reuters

Ярослав Лисоволик главный экономист, руководитель аналитического департамента "Дойче-банка Россия"

Федор Лукьянов главный редактор журнала "Россия в глобальной политике", председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике

Евросоюз. Исландия. Весь мир. РФ > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 24 декабря 2012 > № 720692 Федор Лукьянов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter