Всего новостей: 2527941, выбрано 95 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Лукьянов Федор в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиЭкологияОбразование, наукаЭлектроэнергетикаАрмия, полициявсе
США. Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 29 сентября 2014 > № 1185514 Федор Лукьянов

Ядерная весна: как пережить новую конфронтацию

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Украинский кризис вернул в повестку дня не только неприязнь между Москвой и западными столицами, но и вопрос о ядерном оружии

Фаталисты считают, что в мировой политике по сути ничего не меняется — что было, то и будет на новом историческом витке. Сейчас впору им поверить. Понятия и подходы, вроде бы канувшие в Лету с холодной войной, возвращаются.

Еще год назад многие полагали, что тема ядерного оружия — безнадежный анахронизм. О ядерной угрозе вспоминали в контексте распространения — как остановить его обретение Ираном, другими амбициозными державами и экстремистскими организациями. В отношениях же великих держав соперничество вроде переместилось в другие сферы — экономику, коммуникации, «мягкую силу». Договор СНВ, ратифицированный Россией и США в 2010 году, считали последним большим соглашением по сокращению вооружений. Сохранение паритета в логике гарантированного взаимного уничтожения (а смысл разоруженческого процесса заключался в этом) казалось реликтом прошлого. 

Украинский кризис вернул в повестку дня не только неприязнь между Москвой и западными столицами, но и вопрос о ядерном оружии. То ли специально, то ли по совпадению, но именно сейчас США официально обвинили Россию в нарушении Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (РСМД). Россия это отрицает, но она не раз за последние годы давала понять, что может вообще выйти из соглашения.

РСМД, подписанный Рейганом и Горбачевым в 1987 году, — документ символический. Не только потому, что в первый (и пока последний) раз уничтожен целый класс ядерных носителей (баллистические и крылатые ракеты наземного базирования дальностью от 500 до 5500 км). Их ликвидация завершила финальный этап острого ядерного противостояния СССР и США, допускавшего возможность победы в ограниченной ядерной войне. Именно с этим периодом связаны самые мрачные кошмары Западной Европы и волна протестов против планов размещения там американских «першингов» и крылатых ракет. С отказом от носителей средней и меньшей дальности Советский Союз и Соединенные Штаты перешли к модели чистого сдерживания — межконтинентальные ракеты, гарантирующие неотвратимое возмездие.

Россия недовольна договором по причине, что он двусторонний — от ракет-носителей «поля боя» не отказались другие ядерные державы: Китай, Индия, Израиль, Иран, Пакистан, Северная Корея. И если Америка от всех этих стран далеко, то Россия с некоторыми граничит. Впрочем, в ситуации фактически возобновившейся холодной войны вопрос все равно становится исключительно российско-американским.

Какова сегодня роль ядерного оружия?

Представим себе, что его нет, нет и угрозы взаимного уничтожения (как между США и Россией) или нанесения неприемлемого ущерба (как в случае с Китаем и другими). Масштаб глобальных трансформаций сопоставим с самыми переломными эпохами в истории. Экономическая, политическая, а постепенно и военная мощь перемещается с Запада на Восток, ломая весь баланс сил. Россия пытается резкими движениями восстановить влияние, потерянное в конце ХХ века. Все больше стран претендуют на самостоятельную роль, не всегда умея ее играть. И это на фоне экономических потрясений и мало контролируемых трансграничных процессов. «Идеальная» ситуация для конфликта мирового масштаба. Атмосфера взаимного неприятия едва ли не превосходит ту, что была во время холодной войны. Тогда хотя бы на личности не переходили, системы боролись.

Сдерживающих факторов в международных отношениях почти не осталось. Отсутствие баланса не позволяет рассчитывать на соблюдение правил. Одни нарушают их от ощущения избыточной силы, другие, напротив, от слабости и неверия в возможность добиться своего иначе. Холодная война не стала горячей прежде всего из-за дисциплинирующего воздействия ядерного оружия — перспектива взаимного уничтожения пугала даже самых отчаянных вояк. И теперь благодаря его наличию мы избавлены от угрозы мировой войны — все ее потенциальные участники (США, Россия, Китай как минимум) им обладают. Правда, за годы, когда считалось, что противостояние больше невозможно, многие навыки «цивилизованной» конфронтации утрачены. Главное — вернуть (будем надеяться, на время) понимание того, что в этой ситуации ни полная победа, ни всеобъемлющее решение невозможны.

Цель — минимизация ущерба от конфликта, который неизбывен, но не должен стать фатальным.

Довольно уныло, что через 25 лет после падения Берлинской стены мы вновь обсуждаем такую модель. Но лучше быть реалистами.

США. Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 29 сентября 2014 > № 1185514 Федор Лукьянов


США. Евросоюз. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 4 сентября 2014 > № 1185531 Федор Лукьянов

Правдивое лицемерие: почему идеализм в политике может оказаться цинизмом

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

В современном геополитическом мире выигрывает тот, кто эффективнее распространяет свою картину мира.

В прошлом году исследователи из Университета Джорджа Вашингтона Генри Фаррелл и Марта Финнемор опубликовали в Foreign Affairs статью «Конец лицемерия». В эпоху, когда все тайное становится явным, и это продемонстрировали Джулиан Ассанж и Эдвард Сноуден, двойные стандарты обречены на провал. Политологи призывают правительство США быть честным перед гражданами и иностранными партнерами, потому что эпоха безнаказанного лицемерия закончена.

Так ли это? Когда Wikileaks выставил на всеобщее обозрение кухню посольств США по всему миру, казалось, дипломатия не сможет работать, как раньше. Но откровения забылись. Да и что показали утечки? Что люди не говорят то, что думают. Вот уж сенсация… 

Публикации Сноудена намного более болезненны, поскольку он разоблачил не нравы, а систему.

Шпионаж новостью не является, но пока нечто не стало достоянием гласности, можно делать вид, что его нет. Теперь трудно.

Для дипломата, переговорщика двуличие — часть инструкции. Серьезные переговоры предусматривают наличие запросной и реальной позиций, чего хотим и на что готовы согласиться. Но последнее нужно прятать, ведь если собеседник поймет уровень желаемого, то ужесточит запросы. Уступку нужно «продать», поэтому требуется быть предельно красноречивым, рассказывая, как многим приходится жертвовать ради компромисса. Но это техническая сторона. С сущностной сложнее.

Конфликт на Украине для внешних игроков — столкновение прежде всего геополитическое. В нем есть элементы «большой игры», как ее вели и двести, и сто лет назад. Так, балансирование Владимира Путина на грани, стремление не допустить ни эскалации конфликта, ни перевеса Киева — тактика, описанная теорией международных отношений. Путин, политик-традиционалист, действует вполне откровенно. Это не значит, что президент не верит в российскую версию происходящего на Украине, просто руководствуется он в первую очередь более прагматичными расчетами.

А его оппоненты подчиняются другой логике?

Нет, борьба за пограничные территории испокон веку ведется по схожим законам.

Европа и США тоже хотят взять Украину под контроль, применяя инструменты, им присущие. Однако западная политика очень идеологическая. Любые устремления упаковываются в ценностную оболочку. Она придает курсу универсальность. Ведь когда держава борется за свои интересы или за «своих» («наших»), это заведомо эгоистично. А если, ставя те же цели, страна предъявляет ценностные ориентиры, это создает психологическое преимущество. Так, СССР отстаивал универсалистскую идеологию и методологию развития и привлекал более широкую международную поддержку, чем неидеологическая Россия.

Но идеологическая политика имеет лимиты. СССР, с одной стороны, обветшал внутренне, и идеология утратила привлекательность для самого общества, что было замечено и в мире. С другой — применение догм к народам, категорически к тому не приспособленным, породило разрушительный импульс. При всех отличиях современного Запада от Востока второй половины ХХ века опасность и того и другого присутствует.

Дискуссия о лицемерии в международной политике неизбежна, она отражает многообразие культур. То, что одним кажется идеализмом, для других — цинизм. Мировоззренческая разница будет всегда. Сейчас она больше заметна из-за тотального характера информации — она превращает культурно-исторические разногласия в битву картин мира. И кто эффективнее распространяет свою картину, тот и в выигрыше. В то же время отступить от своей картины, проявить гибкость на глазах у всего мира стало сложнее. Когда ценности превращаются в нераздельный сплав морального императива и политического инструмента, лицемерие заложено априори. Верят ли в Старом и Новом Свете, что они, прежде всего, поддерживают стремление украинского народа к свободе? Безусловно. Это часть господствующего мировоззрения, особенно укоренившегося после холодной войны. Политически некорректное представление о «бремени белого человека» трансформировалось в «продвижение демократии» (США) и нормативную экспансию (Евросоюз). Эти подходы сочетают защиту своих интересов и служение общему благу, те, кто их придерживается, сами разницы не делают.

Глобализация, как известно, стирает границы. В том числе и грань между искренностью и лицемерием.

США. Евросоюз. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 4 сентября 2014 > № 1185531 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 сентября 2014 > № 1209585 Федор Лукьянов

Основы мирового непорядка

 Резюме: Украинский кризис начинался как тягучий политический конфликт вокруг мало кому понятного юридического документа (Соглашение об ассоциации с ЕС). Перерос в региональную конкуренцию крупных игроков, которая катализировала внутреннюю междоусобицу. К середине лета выяснилось, что последствия глобальны.

Украинский кризис начинался как тягучий политический конфликт вокруг мало кому понятного юридического документа (Соглашение об ассоциации с ЕС). Перерос в региональную конкуренцию крупных игроков, которая катализировала внутреннюю междоусобицу. К середине лета выяснилось, что последствия глобальны.

Дело, конечно, не в Украине, стране в мировом масштабе периферийной. Так вышло, что киевский Майдан-2014 стал последней каплей, которая переполнила чашу противоречий и взаимных недовольств, копившихся после холодной войны. Взрыв взаимной неприязни между Россией и Западом продемонстрировал, что конфронтация второй половины ХХ века не закончилась. Договоренность о новых правилах игры не достигнута. Сначала казалось, что возмущается одна Москва, но чем острее кризис, тем очевиднее, что потенциал неудовлетворенности статус-кво велик повсюду. Нового мирового порядка, о котором много говорили на рубеже 1990-х гг., не появилось, попытка его установить (однополярность, американское лидерство) заканчивается сегодня неудачей.

Каким будет будущее устройство, а рано или поздно оно установится, гадать пока бессмысленно. Но наши авторы хотят понять, из чего оно произрастает, каковы характеристики современной глобальной среды, которые определят грядущую ее структуру.

Алексей Арбатов не видит альтернативы наступающему полицентричному миру и отмечает, что в этой системе успех любой страны будет зависеть от способности построить эффективную и справедливую модель собственного развития. Сергей Глазьевпредлагает комплексную картину переустройства мира на основании борьбы с монополизмом Запада, в первую очередь США. Ключевой элемент – обуздание произвола эмитентов мировых резервных валют, которые пользуются своим положением для перекладывания своих проблем на остальные страны. Его выводы отчасти подтверждает Бенн Стейл – он призывает Федеральную резервную систему учитывать, как ее действия сказываются на других государствах, прежде всего экономически уязвимых. Сергей Афонцев анализирует возможности для диверсификации в сфере торговли – насколько реально уйти от доминирования доллара и евро.

После холодной войны либеральные правила мировой торговли распространились практически на всю планету, став наиболее осязаемым проявлением глобализации. Это, правда, почти сразу привело к нарастанию трений внутри ВТО, а война санкций, разгоревшаяся из-за Украины, наносит удар по ее базовым принципам. Мы публикуем статью известного специалиста по торговым вопросам Маартена Смеетса, написанную в 2000 году. Он приходит к выводу, что политически мотивированные санкции, конечно, противоречат духу ВТО, однако не угрожают ее деятельности. Впрочем, ситуация с Россией явно выходит за рамки того, о чем рассуждал автор. Никогда еще политико-экономические меры подобного типа не применялись против государства такого калибра, способного на масштабный ответ.

Александр Яковенко напоминает, что всегда, когда в силу тех или иных причин Россия не влияла на формирование правил игры, Европа и мир переживали тяжкие потрясения. Джон Миршаймер объясняет, почему стремление во что бы то ни стало продавить западное видение будущего Украины вопреки российским интересам приведет к тяжелым последствиям для всех. Чез Фримен анализирует популярную в этом году параллель – 1914–2014, обнаруживая тревожные сходства, прежде всего – пренебрежение дипломатией в пользу идеологии и давления.

Андрей Цыганков разбирается, осознает ли американский истеблишмент перемены на международной арене, которые больше не позволяют Вашингтону рассчитывать на безусловное доминирование. Его вывод – скорее нет. Прохор Тебин отмечает противоречия в военно-стратегическом мышлении Соединенных Штатов, которые отражают замешательство по поводу направления глобального развития. Дмитрий Шляпентох размышляет о том, что происходит с опорной осью трансатлантического сообщества – отношениями между США и Германией. Сергей Караганов ожидает длительного периода нового противостояния между Москвой и Вашингтоном.

Главная причина сдвигов, происходящих в мире, – быстрый экономический и политический подъем Азии.Бихари Каусикан отмечает, что Россия нужна в Азии, но ей еще предстоит найти свою роль и нишу в региональной политике. Тимофей Бордачёв иЕвгений Канаев предлагают основные положения стратегии, которой могла бы придерживаться России, совершая поворот на восток.

Александр Аксенёнок и Ирина Звягельскаяподводят предварительные итоги волны революций и переворотов, которая прокатилась по миру в этом десятилетии. Хотя в них отсутствует единая идеологическая составляющая и нет оснований для системной конфронтации, общий дестабилизирующий эффект велик. Желание же подвести все это под «демократизацию» создает кумулятивный эффект, который окажется сокрушительным для всей планеты.Вероника Костенко, Павел Кузьмичёв, Эдуард Понарин приводят интересные данные относительно того, как понимают демократию в арабском мире – совсем не так, как на Западе.

Хотя крепнет ощущение, что мы возвращаемся в мир классических международных отношений и геополитики, хватает и новых факторов. Им посвящен специальный раздел. Эрик Бринолфссон, Эндрю Макафи и Майкл Спенс обращают внимание на то, как развитие технологий ведет к росту глобального неравенства, а это окажет воздействие на мироустройство. Виктор Басюк и Хьюбер Уорнерполагают, что успехи биогеронтологии и продление активной жизни в развитых странах повлияют на демографическую ситуацию и расстановку сил в мире.

По установившейся традиции предсказывать содержание следующего номера не буду. Есть заготовки, но жизнь наверняка внесет масштабные коррективы.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 сентября 2014 > № 1209585 Федор Лукьянов


Россия. Украина. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 июля 2014 > № 1144826 Федор Лукьянов

От эрозии к распаду

Резюме: Столетие Первой мировой войны человечество встречает так, как будто бы оно вознамерилось доказать: потенциал нестабильности и конфликтов на планете за истекший век нисколько не убавился.

Гражданская война на Украине, фактическая дезинтеграция Ирака, тупик в Сирии, нарастающий кризис между Россией и Западом – таковы мрачные приметы весны-лета 2014 года. Столетие Первой мировой войны человечество встречает так, как будто бы оно вознамерилось доказать: потенциал нестабильности и конфликтов на планете за истекший век нисколько не убавился.

Похоже, что мы вступили в следующий этап глобального развития. Переходный период от одного мирового устройства (по модели холодной войны) к какому-то другому продолжается. Но если до сих пор мы наблюдали скорее эрозию правил и институтов прежнего типа, то теперь начался их быстрый распад. Не случайно отличительной чертой событий на Украине – действий всех участников – является откровенное отвержение правовых процедур.

О провале попыток США управлять мировыми процессами пишет Чез Фримен. Дмитрий Ефременко анализирует, насколько Россия, совершившая прорыв «за флажки», готова нести издержки и менять свой привычный образ действий. А менять придется – даже если несколько улягутся страсти вокруг Украины, возврата к предыдущему типу отношений с Западом уже не будет. Об этом пишет Роберт Легвольд, называя наступившую фазу новой холодной войной.

Клиффорд Гэдди, Барри Икес, а также Алексей Портанский рассматривают в этой связи вопрос о действенности западных санкций против Москвы. Американские авторы настроены скептически, полагая, что у России есть давняя традиция переносить кризисы и лишения. Российский исследователь полагает, что эффект может быть значительным и негативным. Марк Фитцпатрик и Дина Эсфандиари напоминают, как работали санкции против Ирана – наиболее жесткая модель экономического давления, применявшаяся против кого-либо в последние годы.

Тома Гомар полагает, что из украинского кризиса уроки должны извлечь и Запад, и Россия – политика в отношении друг друга потерпела провал. Уэйн Мерри подводит черту под историей «Большой восьмерки» – символа эпохи, когда Россию хотели встроить в западный клуб.

О сложностях взаимного восприятия размышляют Елена Павлова и Татьяна Романова. Они приходят к выводу, что Россия и Европа никогда не пытались понять своего визави, сводя анализ к идеологическим ярлыкам и методологическим упрощениям. Вячеслав Морозов сомневается в способности России всерьез отказаться от западоцентричного мировоззрения – даже в условиях острого противостояния, заявляя о повороте на восток, Москва апеллирует к западной системе координат.

Специальный блок материалов посвящен Китаю. Владимир Портяков полагает, что происходящее сегодня ведет к отказу России от политики балансирования между крупнейшими центрами силы и неизбежному сближению с Пекином. Виталий Воробьёв выражает опасения в связи с проектами КНР по экономическому освоению Евразии – место в них России непонятно. Алексей Гривач рассматривает масштабный газовый контракт, подписанный во время майского визита в Китай Владимира Путина – первый крупный шаг на азиатские рынки.

Леонид Григорьев описывает состояние украинской экономики, приходя к неутешительным выводам. Объем материальной помощи, требуемой для поддержания украинского государства на плаву, превосходит возможности кого-либо из потенциальных доноров. Особенно с учетом того, сколь масштабны проблемы, с которыми эти самые доноры сталкиваются в других частях мира. Там, где надеялись, что национально-государственное строительство уже встало на нормальные рельсы.

Мы публикуем крайне интересную статью иракского ученого и политика Али Аллави – она была написана в 2009 г., до бурных событий последних лет. Автор, однако, весьма точно определил все «узкие места» иракского государства, и точность предвидения особенно очевидна сегодня, когда страна на грани исчезновения. Елена Дорошенко напоминает о Ливии – чем обернулось свержение тирана три года спустя и чем оборачивается «демократическое обновление», принесенное военной силой. Михаил Конаровский опасается, что стабильность в Афганистане после ухода войск США и НАТО не будет более устойчивой, чем в Ираке. Опыт трех весьма отличающихся друг от друга стран объединяет одно – внешнее вмешательство способно разбудить силы, которые потом уже невозможно «усыпить» обратно.

Ну и если уж мы вновь говорим о холодной войне, никуда не деться от вечной темы – разведки. Дмитрий Тулупов описывает, что менялось в разведывательной работе со второй половины ХХ века и как обстоят дела сейчас. А Даниэл Байман и Бенджамин Уиттс пытаются понять, как шпионить после Сноудена, когда оказывается, что тайное почти неизбежно станет явным.

О чем мы будем писать в следующем номере – гадать не буду. Как всегда, ожидаем сюрпризов.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия. Украина. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 июля 2014 > № 1144826 Федор Лукьянов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 23 июня 2014 > № 1110142 Федор Лукьянов

Назад к Коминтерну: какой будет идеология новой холодной войны

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

России придется делать ставку не просто на антиамериканизм, а на отрицание нынешнего дизайна глобальной экономики, формулирование другого видения мироустройства

Российско-американские отношения перешли в фазу второй холодной войны. Вашингтон воспринимает Москву как силу, мешающую функционированию международной системы, которую США считают правильной. И силу эту надо сдерживать, не позволять ей ставить под сомнение порядок вещей. Для России же присоединение Крыма стало чертой, после которой отступать нельзя без риска обвала всей политической конструкции.

Считается, что новый антагонизм отличается от предыдущего отсутствием идеологической базы, это только геополитическое соперничество.

Америка оттесняет Россию, Россия сопротивляется, нанося встречные уколы, например на Ближнем Востоке. Однако конфронтация неизбежно станет идеологической. США пустили в ход свои возможности как регулятора всеобщей экономической системы. И России придется делать ставку не просто на антиамериканизм, а на анти- или альтерглобализм, отрицание нынешнего дизайна глобальной экономики в пользу какого-то другого.

Демонстрация того, кто в глобальном доме хозяин, имеет оборотную сторону. Американское лидерство в мире концептуально базируется на том, что оно обеспечивает всем не только процветание, но и справедливый подход — решает не чья-то субъективная воля, а свободный рынок. Но меры наподобие исключения российских банков из международных платежных систем, ограничения применения программного продукта, производимого крупнейшими корпорациями, выведения России из межбанковской системы Swift и т. п. покажут, что глобальная система находится под влиянием одного центра, который использует ее в политических целях. Это стимулирует уже наметившуюся тенденцию — фрагментацию глобального пространства, создание зон преференциальных торговых правил, национальных или региональных платежных систем, желание застраховаться от внеэкономических способов конкуренции.

Подобные способы воздействия применялись. Однако никогда еще объектом не становилось государство, которое обладает столь мощными ресурсами противодействия. Речь не о военном потенциале или сырьевых рычагах, а об идеологии. В мире растет усталость от отсутствия альтернатив — западная модель общественного устройства и политического поведения не всем нравится, но замены ей никто не предлагает. Редкие исключения наподобие покойного Уго Чавеса только подтверждали невозможность других вариантов. За Россией же тянется шлейф СССР, который претендовал на роль системной альтернативы Западу. Это, например, проявилось в прошлом году на Ближнем Востоке. Многие ожидали, что удачную политику в сирийском вопросе Россия конвертирует в роль, которую там когда-то играл СССР — второй патрон, к которому можно перебежать от США. Тогда приходилось всем объяснять, что ничего подобного не будет. Сейчас ситуация меняется.

Выступая в роли возмутителя спокойствия, Россия не может оставаться в той же парадигме. В ее рамках Запад обладает заведомым преимуществом.

Москве придется пойти на идейное оппонирование Америке с формулированием другого видения мироустройства.

Упора на консерватизм мало, это дискуссия исключительно внутри западной культуры. Нужна «право-левая» оппозиция, в которой консервативные ценности соединялись бы с антиглобалистским пафосом, упирая на несправедливость действующей модели.

Кроме России, выступить с этим некому. Китай дорожит возможностями глобализации, хотя не всем доволен, да и в принципе не умеет выдвигать идеи с замахом на весь мир. Пекин зато может негласно поддержать такую инициативу, поскольку не упускает возможность напомнить Западу, что время его гегемонии прошло. Речь идет об изменении принципов формирования глобальных институтов, а это, по существу, западные институты, распространенные после холодной войны на всю планету. Моделью может служить длительная битва за передачу функций регулирования интернета от американской организации ICANN, например, специальной структуре при ООН.

Логика противостояния, начавшегося как локальный конфликт, толкает Кремль к тому, чтобы возглавить «антиглобалистский Коминтерн». Да и задача эта куда масштабнее, чем Украину делить…

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 23 июня 2014 > № 1110142 Федор Лукьянов


Украина. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 апреля 2014 > № 1094954 Федор Лукьянов

Встреча в Женеве как начало противостояния

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Россия и США не способны договориться о судьбе Украины по существу, но могут контролировать риски

Результат четырехсторонней встречи в Женеве многих удивил. Точнее, не результат, а результативность, сам факт наличия какого-то итога. Многие, включая автора этих строк, предполагали, что если переговоры и состоятся, то закончатся они ничем, еще большим отчуждением главных игроков, констатацией непреодолимых разногласий. Тем более что атмосфера накануне женевского рандеву накалилась до предела. Восток Украины лихорадит, Киев имитирует решительный отпор, Россия и США обмениваются обвинениями, Вашингтон грозит новыми санкциями против Москвы и т.д.

Однако дипломатические таланты Сергея Лаврова и Джона Керри (никто не сомневается, что реальных участников в «квартете» только двое) сотворили сюрприз – принято совместное заявление. Дверями никто не хлопал и даже вроде бы наметились какие-то контуры того, как должна выглядеть будущая Украина. 

Успех консультаций не должен вводить в заблуждение – Россия и Соединенные Штаты не сближают позиции и не достигают взаимопонимания.

Женева – первые за долгие годы переговоры, где две страны стоят на антагонистических позициях и ищут не общее решение, а форму менее опасного противостояния. Очень символична сама терминология – в случае с Украиной с легкой руки Барака Обамы говорят не об урегулировании, а о «деэскалации», снижении уровня конфронтации. Само понятие – прежде всего из военного лексикона, там принято обсуждать способы снижения интенсивности угрозы или боевых действий. Из этого словоупотребления, уж не знаю, осознанного или нет, вытекает, что решения не существует, но можно контролировать риски. Это кардинально отличается от практики предыдущих 20 с лишним лет, когда считалось, по крайней мере на словах, что любой локальный конфликт решаем и должен быть решен. Зато куда ближе к холодной войне, в которой самоценным было противостояние.

В этом контексте и следует рассматривать политический процесс вокруг Украины. У США и России совпали – по совершенно разным причинам – представления о том, какое положение вещей для них сегодня более приемлемо.

Основной интерес американцев (подчеркну, речь не о стратегических, а тактических интересах) – не допустить фрагментации Украины.

Существование национального украинского государства, идентичность которого по определению построено на противопоставлении России (иначе оно рискует просто слиться с крупным соседом), является гарантией более выгодного для Соединенных Штатов баланса сил в Евразии. В идеале Украина должна входить в евро-атлантические структуры, однако практически это сейчас невозможно. Россия предельно ясно дала понять, что «красную линию» не сдаст. Исчезновение Украины или ее значительная «редукция» будет всеми в мире воспринято как поражение США. Между тем такой шанс стал после крушения режима Януковича довольно реальным.

Сохранение единства и восстановление внутренней гармонии требует преобразований – пресловутой децентрализации (федерализации, деволюции, субсидиарности – всегда можно подобрать красивый термин). И тогда вариант «буфера» под присмотром – подходящий. Пока. Что дальше – никто не знает, но не должно быть сомнений, что при первой возможности будет предпринята еще одна попытка формально закрепить принадлежность Украины к атлантической сфере.

Россия, со своей стороны, также согласна с тем, что децентрализованная и потому нейтральная (невозможно достичь внутреннего консенсуса по НАТО) Украина – сейчас желательный сценарий. Конечно, идея дальнейшего победного марша на юго-запад греет, но и издержки возрастают кратно. Раскручивание кризиса повышает ставки донельзя и чревато максимальной политико-экономической мобилизацией США и их союзников против России.

А это хоть и не смертельно, но крайне неприятно.

Благодаря тактическому совпадению в оценке ситуации общий настрой резко изменился. Еще пару недель назад о «другой» Украине в Киеве и слышать не хотели, а на Западе эту позицию поддерживали, считая федерализацию российской уловкой для дальнейшего развала страны. Сегодня чуть ли не аксиома: конечно, децентрализация, конечно, гарантия прав русских и так далее. Пока это только слова: в мире десятки федераций от Бразилии, Нигерии и Малайзии до Германии, Бельгии и России, они принципиально отличаются друг от друга, в каждом случае баланс прав и полномочий, институциональная база разная. Кто и как будет выполнять эту работу для Украины, непонятно. Проблема, в частности, состоит в отсутствии полноценного переговорного формата внутри. Киевская власть слаба и непоследовательна, но по крайней мере формально представляет собой некую данность.

А вот со стороны юго-востока после катастрофического упадка Партии регионов понятного субъекта нет, хотя есть ярко выраженные настроения и пожелания.

Судя по происходящему внутри украинской политики, никаких иных институтов и механизмов, кроме привычных «тёрок» с выгадыванием всеми участниками частных интересов, там не появилось. Идеологически мотивированные активисты майдана от националистов до либералов, равно как и недовольные пренебрежительным отношением из центра «силы самообороны» юго-востока – колоритный антураж. На атмосферу он влияет, но не более. Акторами же остаются представители той же мелкокалиберной, хотя и замешанной на больших деньгах, модели, которая и довела страну до нынешнего состояния. Отсутствие обновления политической элиты после масштабного потрясения, которое поставило под угрозу саму государственность, поражает. Но это и дает основания предполагать, что на время политическая консолидация действительно произойдет – на платформе сговора традиционной элиты против «выскочек» любого толка. Парадоксальным образом это совпадает с текущим желанием мировых грандов перевести дух и зафиксировать промежуточный статус-кво.

Он, однако, весьма хрупкий. Украина по-прежнему взрывоопасна, так что от «антуража» можно ждать неожиданностей, которые сломают все расчеты «крупняка». Тем более что социально-экономические проблемы по-настоящему только начинаются. Женевское заявление – словесный компромисс, не обязывающий и не предусматривающий механизмов воплощения в жизнь. Россия и США, как сказано выше, настроены не на разрешение конфликта, а скорее на управление им. Европу как фактор в расчет можно не принимать – ни собственной политической волей, ни способностью проводить внятную политику она не обладает. В лучшем случае может инструментально обслуживать интересы Соединенных Штатов и из соображений собственной выгоды сопротивляться требованию ввести новые санкции против России.

Украинский кризис – и внутренний, и связанный с ним международный – надолго, женевские переговоры это только подтвердили. Большие державы готовятся к позиционному соперничеству, которое только начинается на Украине. Сама Украина будет усиленно подливать масло в огонь этого конфликта. А деклараций, подобных женевской, мы увидим и прочитаем еще немало – они будут срываться и заключаться снова и снова. 

Украина. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 апреля 2014 > № 1094954 Федор Лукьянов


Россия. США. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > bfm.ru, 6 марта 2014 > № 1062668 Федор Лукьянов

ФЕДОР ЛУКЬЯНОВ: "ЭТО БИТВА ЗА ПРЕСЛОВУТУЮ КРАСНУЮ ЛИНИЮ"

Лавров и Керри, похоже, все-таки не договорились

Американские дипломаты заявляют, что "США не пришли к соглашению с Россией по поводу выхода из украинского кризиса", пишет Le Figaro. На парижской встрече "не было достигнуто соглашения (...) и никогда не будет без прямого участия украинского правительства", - сказал неназванный сотрудник Госдепа. Хотя накануне Москва уверяла, что Запад меняет взгляд на политический кризис на Украине.

США якобы согласны с тем, что Соглашения от 21 февраля между Виктором Януковичем и украинской оппозицией надо выполнить. Это сообщил глава МИДа Лавров после переговоров с госсекретарем США Керри в Париже.

Сергей Лавров

"Мы провели встречу с Джоном Керри в отношении тех действий, которые наши партнеры пытаются предпринимать по линии ОБСЕ, Совета России - НАТО, действия, которые не помогают создать атмосферу диалога и конструктивного сотрудничества. Джон Керри признал, что в условиях угроз и ультиматумов очень трудно заниматься честными договоренностями, которые потом помогут украинскому народу. Мы согласились в том, что нужно помогать всем украинцам, реализовывать договоренности, которые были достигнуты 21 февраля".

The Guardian пишет, что Сергей Лавров обвинил американцев в вынесении неприемлемых ультиматумов. Джон Керри после переговоров заявил, что США надеются убедить Москву вступить в прямые переговоры с Киевом.

Джон Керри

"Мы повторяем наш призыв к России начать диалог непосредственно с правительством Украины, а также просим отозвать войска и принять международных наблюдателей на территории Украины. Мы видели, что произошло с послом по особым поручениям. Очень важно обеспечить безопасность всех наблюдателей. Территориальную целостность Украины нужно восстановить".

Из Крыма фактически выпроводили спецпосланника генсека ООН Роберта Серри. Накануне его задержали в Симферополе неизвестные вооруженные люди, затем под конвоем милиции он был доставлен обратно в аэропорт, откуда вылетел в Киев. Премьер Крыма Сергей Аксенов объяснил это тем, что визит посланника не был согласован с властями Крыма. Ранее в Крым не пустили наблюдателей ОБСЕ.

Заявления российской и американской сторон в эфире Business FM прокомментировал главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" политолог Федор Лукьянов.

Сергей Лавров очень опытный дипломат и очень трудно заподозрить его в том, что он стал бы искажать сознательно информацию. Как же так получается, что теперь американцы говорят, что соглашения все-таки нет?

Федор Лукьянов: Интерпретировать информацию так, как выгодно в данный момент - это одно из свойств дипломатии. Этим все пользуются тогда, когда им нужно, и США тут в коллизии, мне кажется, даже больше, чем обычно, манипулируют происходящим. Итоги встречи показывают, что пока никаких, даже небольших сдвигов в сторону друг друга нет, и американцы рассматривают Украину, если убрать все частности, как дело принципа. Американцы чувствуют, что от исхода украинской коллизии зависит не судьба Украины, это так, частности, а главное - весь мировой порядок, установившийся после холодной войны, сейчас поставлен под сомнение. Если коротко сказать: кто здесь хозяин.

Сколько может продолжаться это, с позволения сказать, бодание?

Федор Лукьянов: Бодание может продолжаться долго. Воевать, ясное дело, никто не будет, но вот эта острая политическая, дипломатическая фаза может быть весьма продолжительной. Здесь один есть фактор, индикатор, по которому мы сможем судить о серьезности намерений. В США уже обещано, что будут обнародованы даже на этой неделе, то есть до завтра включительно, санкции против России. Звучат требования со стороны республиканцев прежде всего, чтобы эти санкции были не символическими и формальными, а всерьез ударили по экономическим интересам Москвы. И вот, когда эти санкции будут обнародованы, тогда станет понятна степень решимости. Потому что если это будет опять набор известных мер: замораживание того, замораживание другого, визовые санкции против каких-то лиц и прочее - это одно дело, это все-таки по-прежнему такая психологическая война. А вот если, действительно, начнется перекрывание экономических кранов, то есть сворачивание экономических отношений, даже в ущерб самим США, то есть прерывание каких-то контактов, контрактов - это обоюдный вред, но если на это все-таки пойдут, значит, там решили, что ставка слишком высока и надо даже идти на ущерб своим интересам, лишь бы добиться политических целей.

В связи с этим возникает вопрос: а до какой степени готова упираться Москва? Каковы ее конечные интересы? Нельзя ли говорить о том, что тут тоже и для Москвы кончается не только Украиной, а тем самым мировым порядком?

Федор Лукьянов: Безусловно, если уж не новым мировым порядком, то это тоже битва за пресловутую красную линию, о которой наши дипломаты и политики говорили еще с 2000-х годов: сколько можно терпеть вот это ползущее продвижение НАТО и вообще западного влияния на постсоветском пространстве. И Украина, что называется, последнее прибежище, поэтому я думаю, что не стоит ожидать, что Россия будет проявлять готовность к компромиссу, даже под довольно сильным давлением.

Генсек НАТО говорит о том, что Альянс собирается пересмотреть отношения с Россией и активизирует кооперацию с новыми властями Украины. Насколько это серьезная история, нас дразнят?

Федор Лукьянов: Отношения с НАТО у нас и так фиктивные, символические. А с новыми властями Украины, ну это, что называется, с флагом на башню, потому что если сейчас возникнет опять идея принятия такой страны в НАТО, ну, хорошо, это еще один удар по НАТО, скорее. Нет, здесь вопрос в другом. Европа с Россией, в отличие от США, связана очень тесными экономическими отношениями, и пока, судя по высказываниям европейских столиц, не готовы они идти на ущерб своим интересам для того, чтобы наказать Россию. Но это может измениться. А вот чего мы хотим на Украине, какова конечная цель? Потому что с аннексией Крыма, соединением Украины и присоединением к России, допустим, - с этим не согласится никто. Я думаю, что нереально ожидать, что такое может пройти.

Представитель Белого дома Джей Карни заявил, что "для России есть легкий выход - воспользоваться предложением о наблюдателях ООН и ОБСЕ в Крыму, чтобы они могли независимо оценить ситуацию на месте, оценить положение этнических русских и обеспечить соблюдение их прав. Потому что мы и многие другие ясно дали понять, что для украинского правительства очень важно гарантировать защиту прав всех украинских граждан".

Россия. США. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > bfm.ru, 6 марта 2014 > № 1062668 Федор Лукьянов


Украина. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 28 февраля 2014 > № 1042556 Федор Лукьянов

Чем ситуация в Крыму напоминает конфликт с Грузией в 2008 году

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

События на полуострове развиваются по сценарию шестилетней давности. Именно поэтому Россия, скорее всего, не пойдет на превентивное обострение ситуации

Украинский кризис пока движется по пути эскалации, причем зеркальное повторение событий еще больше запутывает ситуацию. Когда и. о. президента Александр Турчинов заявляет, что «любые попытки захватывать административные здания будут расцениваться как преступление против украинского государства со всеми последствиями, которые должны быть», он, вероятно, и сам не замечает, что почти дословно цитирует своего незадачливого предшественника. Оно и понятно — раньше Турчинов был по ту сторону власти, а теперь по эту. Стихия майдана, которая сейчас фактически управляет соседним государством, имеет и такую особенность — она может быть использована противоположной стороной. Ну и реакция аналогичная. Так же как в Москве и бывшем киевском руководстве были уверены, что за протестующими стоит зловредный Запад, обновленный Киев не сомневается, что воду в Крыму мутит исключительно Россия.

Чем кончится крымская коллизия, гадать бессмысленно, но можно попытаться спрогнозировать логику, которой руководствуется Кремль, исходя из того, что мы за долгие годы узнали о характере и особенностях мышления президента России. Почти консенсусное мнение на Западе и на Украине заключается в том, что Владимир Путин (демонизированный мировым общественным мнением уже до какого-то невероятного предела) одержим идеей имперской экспансии и, конечно, воспользуется моментом.

Момент и вправду уникальный. Однако если попытаться взглянуть на стиль российского президента более отстраненно, он не относится к числу людей, склонных к неоправданному риску, тем более ему не свойственно авантюристическое поведение. А риск тут немалый, поскольку российские действия против территориальной целостности Украины официально в мире не будут поддержаны никем, а на самом полуострове способны вызвать раскол и противостояние.

Если вспомнить предыдущий кризис аналогичного характера — российско-грузинский — то поведение Москвы было не инициативным, а реактивным.

Отправной точкой финального обострения, которое закончилось войной, стало признание США и большинством стран Европы независимости Косово в феврале 2008 года. Когда это намерение только обсуждалось, российская сторона устами министра иностранных дел Сергея Лаврова предупреждала, что создание такого прецедента Москва воспринимает как красную линию и ответ неизбежен.

То, что ответом, вероятнее всего, станет признание независимости Абхазии и Южной Осетии (Грузия на тот момент была наиболее близким союзником Соединенных Штатов на постсоветском пространстве), мало кто сомневался. Тбилиси даже опасался, что это произойдет непосредственно после легализации Приштины. Однако Москва медлила, и только в апреле президент России дал поручение правительству оказать «предметную помощь» населению Абхазии и Южной Осетии. На дело это означало «все, кроме признания». То есть Россия оставляла за собой право налаживать с властями отколовшихся автономий любые отношения, но без официального признания их независимости. С точки зрения Путина, это был компромисс, поскольку в отличие от Запада на Балканах Россия не пошла на формальный пересмотр существующих границ. Грузию подобный вариант не устроил (не исключено, что в Тбилиси эту тонкую логику Москвы и не поняли), дальнейшее известно. Подспудно противники готовились к возможному обострению, и когда Михаил Саакашвили, неверно оценив поведение России, дал повод для ответа, тот и последовал — незамедлительный и сокрушительный.

При этом и после «пятидневной войны» решение о формальном признании двух территорий было принято не сразу. Судя по всему, изначальным намерением было воспроизводство косовского сценария — с принятием соответствующих резолюций ООН, попыткой (неудачной) примирения сторон и признания в качестве наименьшего зла. Этот вариант не прошел, поскольку добиться желаемых резолюций в Совбезе оказалось нереально, и тогда уже «наименьшее зло» стало единственным возможным сюжетом.

Крымская ситуация не позволяет провести прямые параллели с кавказской, но содержит ряд сходных типических черт. И главное — сама модель поведения России может быть спроецирована и на этот кризис.

Вероятнее всего, Владимир Путин считает, что Запад, как всегда, не выполнил своих обещаний.

Сделка по преодолению острого политического противостояния, подписанная 21 февраля, предусматривала переходный период — сохранение Виктора Януковича у власти, пусть в урезанном виде, до выборов через несколько месяцев. В этом виделся залог плавности процесса, равноправного положения обеих сторон, и гарантами такой модели выступили три европейских министра иностранных дел. Договоренность не продержалась и суток. В Москве, конечно, не могут не понимать, что режим Януковича начал немедленно рассыпаться сам собой. Однако тот факт, что Запад ни единым словом и тем более действием не вступился за только что подписанный документ, с точки зрения Кремля, свидетельствует: никто и не собирался его выполнять.

Поведение беглого президента Украины сильно смазало напрашивавшуюся возможность — поддержать его в качестве легитимного руководителя.

Решись он выступить перед сторонниками на съезде в Харькове, сценарий полноценного двоевластия на Украине можно было бы разыграть. Он, однако, по каким-то причинам делать этого не стал, а просто исчез, ограничившись невнятным и неизвестно откуда переданным видеосюжетом. После этого Москва осталась в некоторой растерянности, как относиться к его статусу. Спустя несколько дней, видимо, было все-таки решено, что разбрасываться таким активом, как законный, хоть и полностью дискредитированный руководитель, не стоит, и Янукович возник уже в России с дальнейшими заявлениями. Очевидно, что его невозможно рассматривать как реального претендента на возвращение во власть, даже на гипотетической «российской броне», но полностью отказываться от этого инструмента давления на Киев нецелесообразно.

Далее вопрос Крыма. Захват зданий Верховного совета и кабинета министров в Симферополе должен был показать, что, во-первых, при необходимости там найдутся силы, способные на действия в духе киевского майдана, но с противоположным знаком, во-вторых, Москва держит руку на пульсе. С той же целью проводится проверка боеспособности Вооруженных сил, ни малейшим образом, конечно же, не связанная с Украиной. Решение о проведении референдума по полномочиям, принятое крымским парламентом, с юридической точки зрения непроходное (если ориентироваться на украинское законодательство), но политически удачное.

Тем самым вопрос подвешивается до майских президентских выборов на Украине — оба голосования назначены на один день.

Это что-то вроде упомянутого выше поручения о «предметной помощи» абхазам и осетинам — мы, мол, готовы соблюсти некий политес и поставить вопрос не о независимости, а о большей самостоятельности, если не будет попыток распространить на Крым идейно-политический запал майдана. Тем более что местное руководство меняется в направлении более пророссийски ориентированных.

Какие настроения на этот счет возобладают в Киеве, сказать трудно, объективно украинская власть сейчас не в том положении, чтобы заниматься экспортом революции в регионы, которые к этому не расположены. Однако радикальные силы могут и попытаться, дабы создать более высокую напряженность и еще больше надавить на представителей «умеренных» (кто бы мог подумать, что в этом качестве будут выступать Юлия Тимошенко и ее наиболее надежные соратники).

Как бы то ни было, Москва пока действует примерно по той логике, что на Кавказе шесть лет назад.

Резкие движения, которые изменили бы статус-кво, будут предприниматься скорее как ответ на импульсы со стороны оппонента, чем в превентивном порядке. Однако реакция на возможные fauх pas со стороны «евромайдана» будет жесткой и быстрой. Скорее всего, сценарий отторжения Крыма не предопределен, но и не исключается в качестве меры по стабилизации обстановки. Вообще, Владимир Путин очень не любит анархию, хаос и затянувшуюся неопределенность, а Украина пока демонстрирует именно это.

Украина. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 28 февраля 2014 > № 1042556 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 декабря 2013 > № 966388 Федор Лукьянов

Дипломатия и новые времена

Резюме: 2013 год считают годом внешнеполитического успеха России. Череда событий – от «химического» прорыва в Сирии и твердой линии в деле Сноудена до участия в урегулировании иранской проблемы и убедительного объяснения Киеву, почему ему не стоит подписывать договор об ассоциации с ЕС – заставила говорить о способности Москвы добиваться своих целей.

2013 год считают годом внешнеполитического успеха России. Череда событий – от «химического» прорыва в Сирии и твердой линии в деле Сноудена до участия в урегулировании иранской проблемы и убедительного объяснения Киеву, почему ему не стоит подписывать договор об ассоциации с ЕС – заставила говорить о способности Москвы добиваться своих целей. Впрочем, с удовлетворением отметив достижения, российские специалисты уже беспокоятся о дальнейшем. Российская внешняя политика – прежде всего благодаря умелой дипломатии и неизменности однажды занятой позиции – тактически вполне эффективна, но ее инструментария явно недостаточно, особенно с учетом того, в каком направлении меняется глобальная среда.

Это подробно обсуждали участники XXI ассамблеи Совета по внешней и оборонной политике, которая прошла в начале декабря в «Лесных далях» под Москвой (материалы дискуссии читайте в следующем номере). Ту же тему затрагивает Сергей Караганов, который отмечает, что даже самого блестящего дипломатического мастерства не хватит для достижения целей, если страна будет опираться только на сырьевой и военный потенциал. Андрей Цыганков обращается к модной теме «мягкой силы», рассматривая ее с необычной точки зрения – России необходимо активно развивать теорию международных отношений, чтобы формировать благоприятный фон восприятия ее внешней политики. Генри Фаррелл и Марта Финнемор обращают внимание на то, что в эпоху Wikileaks и деятелей наподобие Эдварда Сноудена дипломатам и руководителям государств приходится действовать в других обстоятельствах – тайн не осталось, лицемерие и двойные стандарты моментально «утекают» наружу.

Самым лихо закрученным сюжетом конца года стал отказ Украины от подписания договора с Евросоюзом и политической кризис в Киеве. В этой истории наглядно отразились все особенности современной международной среды, в которой реальные процессы переплетаются с восприятиями и представлениями, зачастую весьма искаженными – сознательно или спонтанно. Сергей Глазьев подробно объясняет, насколько неадекватна сама идея ассоциации с ЕС и чем евразийская интеграция выгоднее Украине и остальным. Андрей Никитченкопредлагает уйти, наконец, от логики игры с нулевой суммой вокруг судьбы Украины и предложить другой подход – создание «новой стоимости», выгодной жителям страны, а не ее элите. Сергей Маркедонов обращает внимание – пока идут споры о том, как расширить и укрепить внешнюю сферу влияния России, внутри ее формируется территория, Северный Кавказ, которая не воспринимается многими гражданами как естественная часть страны.

Тимофей Бордачёв и Татьяна Романова излагают основные положения ситуационного анализа о будущем Европейского союза, проведенного Советом по внешней и оборонной политике. Главный вывод – по объективным причинам единая Европа перестает быть для России очевидным приоритетом, задача – обеспечить надежный тыл для работы по более важным направлениям, прежде всего азиатскому.

Азия между тем становится все более оживленным регионом с точки зрения политических процессов. Дмитрий Стрельцов анализирует перспективы роста напряженности в связи с конфликтами в Восточно- и Южно-Китайском морях и все более напористым поведением Пекина. Развитие событий там зависит от того, насколько Соединенные Штаты готовы всерьез вовлекаться в тихоокеанскую политику. С одной стороны, Вашингтон уже объявил АТР зоной приоритетного внимания. С другой – необходимость существенной экономии средств заставляет быть осторожным с обязательствами. Этой теме посвящены две статьи.Синди Уильямс призывает американских военных серьезно подойти к проблеме сокращений, поняв, что они неизбежны, но совсем не обязательно подорвут обороноспособность США. Мелвин Леффлеранализирует периоды, когда военным приходилось экономить, и приходит к выводу, что это заставляло проводить более тонкую и просчитанную внешнюю политику, более профессиональную, чем в моменты изобилия.

Леонид Григорьев предостерегает от увлечения рассуждениями о закате Америки. Несмотря на множество проблем, Соединенные Штаты преодолевают кризис и остаются страной с максимальной способностью адаптироваться к переменам. Пьера Маньятти концентрируется на одной из происходящих перемен – возвращении промышленного производства из развивающихся стран в развитые. Америка – среди пионеров этой тенденции. Майкл Рывкин сравнивает российскую и американскую психологию, находя в ней больше общего, чем принято считать.

Рональд Ноубл и Лори Гаррет каждый со своей стороны рассматривают тему, новую в контексте международной политики и безопасности. Успехи синтетической биологии вызвали бурные дискуссии о необходимости ее регулирования – где баланс, который поможет избежать рисков, но не станет тормозом научного прогресса.

В следующем номере мы продолжим разговор о евразийской интеграции в ее различных проявлениях, снова поговорим о будущем Европы, поразмышляем о судьбе дипломатии и перспективах Энергетической хартии.

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 декабря 2013 > № 966388 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 29 августа 2013 > № 884017 Федор Лукьянов

КОНЕЦ РАЗДУМИЙ: ПОЧЕМУ УЖЕ НЕ ВАЖНО, К КАКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ ПРИНАДЛЕЖИТ РОССИЯ

Федор ЛУКЬЯНОВ главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"

В условиях, когда стираются различия между Востоком и Западом, бессмысленно спорить, к какой части света относится Россия - Европе или Азии

Мир на наших глазах качественно меняется. У границ России, к западу и к востоку, формируются могущественные общности. Запад намерен восстановить свое преимущество и способность навязывать другим правила игры за счет создания огромной зоны свободной торговли, которая охватила бы Северную Америку и большую часть Европы. Восток в ответ будет вынужден делать нечто подобное. Ведь мишень западного "союза" - Китай, который в свою очередь станет укреплять позиции в Азиатско-Тихоокеанском регионе, а возможно, и на более широком пространстве бывшего "третьего мира". Для России это будет новое пространство, на котором привычные для нас модели поведения едва ли работают.

Любимое занятие отечественных интеллектуалов - споры о том, к какой цивилизации принадлежит Россия. Относится она к Европе, Азии или представляет собой нечто уникальное и особенное. Спор о самоидентификации неизменно вызывает интерес, а иногда и порождает любопытные выводы о российской самобытности. Но в остальном такие рассуждения сегодня глубоко непродуктивны, поскольку фактически становятся оправданием бездействия.

Между тем никакого выбора Россия делать не должна. Альтернативы - присоединиться к тому или другому возникающему объединению - на деле не существует. Прежде всего потому что оба гипотетических варианта подразумевают присоединение на правах подчиненного. А Россия к этому сейчас психологически не готова и едва ли будет готова в сколько-нибудь обозримом будущем.

Россия вообще никогда не делала геополитического выбора в чью-то пользу, оставаясь самостоятельным игроком. Зато здесь всегда любили размышлять о выборе цивилизационном. Сегодня такой возможности не представляется.

Глобализация не сделала мир культурно единообразным и "плоским", как некоторые ожидали лет 15 назад. Различия не просто остаются, но и усугубляются, поскольку культурная принадлежность важна для самоощущения.

Однако в плане политики и экономики правила, напротив, выглядят все более универсальными - не в том смысле, что одни на всех, единственно правильные, а в том, что наборы инструментов, прежде присущие разным сообществам (условно говоря, Востоку и Западу), теперь становятся общими, из них каждый берет по необходимости то, что нужно в данный момент.

К примеру, оппозиция "демократия - авторитаризм", которую еще недавно считали принципиально важной для обозначения различий между "Западом" и "не-Западом", размывается. Крайности не функциональны - настоящие тиранические режимы разваливаются, а классическое народовластие все чаще порождает популистский крен и неспособность принимать нужные решения. Успех в политике зависит от верного соотношения легитимности, обретаемой через демократические процедуры, и эффективности, которая требует способности проводить четкую линию. Перспектива - сочетание в правильной пропорции демократических и авторитарных элементов, того, что традиционно принято ассоциировать соответственно с Европой и Азией.

В экономике экстремальные подходы отпадают сами собой: необузданная стихия рынка сегодня выглядит столь же неаппетитно, как некогда плановое хозяйство. Поиск золотой середины идет мучительно, но неуклонно.

Противопоставление индивидуализма и коллективизма как различных культурных матриц Запада и Востока также теряет смысл: образ жизни XXI века не может их полностью нивелировать, но заметно адаптирует к своим нуждам.

У России больше нет возможности прятаться за свою ментальную раздвоенность.

В новых условиях, учитывая бессмысленность рефлексии по поводу своей уникальности, с одной стороны, и невозможность влиться в одну из имеющихся общностей - с другой, единственный разумный "третий путь" - это действительно стать звеном, их соединяющим. А для этого нужна не изоляция под заклинания о врагах и особости, а открытость в обе стороны в сочетании с очень изворотливой политикой. Иного, как любили говорить в перестройку, не дано.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 29 августа 2013 > № 884017 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 19 августа 2013 > № 876351 Федор Лукьянов

СТРАНА ДЛЯ ЛЮДЕЙ

Федор Лукьянов, председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике

Где лучше человеку

Плюсы и минусы России

Тот победит, кто предложит лучшие условия для развития

Воспоминания детства - огромный плакат за окном: "Все во имя человека, все на благо человека". Советский лозунг, развешанный в ту пору повсюду, так и остался словами. Упадок СССР начался, когда его жители, те самые люди, во имя и на благо которых все якобы и делалось, стали ощущать растущее отчуждение от государства. И когда государство оказалось под угрозой исчезновения в 1991 году, никто не встал на его защиту. Единая советская идентичность, казалось бы, успешно созданная, рассыпалась, едва только ослабели скрепы идеологии и госбезопасности.

Правда, тогдашней закваски хватило надолго. Больше 20 лет Россия жила в состоянии "послевкусия" - главным событием, определявшим общественно-политические дискуссии, оставался факт распада Советского Союза. Его наследие иссякало - и в идейной, и в экономической, и в технологической сфере. Сегодня потенциал исчерпан, повестка дня, связанная с советской и постсоветской эпохой, не порождает ничего, кроме бесплодных споров. Что дальше? На какой основе собирается строить будущее Россия?

Вызов масштабный. Необходимо сформулировать новую национально-государственную идентичность, то есть опору всего развития, которая одновременно соответствовала бы разным, подчас противоположным критериям. С одной стороны, ни одно государство не живет без собственного исторического мифа, то есть прикладного политического осмысления истории. Будущая идентичность обязательно должна быть связана с тысячелетним прошлым страны. История России невероятно богата, трагична, но главное - очень разнообразна. На ее базе, даже не слишком погрешив против истины, можно сконструировать разный нарратив, задающий те или другие ориентиры. С другой стороны, укорененность в минувшем не может превращаться в одержимость, стремление найти там вдохновение на все случаи жизни. Новый образ мысли России должен прежде всего отвечать запросам мира будущего, контуры которого еще только намечаются на горизонте.

И тут впору вспомнить тот самый советский лозунг. Как ни странно, во втором десятилетии XXI века он отражает задачу, которую придется решать России.

Извечная российская дилемма - противоречие между целями и устремлениями государства (кто бы его ни олицетворял - монарх, ЦК или группа реформаторов) и его жителей. Интересы национального развития, формулируемые властью, практически всегда доминировали над желаниями и запросами отдельного человека. В какие-то периоды это работало, обеспечивая социальные и технологические прорывы, геополитическую экспансию, мировой статус. Сейчас мобилизационные проекты, осуществляемые государством от имени народа, уже не дадут эффекта.

И дело даже не в моральной оценке психологии, которая рассматривала людей как расходный материал, а в том, что в XXI веке она нефункциональна. Эпоха железных занавесов и железных рук прошла, тут уж постаралась глобализация вкупе с информационной открытостью. Человека невозможно силой заставить служить государству и даже обществу. Можно только стимулировать его к реализации своего потенциала в том или ином направлении. И побеждает в глобальной конкуренции тот, кто обеспечивает лучшие условия для такой реализации. Он просто перетягивает к себе наиболее ценные кадры.

Не стоит забывать о том, что впервые прорыв к новому качеству государства России предстоит осуществить в условиях дефицита людей. Несмотря на успехи по повышению рождаемости, Россия больше не будет страной неисчерпаемого демографического потенциала. И придется повышать социальный КПД - беречь имеющийся человеческий капитал, а по возможности и приумножать его за счет привлечения тех, кто нужен для развития.

Почему этот капитал так важен? Конкуренция за него становится главным видом конкуренции вообще. Национальная безопасность, интерес государства заключается именно в том, чтобы обеспечить гражданину максимальные возможности для самореализации и наиболее комфортную среду для жизни и работы. Привычная российская дилемма "государство - человек" снимается реалиями глобального мира.

В прошлые времена иерархию государств на мировой арене устанавливали войны. Но теперь крупные военные конфликты (столкновения великих держав) невозможны. Во-первых, благодаря наличию ядерного оружия, которое делает цену применения силы между значимыми странами непомерной. Война становится уделом держав второго ряда, участников локальных столкновений, которые влияют на мировую политику, но не определяют ее. Во-вторых, теснейшая экономическая взаимозависимость делает разрыв связей дорогостоящим и опасным предприятием.

На первый план выдвигается экономическое соревнование, а в нем ключевую роль будет играть интеллектуально-технологическое лидерство. Борьба за мозги и таланты обостряется, как когда-то борьба за минеральные ресурсы (последнее не исчезает, но опускается вниз в шкале приоритетов).

Привлекательность США и Европы как комфортных мест жизни и работы, а они на обозримый период несопоставимы с другими странами, - это их конкурентное преимущество. Предлагаемое качество жизни и возможности для творческой самореализации становятся инструментом для "высасывания" человеческого капитала из стран, где условия хуже: политическая конфликтность, проблемы окружающей среды, наконец, непостоянство правил игры.

У Запада есть фора, но и он почивать на лаврах не сможет. Развивающиеся страны Азии, обладающие большими ресурсами, создают условия для удержания и привлечения кадрового потенциала. Китай или Сингапур, например, весьма преуспели.

Способность производить идеи, образы и предлагать (навязывать) их всему человечеству становится средством все более острой конкуренции. Потому возрастает роль активного класса общества - тех, кто способен производить и транслировать образы. И если государство не находит общего языка с наиболее продвинутым сегментом собственного общества, теряя его доверие, оно закладывает мину замедленного (а то и весьма быстрого) действия под свои перспективы. Если страна не использует творческий потенциал своих граждан, его используют другие, возможно, и против нее самой.

Положение России в новом международном контексте и хуже, и лучше, чем у других. Хуже, потому что ей придется преодолевать собственную традицию, мало приспособленную к тому, что необходимо сегодня. Лучше, поскольку страна, во-первых, привыкла и умеет восстанавливаться после провалов, во-вторых, объективно вступает в следующий период своей истории, когда все придется волей-неволей формулировать заново. Забота о человеке как главной ценности государства должна стать основой будущей российской идентичности даже не по морально-этическим причинам, а из соображений сугубо практических. В кои-то веки интересы и нужды государства и человека в России могут совпасть. И тем и другим нужна сильная, уверенная в себе и удобная для жизни страна.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 19 августа 2013 > № 876351 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 июля 2013 > № 865177 Федор Лукьянов

ОПАСНЫЙ НОВЫЙ МИР: ПОЧЕМУ АМЕРИКЕ ТРУДНО БЕЗ ВРАГА

Федор ЛУКЬЯНОВ главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"

Разоблачения Эдварда Сноудена поставили под вопрос претензии США на мировое лидерство

Обнародование доказательств того, что спецслужбы США ведут масштабную слежку за жителями и учреждениями других стран, и прежде всего союзников, вызвало там не столько шок и возмущение, сколько досаду и уныние. Причина проста: непонятно, что с этим делать. Америка слишком важна, чтобы можно было заморозить отношения с ней, и чересчур сильна, чтобы потребовать разъяснений или компенсации. На следующий день после того, как президент Франции Франсуа Олланд потрясал кулаками, Париж по требованию Вашингтона закрыл воздушное пространство для самолета президента Боливии из-за подозрения, что тот везет разоблачителя Эдварда Сноудена.

Нелюбовь к Америке - явление в мире широко распространенное, но сегодня она переходит в новое качество. Как верно заметил один мой американский коллега, "однополюсный мир" с самого начала был иллюзией. Когда не стало СССР и коммунистического блока, а они составляли противовес Америке и ее союзникам, образуя двухполюсную систему холодной войны, вакуум быстро заполнился. Но не другой сверхдержавой, а глобальным антиамериканизмом, растущим стремлением самых разных игроков и сил сопротивляться американской гегемонии.

Международная система отвергла заявку одной страны на то, чтобы ею управлять.

США пришли в недоумение. Непонятной казалась причина. Прежде за антиамериканской деятельностью стояла конкурирующая идеология, однако после краха коммунизма никакой альтернативы не провозглашалось. Придумать ее пытались сами американцы, чтобы хотя бы себе объяснить, с чем бороться. Политический ислам и "авторитарный капитализм" по очереди фигурировали в качестве кандидатов на роль системного противника, но не справились с ней.

Американская политика органично сочетает веру в исключительность США, уверенность в благотворном влиянии их на остальной мир и предельный эгоцентризм. Свои интересы, особенно когда это касается безопасности, Америка отстаивает, не обращая внимания ни на кого. Кампания по борьбе с терроризмом, объявленная после 11 сентября 2001 года, - квинтэссенция этого подхода. Оказалось, что угроза жизни американцев может исходить откуда угодно, из мест, о которых подавляющее большинство граждан Соединенных Штатов даже не слышали. И руководство страны рассудило, что и меры безопасности должны приниматься во всемирном масштабе. И не только военно-полицейские, но и идеологические - ведь известно, что демократии не воюют друг с другом: чем больше демократий, тем безопаснее. Тотальная слежка, доказательства которой обнародовал Сноуден, из той же категории - Америка готова полагаться только на себя и свои данные, когда речь идет о ее безопасности.

Но тут и оказывается, что в отсутствие идейного врага, каким был СССР, нормальные для американцев действия (мотивация и привычки спецслужб были такими же и 50 лет назад) выглядят совсем по-иному. Когда лидер свободного мира защищает свободный мир от экзистенциальной угрозы, союзники и партнеры готовы на многое согласиться.

Но если угрозы нет, те же самые меры становятся вмешательством в дела других для решения эгоистических задач.

История со Сноуденом, которого нигде не хотели принять, показала, что желающих лишний раз связываться с США нет, но раздражение растет. И это более серьезная проблема для Вашингтона, чем показной антиамериканизм Чавеса, Ахмадинежада или закомплексованной части российского истеблишмента. Сила Соединенных Штатов всегда базировалась на том, что значительная часть мира признавала за ними право претендовать на статус универсального лидера. Сейчас оно поставлено под вопрос - с моральной, политической и экономической точек зрения. В бесспорном активе у Америки остается военное и технологическое преимущество, но для его реализации все равно потребуется идейная упаковка. А из чего ее делать - непонятно.

США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 июля 2013 > № 865177 Федор Лукьянов


Армения. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > regnum.ru, 24 июля 2013 > № 860334 Федор Лукьянов

ФЕДОР ЛУКЬЯНОВ: ПРОЦЕССА ЕВРОИНТЕГРАЦИИ АРМЕНИИ НЕ СУЩЕСТВУЕТ

Никакого процесса евроинтеграции для Армении не существует, заявил корреспонденту ИА REGNUM политолог, главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов, добавив, что споры о европейском или евразийском выборе Армении мало соотносятся с действительностью.

"Никакого такого выбора, тем более построенного по схеме "или-или", у Армении нет, да и быть не может. Страна находится в очень специфическом положении, живет в обстановке геополитической почти что изоляции и, по сути дела, решает проблемы своего долгосрочного выживания. Это обстоятельство накладывает совершенно особый отпечаток на ситуацию, делая некорректным ее сравнение с другими государствами, в той или иной степени оказавшимися перед таким выбором", - заявил эксперт, имея в виду Украину, Молдавию, Белоруссию и пр.

По словам Лукьянова, задачи, стоящие перед Арменией, сильно отличаются от проблем указанных стран. "Повторюсь, реальной перспективы интеграции в том или ином направлении у Еревана нет, либо она очень призрачна. Для Армении гораздо более актуален вопрос геостратегической безопасности, который сегодня решается в рамках армяно-российских двусторонних отношений или Организации Договора о коллективной безопасности (ОДКБ). Кроме России никаких других гарантов безопасности у Армении нет, и это решающий фактор. Сторонники разных путей развития Армении, которые, собственно, и спорят на тему выбора, делают это преимущественно внутри Армении, и от их споров, если уж честно, немногое зависит. Эти споры актуальны в весьма абстрактной плоскости, но не прикладной", - заметил собеседник.

При этом главред журнала "Россия в глобальной политике" отметил, что текущая ситуация - не приговор, и со временем существующий расклад может измениться. "Концепция Евразийского союза сегодня является попыткой отладить схему взаимоотношений между тремя странами-участниками Таможенного союза - Россией, Белоруссией и Казахстаном. Да и то, сейчас там больше вопросов, чем ответов на них. Если проект будет развиваться и выходить за рамки тройки основателей, то там возможны несколько сценариев. При этом все равно трудно представить, что Евразийский союз "доберется" до границ Армении, поскольку для этого нужна радикальная геополитическая переориентация Грузии и ее вступление в Таможенный союз, а это не представляется реальным", - подчеркнул он. Евразийская интеграция Армении, уверен Лукьянов, - общая идея поддержания армяно-российских отношений на уровне, пролонгация статуса России как основного гаранта безопасности, и на этом ставится точка.

Что касается так называемого европейского сценария, по мнению Федора Лукьянова, единственное, что делает его более или менее рациональным и реалистичным - гипотетическое вступление Турции в ЕС. "Но сегодня никаких предпосылок для такого развития событий нет", - напомнил эксперт.

В этом контексте политолог прокомментировал недавние заявления ректора Московского государственного института международных отношений МИД России (МГИМО), академика Российской академии наук, доктора политических наук Анатолия Торкунова, согласно которым, в частности, военно-стратегическое взаимодействие Москвы и Еревана далеко не исчерпывает возможности взаимодействия двух стран, которые "лежат в плоскости подключения Армении к российско-ориентированным интеграционным форматам". Кроме того, касаясь вопроса о том, что подавляющее большинство населения Армении, а именно 82,1%, желает объединиться с Россией, а не с Европой, тогда как армянская элита взяла курс на евроинтеграцию, Торкунов заявил, что элита будет заслуживать звания элиты только в том случае, если она будет хотя бы "по большому счету" отражать настроения, существующие в обществе, в противном случае это "правящий класс".

По мнению Лукьянова, с утверждениями Торкунова про элиту сложно спорить, раз такой огромный процент населения хочет одного, а власти идут по иному пути. "Замечу, что почти во всех странах постсоветского периода вопрос геополитического выбора ставится чересчур жестко - или туда, или сюда, а на деле проблема выглядит совершенно иначе: ни туда, ни сюда. В случае с Арменией возможности институционального выбора и вовсе нет, а ответ на вопрос о том, вообще с кем объединяться - с Россией или с Евросоюзом, очень прост: да ни с кем. Любое государство должно отстаивать свои национальные интересы, а интересы Армении прежде всего исходят из соображений безопасности", - напомнил аналитик.

Отвечая на вопрос о том, не может ли углубление фактически фиктивного процесса евроинтеграции в рамках проекта "Восточное партнерство" создать условия для вывода с орбиты России малых постсоветских стран в будущем, политолог заметил, что такая концепция слишком упрощена. "Вообще-то нельзя стравить в один ряд страны-участницы "Восточного партнерства", тем более в таком ракурсе, они очень разные. Азербайджан, если уж на то пошло, не находится на российской орбите и не является дружественным нам государством. Это партнер, отношения с которым весьма холодны. Молдавия вот уже 20 лет пытается решить вопрос своей национальной идентичности, отсюда растут и растут проблемы, которые не имеют ничего общего с проблемами Армении. Украина - государство из иной весовой категории, страна другого калибра, ее проблемы завязаны на этом. Что касается самой Армении, ее, конечно, можно попытаться вытянуть с российской орбиты, но куда?", - задался вопросом Лукьянов.

Как отметил эксперт, если бы США и ЕС реально хотели оторвать Ереван от Москвы, то они бы это сделали через Турцию. "Для этого им пришлось бы надавить на Анкару, заставить ее открыть границы и открыть для Еревана коридор в западный мир. Но они этого не делают - желание хоть и есть, но оно не представляет для них жизненной необходимости. Да и возможностей для этого мало, поскольку Турция сегодня пустилась в самостоятельный дрейф, который лет 15 назад мало кто от нее ожидал", - резюмировал Федор Лукьянов.

Армения. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > regnum.ru, 24 июля 2013 > № 860334 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 июля 2013 > № 851596 Федор Лукьянов

ВОЙНА ЗА ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ КАПИТАЛ: ЕСТЬ ЛИ ШАНСЫ У РОССИИ

Федор ЛУКЬЯНОВ главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"

Традиция превосходства интереса государства над интересом человека становится угрозой российским позициям в глобальной конкуренции.

Человечество вступает в новый этап истории - на горизонте все более зримо намечаются контуры грядущего мирового устройства, непохожего на нынешнее. Традиционно глобальная иерархия на планете устанавливалась в результате войн. Но в последние десятилетия это практически невозможно из-за наличия ядерного оружия у большинства крупных держав. Глубокая экономическая взаимозависимость осложняет ведение крупномасштабных торгово-экономических войн. Формирование нового мирового порядка совпадает с очередным прорывом - переходом на следующий технологический уклад. И теперь соперничество перемещается в интеллектуально-технологическую сферу.

Здесь Запад имеет фору за счет накопленного веками потенциала.

Хотя Китай и прочие быстро развивающиеся страны наращивают образовательный и научный потенциал, их усилия носят догоняющий и "копирующий" характер. Запад же вновь стягивается воедино по мере угасания самостоятельных амбиций Европы и поиска Америкой новых путей обеспечения лидерства. Привлекательность США и Европы как мест проживания (на обозримый период несопоставимая с другими странами) служит мощным конкурентным преимуществом. Тем более что есть опыт проведения адресной миграционной политики. Качество жизни и предоставление возможностей для творческой самореализации становятся способом "высасывания" человеческого капитала из стран, где хуже условия - политические, экономические, экологические.

Развивающиеся государства, обладающие значительными ресурсами, естественно, будут стараться создавать условия для удержания и привлечения кадрового потенциала. Самая острая конкуренция развернется именно в этой сфере - за человеческие ресурсы, способные выводить на следующий уровень развития.

Концепция прав человека - завоевание западной цивилизации - хотя и вызывает сегодня споры о том, насколько она применима в других культурных ареалах, также конкурентное преимущество. Благодаря философии прав и свобод личности на Западе создана среда, комфортная для человека в любом смысле - от экологии до удобства жизни и возможности продуктивной работы. С этой точки зрения Западу не просто не нужно навязывать эти представления кому-то другому, что делалось в рамках идеи "продвижения демократии", но, напротив, стоит подчеркивать уникальность своей системы для привлечения нужных кадров.

Наша страна вступает в следующий этап развития, имея на вооружении тяжеловесный и довольно скудный внешнеполитический арсенал, в котором, несмотря на риторику об укреплении "мягкой силы", доминирует сила жесткая, традиционная.

Технологические и политические перемены в мире подтачивают основы сегодняшнего влияния России.

Ядерный статус, оставаясь важным для уверенности в собственной безопасности, не инструмент активной политики, это скорее гарантия неприкосновенности. Мировые энергетические рынки быстро меняются, превращая трубопроводную дипломатию в анахронизм. В дальнейшем производители углеводородов вообще могут столкнуться с необычной проблемой - им придется бороться за потребителя, а не наоборот, что меняет традиционную геополитическую психологию. Ресурсы, которые будут востребованы (вода, плодородные земли), требуют иного уровня разработки (производство водоемкой продукции и эффективное сельское хозяйство), чтобы можно было извлекать из них максимальную прибыль. Во всех сферах, в том числе сырьевых, все большую роль играет технологическое развитие, а это снова ставит перед каждой страной, претендующей на участие в глобальном соперничестве, вопрос о высококвалифицированных кадрах.

Основной угрозой позициям России в глобальной конкуренции становится ее национальная психология.

Испокон веку дилеммой здесь было противоречие между целями и устремлениями государства и граждан, примат интересов национального развития, формулируемых властью, над интересами конкретного человека. Тому были объективные и субъективные причины, однако относились они к иной ситуации. В мире, где главной становится конкуренция за человеческий капитал, это противоречие больше не существует. Национальный интерес и интерес государства заключается именно в том, чтобы обеспечить человеку максимальные возможности для самореализации и наиболее комфортную среду для жизни. В противном случае государство подрывает собственную безопасность, даже если это делается под лозунгом укрепления государственной безопасности

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 июля 2013 > № 851596 Федор Лукьянов


Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 июня 2013 > № 851666 Федор Лукьянов

КАК РОССИИ СТАТЬ РЕГИОНАЛЬНОЙ ДЕРЖАВОЙ ПОСТИМПЕРСКОГО ТИПА

Федор ЛУКЬЯНОВ главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"

И поможет ли ей в этом госкорпорация по Центральной Азии

Известно высказывание Збигнева Бжезинского: Россия остается империей, только если в сферу ее влияния входит Украина. Спустя почти 20 лет степень будущей "имперскости" России определяется в другой части мира - в Центральной Азии.

Когда в Беловежской Пуще республики - учредительницы Советского Союза решили его распустить, руководителей Средней Азии просто поставили перед фактом. Далее судьба государств складывалась драматично - от гражданских войн и переворотов в Таджикистане и Киргизии до становления восточной деспотии в Туркмении. Но считалось само собой разумеющимся, что эти страны остаются в сфере влияния и интересов Москвы.

Сами государства, естественно, стремились диверсифицировать связи, но Россия оставалась константой: прочие партнеры могут приходить и уходить, а Кремль всегда начеку.

Но вот в 2010 году Россия не использовала возможность утвердить свою доминирующую роль в Центральной Азии, когда воздержалась от вмешательства в кровавые беспорядки на юге Киргизии. Набирающий обороты с 2009 года проект Евразийского экономического союза в первую очередь нацелен на Украину, а вовсе не на просторы Евразии. Наконец, в России все громче звучат предложения отгородиться от центральноазиатских соседей, вводя ограничения на трудовую миграцию - вплоть до визового режима. Тема мигрантов, типичная для большинства европейских стран, становится политически значимой и в России. Поднимают ее не только националисты, но и высокопоставленные чиновники, такие как московский мэр Сергей Собянин и вице-премьер Дмитрий Рогозин.

Мотивация понятна: неуверенность населения в завтрашнем дне ведет к тому, что вина возлагается на "пришлых". А заодно постепенно слабеют имперские чувства, и стремление вернуть утраченные территории, характерное для первой фазы после распада СССР, уступает место расчету: надо ли это, а если да, то какой ценой?

Политика в отношении Центральной Азии станет индикатором того, как будет меняться взгляд России на ее международную роль.

Здешние страны стоят на пороге перемен: последствия смены правящих поколений в Узбекистане и Таджикистане непредсказуемы. Велик риск распространения нестабильности из соседнего Афганистана. Москве предстоит сформулировать для себя, готова ли она - с учетом внутренних настроений - брать ответственность за эту часть бывшего СССР, или зона ее жизненных интересов ограничивается Казахстаном?

Однозначного ответа нет, причем фатальные издержки и опасности возможны при любом решении. Уход России из Центральной Азии означает не приход туда конкурирующей великой державы, а лишь то, что страны здесь останутся предоставленными сами себе в условиях растущей внешней и внутренней нестабильности. Полноформатное имперское вмешательство практически невероятно - население его не поддержит, да и добиться чего-либо, как показывает практика американских интервенций, не удается.

Как ни экстравагантно прозвучала из уст главы Госнаркоконтроля Виктора Иванова идея создания госкорпорации по Центральной Азии, дабы обеспечить развитие на местах и сократить приток мигрантов в Россию (зная особенности наших госкорпораций, можно представить, во что это выродится), само направление мысли правильное.

России необходимо найти способ улучшения ситуации там без прямого вовлечения.

Решение этой задачи станет тестом на зрелость России как региональной державы нового, постимперского типа.

Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 июня 2013 > № 851666 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 29 декабря 2012 > № 725864 Федор Лукьянов

Что обещает тринадцатый год

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Сто лет назад, как и сейчас, мир был цивилизован, счастлив и богат. До начала мировой войны, унесшей десятки миллионов жизней, оставалось полтора года

Магия цифр действует не на всех, хотя при желании, сравнивая исторические эпохи, отстоящие друг от друга на круглые промежутки времени, всегда можно обнаружить параллели. Особенно если это начало века, период, когда мир обычно пребывает в зыбком состоянии перехода. Тот, кто застал СССР, хорошо помнит, что 1913 год вплоть до «развитого социализма» фигурировал как точка отсчета, дабы показать, насколько далеко шагнула страна при Советской власти. В 1970-е сравнение было, конечно, уже абсурдно, хотя сама дата появилась не случайно. 1913-й был пиком успешного развития Российской империи, прерванного уже в следующем году Первой мировой войной. За ней последовали прочие потрясения, от которых мы не вполне отошли до сих пор. Пока же царский дом Романовых помпезно отмечает 300-летие восшествия на трон…

Впрочем, тот год — край обрыва отнюдь не только для России. На Балканах уже активно воюют, пока локально, без прямого втягивания великих держав, но огромная гора хвороста для большого конфликта собрана, дело за искрой. Недавно созданную Китайскую Республику лихорадит: политические убийства, перевороты, восстания. В Мексике власть за год меняется несколько раз. В США приносит присягу Вудро Вильсон — президент, который вскоре выведет Америку на глобальную арену, приняв решение вмешаться в войну в Европе, а после нее предложит установить либеральный мировой порядок, оказавшийся в ту пору ненужным ни миру,

ни его собственной стране. Накануне инаугурации в Вашингтоне проходит грандиозный парад суфражисток за эмансипацию — преддверие ожесточенных битв XX века за равноправие. Американские войска под командованием генерала Джона Першинга жестоко подавляют восстание на Филиппинах, убито более 2000 человек. В Париже проходит Арабский конгресс, участники которого — арабские националисты — обсуждают перспективы на фоне трещащей по швам Османской империи. Махатма Ганди, будущий могильщик Британской империи, а в ту пору юрист в Южной Африке, начинает активно участвовать в борьбе за гражданские права, возглавляя движение шахтеров индийского происхождения.

В ретроспективе многие события выглядят провиденциально, но тогда едва ли кто-то мог предположить, к чему все идет. Старый мир старался не замечать приближение катастрофы, хотя тучи сгущались с конца прошлого столетия. И сегодня, на пороге 2013-го, мы предчувствуем дальнейшие перемены, но, как всегда, не можем предсказать, какие из происходящих событий повернут историю.

2013 год сулит продолжение арабского обновления, которое принимает все более пугающие формы. Если сто лет назад пороховой погреб располагался на Балканах, то сейчас он на Ближнем Востоке. Продолжается жестокая междоусобица в Сирии, под прямым ударом Иордания, где смена правления все более вероятна, палестинская проблема переходит в иную фазу, когда вопрос о реальной государственности, по сути, закрыт. Египет консолидируется под властью «Братьев-мусульман». Все происходящее окрашивается в цвета противостояния двух ветвей ислама — суннитов и шиитов. И здесь параллель с Балканами очевидна, там тоже националистическое и национально-освободительное движение всегда было обильно сдобрено религиозными мотивами.

При этом Ближний Восток сегодня не станет детонатором мировой войны, как Балканы сто лет назад. Парадокс заключается в том, что при всей взрывоопасности ближневосточной ситуации основная линия геополитического напряжения пролегает не здесь, а в Восточной Азии и Тихоокеанском регионе. Отношения Соединенных Штатов и Китая, двух крупнейших мировых держав, которые находятся в состоянии странного симбиоза — политического, а постепенно и военного соперничества при неразрывной финансово-экономической взаимозависимости, — определят перспективы стабильности в мире. Впрочем, мировая война невозможна и здесь благодаря ядерному оружию, смертоносному изобретению прошлого столетия, которое, однако, заставило политиков куда серьезнее думать о последствиях, чем это было в 1913–1914 годах. Поэтому хотя угрозы-2013 намного разнообразнее и непонятнее, чем в 1913-м, кое-какие уроки из истории ХХ века мир извлек.

Эрозия правил и чувство опасности, как будто разлитое в воздухе, — вот что роднит обстановку в мире тогда и сегодня. Равно как и нежелание верить, что непоправимое возможно. В один из последних декабрьских дней 1913 года Райнер Мария Рильке пишет своему австрийскому другу из Парижа: «Вот квинтэссенция моих желаний на 1914, 1915, 1916, 1917 год и т. д. Покой и умиротворенная жизнь с близкими людьми в сельской местности». До мировой войны, уничтожившей старую добрую Европу, оставалось меньше восьми месяцев.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 29 декабря 2012 > № 725864 Федор Лукьянов


Евросоюз. Исландия. Весь мир. РФ > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 24 декабря 2012 > № 720692 Федор Лукьянов

ХАОС ИЗ ПОРЯДКА

СВЕТЛАНА БАБАЕВА

Диалог экономиста и международника о том, куда катится мир

Ярослав Лисоволик, главный экономист, руководитель аналитического департамента "Дойче-банка Россия", и Федор Лукьянов, главный редактор журнала "Россия в глобальной политике", председатель президиума СВОП, размышляют, каковы сегодня главные угрозы для мира и для России как его неотъемлемой части.

Происхождение пятен и мегарегулятора

"МН": За год мир улучшился, ухудшился, остался прежним?

Федор Лукьянов: Что значит улучшился-ухудшился? Это вопрос вкуса, что лучше, что хуже. Мир быстро меняется. Говорить можно лишь о том, стал ли он более устойчивым или менее. Менее. И это состояние усугубляется. Двадцать с лишним лет назад был баланс, построенный на определенных принципах. Баланса не стало, и возникла иллюзия: вот сейчас появится что-то новое. Но довольно быстро выяснилось: отсутствие старой системы не означает появления новой. То, что мы сегодня ощущаем, - движение к ней.

Но находимся мы где-то в самой середине переходной эпохи и даже не приблизились к формированию новой.

"МН": Возможно, 20 лет назад люди рассуждали так же: уходит в прошлое стабильный мир середины века с четко определенными социальными ролями, понятиями добра и зла. Вместо этого хаос конца 1960-х, экономические проблемы 1970-х. Ф.Л.: Люди всегда склонны считать, что раньше было лучше. Но это свойство человеческой натуры, а не международных отношений. 20 лет назад действительно была уникальная ситуация. Прежняя система рухнула. Без страшных потрясений и кровопролитных войн, без революций и отрубания голов. И хотя уже в 90-е появилось множество настораживающих признаков, мир, особенно западный, пребывал в эйфории: вот он, конец истории. Мы достигли мечты! Ну неприятности в Югославии - разрулим. Ну азиатский кризис. Ага, у них там исчерпана прежняя модель развития, сейчас объясним, как надо. Очень ярким был 1998 год: взорвали посольства США в Танзании и Кении, этакий звоночек перед 11 сентября, тогда же появился Бен Ладен.

Конечно, был определенный шок. Но главное - что обсуждалось в то время? Каково происхождение пятен на синем платье Моники Левински! Крах коммунистической системы стал для западного мира инъекцией эндорфинов.

"МН": В экономике тоже была эйфория? Англосаксонский мир любит апеллировать к середине 1980-х - рейганомика, эффект реформ Тэтчер. Но ведь были и шахтеры Уэльса...

Ярослав Лисоволик: Тогда Запад не находился у черты, к которой подошел теперь. Ныне действительно надо менять модель. Хотя бы потому, что на поддержание существующей нет ресурсов - бюджетных, финансовых.

Это толкает европейцев на объективно необходимые реформы, которые, думаю, будут идти достаточно активно во многих странах. Мы мало об этом слышим, но в странах, наиболее затронутых кризисом, - Греции, Ирландии, Португалии - идут серьезные структурные изменения. Мы действительно живем в эпоху смены модели, прежде всего западноевропейской модели государства благосостояния, и ее трансформации в нечто новое. Пока неясно, во что, возможно, в нечто более близкое к американской модели, возможно, в гибрид европейской, американской и какой-то еще.

Ф.Л.: Но мы видим, как в США входят в клинч люди разных взглядов, как традиционная система сдержек и противовесов, поиска и нахождения баланса начинает давать сбои. Возможно, сама американская модель тоже дает сбой?

Нужно больше денег, но меньше расходов

"МН": Больше того, многие потомки Джона Стюарта Милля и Адама Смита уже готовы внедрять принципы социалистической справедливости, чего не было прежде в Америке.

Я.Л.: Для экономистов американская модель ассоциируется с большей производительностью, меньшей ролью государства в экономике. То, что мы сейчас видим и в Америке, и в Европе, свидетельствует о том, что, несмотря на все восхищения западной моделью и институтами, их необходимо совершенствовать. Процесс выработки решений проблематичен и подчас занимает много времени. В кризисных условиях это приводит к тому, что не только сами страны, но и вся мировая экономика оказывается в сложном положении.

Если мы говорим о Европе, там сейчас происходит очень важный процесс - создание на базе Европейского центробанка своего рода мегарегулятора. Раньше Европейский ЦБ отвечал исключительно за денежно-кредитную политику. Теперь его роль распространяется на регулирование банковского сектора и наблюдение за стабильностью всех коммерческих банков Европы. Это даст больше возможностей реагировать на кризис.

Такая проблема была и у России.

В последние месяцы шли дебаты по поводу создания мегарегулятора. Решение в конечном итоге было принято по аналогии с европейским.

Действительно, в мире происходят очень интересные процессы с точки зрения экономических моделей, переосмысления роли государства. Перед Европой стоит дилемма: для вывода из кризиса необходимо участие государства, но при этом нужно сокращать расходы самого государства. Сокращаем расходы - замедляется экономический рост. Активизируем рост за счет госрасходов - растет бюджетный дефицит.

Ф.Л.: Я бы согласился с тем, что вы говорите о концептуальных дебатах по поводу роли государства в США или России. Но в Европе нет государства, которое могло бы увеличивать или снижать свою роль в экономике. Есть прототип - наднациональные органы. Но Европа так и не стала федерацией. Конституция Евросоюза провалилась по вполне конкретным причинам, но фактически это было отторжение самой идеи федерализации. Легитимность европейцы по-прежнему могут черпать лишь в национальных политиках - там нет единого правительства, которое выбирают.

"МН": Иногда вообще кажется, что страны, с подозрением относящиеся к европейской интеграции, в экономическом плане чувствуют себя лучше. Швейцария, Англия, Исландия наконец.

Ф.Л.: Исландия просто отказалась платить долги, а так все нормально...

"МН": Но сколько ее убеждали влиться в европейскую коммуну, пугали едва не бойкотом! Был выбор: общеевропейский дом с помощью по долгам, но и обязательствами перед всеми, или сами по себе, без обязательств - с отказом по долгам. Решили: Европа подождет, делаем то, что считаем нужным, - не платим.

Я.Л.: У Великобритании дела все же не очень хороши. С другой стороны, Швеция, оставшись в стороне от еврозоны, демонстрировала намного лучшую динамику, чем Европа в целом. Швейцария и вовсе оказалась в интересной ситуации.

Мировая элита стала искать альтернативы доллару и евро, в итоге весь мир ринулся в швейцарский франк.

Бедняги-швейцарцы не знали, что делать с таким наплывом денежных средств. Пытаться сдержать курс - инфляция, потому что надо печатать франки. Дать франку укрепиться - сделать неконкурентоспособной практически всю промышленность. Несколько лет назад швейцарцы установили мировой рекорд по объему валютных интервенций, чтобы предотвратить укрепление национальной валюты.

Демократия поневоле

Ф.Л.: Но главное, что на этом фоне обсуждается, - возможна ли вообще демократия в подобной ситуации? Да, в Греции проходят выборы, но проходят они примерно так: либо вы голосуете за этих и мы, Евросоюз, и дальше тащим вас за уши; все равно будет очень плохо, но мы вас будем хотя бы куда-то тащить. А если проголосуете за других, вам никто больше руки не подаст и вы низвергнетесь в пропасть. Структурные реформы, которые вынужденно проводятся в проблемных странах, заведомо не могут проводиться демократическим путем. Пока в Италии действовало технократическое правительство Монти, что-то делалось. Проводились реформы, люди терпели.

Сейчас пройдут выборы, и я сомневаюсь, что там непременно поддержат партии, которые предложат и дальше затягивать пояса.

Я.Л.: Самой болевой точкой для Европы была Греция. Население должно было пойти на огромные жертвы. И пока нельзя сказать, чтобы события там развивались недемократическим путем.

Прошли выборы, победила партия, которая выступала за проведение болезненных реформ. И все-таки большинство проголосовало именно за них.

В Европе механизм принятия решений таков, что прежде чем пойдут какие-либо изменения, абсолютно все должны с ними согласиться. Неизбежно некоторые лидирующие страны принимают на себя большие инициативы, чтобы выработать решение и убедить в его верности остальных. Но рамки демократического процесса соблюдаются. Для Европы это действительно был своего рода тест на устойчивость демократии, пока она его выдерживает.

Но как все это объяснить бюргеру

"МН": Тогда что мы подразумеваем под демократией? Только выборы? Политики все больше зависят от текущих политических циклов. В результате дилемма: делать что-то непопулярное сейчас, что даст положительный эффект для нации в будущем, либо ориентироваться на сегодняшние требования избирателей. Стать правительством смертников, затеяв глубокие, болезненные реформы и "пролететь" на следующих выборах? Или, потворствуя электорату, проводить лишь незначительные изменения, но иметь перспективу быть переизбранным?

Ф.Л.: Европейская интеграция никогда не была демократическим проектом.

Была элитарная идея, несколько интеллектуалов придумали гениальную схему, как выходить из ситуации тотальной послевоенной ненависти и разрухи. Им тогда надо было Нобелевскую премию давать, а не сейчас, когда это стало похоже на пародию. Но до начала XXI века европейским элитам удавалось объяснить гражданам, почему и им это выгодно. И недемократичность не была препятствием. Сейчас этот механизм-связка перестает работать. "Верхи" понимают, что надо делать - банковский союз, регуляторы, федерализация, но не могут объяснить этого простым жителям Европы. Германии выгоднее тащить Грецию при всех издержках, чем допустить там отмену евро, потому что Германия в любом случае главный бенефициар даже при тех расходах, которые несет. Переход на единую европейскую валюту тоже был непростым, мы помним. Но тогда можно было сказать: видите, вот здесь транзакционные издержки исчезают, здесь расходы снижаются. А сейчас очень трудно объяснить бюргеру, который говорит: почему я должен платить за каких-то греков?

Я.Л.: В следующем году, когда в Германии пройдут выборы, мы и узнаем, можно ли все это объяснить бюргеру.

Богатые станут потреблять меньше, или Защитим либерализм

"МН": Американский историк говорил: демократия в США - это не столько демократия в поисках братства, сколько демократия выгоды. Демократия в целом была эффективна, пока решения принимали высшие слои обществ, а маргинальные не были вовлечены в процесс. Сегодня - то ли из-за доведенной почти до абсурда толерантности, то ли из-за технологической революции и необходимости учитывать интересы новых слоев избирателей, то ли из-за кризиса - мы видим все большую поляризацию электората вкупе с его растущей раздраженностью. Все это соответственно сказывается на политическом процессе, который становится каким-то черно-белым.

Я.Л.: Возможно, мы видим эффект де Токвиля, когда достижение достаточно высокого уровня благосостояния в разных странах приводит к тому, что люди хотят большего по сравнению с тем, что может дать им экономическая или политическая система. Это прежде всего касается развивающихся стран, таких как Россия или Бразилия.

Они подходят к той черте, за которой начинается качественный перелом: ставший более богатым средний класс начинает предъявлять новые требования. Он уже хочет быть задействованным в политическом процессе и требует тех прав, которые прежде были лишь у элиты.

"МН": Но почему при этом мы имеем маргинализацию требований? Введем драконовские налоги для богатых, обеспечим пособиями всех бедных. Просматривается левый уклон в ответ на все несправедливости мира.

Ф.Л.: Думаю, причина в том, что социально-экономическая система, которая была предназначена для одной территории, имеет ныне совершенно другой охват. Европейские жители фактически вынуждены конкурировать с азиатскими производителями и жить в условиях, когда огромные массы людей на другом уровне развития соцзащиты становятся "законодателями мод" в мировой экономике. С одной стороны, растет средний класс в таких странах, как Китай или Индия, где рост прослойки на один процент сразу дает десятки миллионов людей. С другой стороны, в Америке бьют тревогу, что средний класс нищает и размывается на фоне растущего расслоения. Это порождает настроения, которые я бы назвал протекционистскими в широком смысле слова. Это не просто тарифные барьеры. Это призывы защитить свою идентичность, сократить приток мигрантов и социальную помощь чужим. Неуверенность в завтрашнем дне порождает ожидания, что государство защитит, что, кстати, тоже стимулирует процесс усиления роли государства.

"МН": То есть те метания, которые мы видим у избирателей, - это на самом деле поиск неких консервативных опор?

Ф.Л.: Это поиск хоть каких-нибудь опор. К примеру, в Голландии всеми силами хотят сохранить ультралиберальные нормы жизни, которые подвергаются атаке со стороны мигрантов - выходцев из мусульманских стран, которые требуют уважать их традиционализм. Голландцы говорят примерно так: мы либералы и не позволим лишить нас наших либеральных свобод. При том, что ксенофобия всегда была скорее консервативна, здесь имеет место обратная логика. Основа этого - неуверенность в своем завтра. Я.Л.: Сила развивающихся рынков - растущая сила среднего класса. В слабости потребления среднего класса в этих странах и заложен их потенциал роста. У развитых стран, напротив, относительная слабость среднего класса и снижение возможностей для роста потребления. В последние десятилетия в мире как раз складывались так называемые глобальные дисбалансы: очень высокий, выше всяких норм, уровень потребления на Западе, тогда как в Азии население в основном сберегало и не выступало - в силу культурных, исторических и других причин - главным драйвером экономического роста. Сейчас эти глобальные дисбалансы начинают сглаживаться.

Что происходит в рамках трансформации? К примеру, повышается норма сбережения в Америке, которая прежде была чуть не отрицательной. Американцы тратили практически все, что зарабатывали, плюс расходы в кредит. Сейчас это постепенно приходит хоть в какую-то соразмерность с тем, что должно быть.

"МН": А где в этих тенденциях Россия?

Я.Л.: Россия в тенденции развивающихся рынков, то есть усиления и расширения среднего класса. Потенциал для роста потребления у класса очень высокий, намного выше, чем в развитых странах. Если в среднем долг домохозяйств в развитых странах может превышать 60, даже 80% ВВП, в России он составляет 10% . То есть возможностей для того, чтобы средний класс продолжал потреблять и являлся важным драйвером экономического роста, у России достаточно.

Маркса больше нет

"МН": Но есть и другая сторона. Когда пришло осознание, что следующее поколение впервые за много десятилетий может жить хуже предыдущего, даже в Америке наступило уныние. Соответственно это порождает страхи, которые влияют и на социально-политические процессы. Ф.Л.: Главная беда, на мой взгляд, вот в чем: да, есть чувство исчерпания модели и неизбежности ухудшения. Но при этом не видно никаких альтернатив, что соответственно и порождает чувство безысходности. Прежде Запад имел две базовые модели: есть правые, которые за "больше рынка - меньше государства", и есть левые, которые за "все наоборот". Одни - за инициативу, другие - за справедливость. Сейчас разница почти стерлась. Она есть на словах и в отдельных проявлениях, скажем, в виде 75-процентного налога на роскошь, введенного президентом Франции. Но это скорее экстравагантная мера, которая всех поставила больше в тупик, нежели показала путь к решению.

Или Греция, голосовавшая за реформы. Думаю, все же не за реформы. Там голосовали от полной депрессии! Они вообще не понимают, что происходит. Одни говорят: все будет плохо, но нам будут давать немножко денег, как-нибудь прорвемся. Другие говорят: нет, это не годится, надо по-другому! А как по-другому?

Несколько лет назад в Америке ряд ведущих пропагандистов носились с идеей страшной новой глобальной конфронтации - либеральный капитализм против авторитарного. Западная модель против китайской и российской. Нам угрожает недемократический рынок! Прошло время, и стало понятно: ни Россия, ни даже Китай другой моделью не являются. В итоге вновь ощущение полной потери перспективы выбора политик.

"МН": Вы имеете в виду, что раньше были две мировые альтернативы развития - капитализм и социализм?

Ф.Л.: Да, люди могли не разделять эти взгляды. Но они знали: есть другая модель, и если мы не справимся, придут злобные левые и начнут наводить свои порядки. Это стимулировало и побуждало к действиям. А сейчас все размылось.

Я.Л.: В 80-90-х годах был кризис левой модели: крах Советского Союза, удар по социал-демократическим моделям в Европе. Думаю, левая модель должна переродиться и воссоздаться в ином обличье. В каком - пока вопрос открытый. Но мир, я убежден, идет к множественности моделей, а не к одной, именно это будет самым важным результатом кризиса.

В 1990-е говорили, что все мы идем к одной модели. Сегодня возникло понимание: есть азиатская альтернатива - достаточно успешный и богатый опыт модернизации, который, кстати, также завязан на государственно-частное партнерство, взаимодействие с мировым рынком и успешное встраивание в глобализацию. Именно эти факторы, а не узконациональное толкование "левизны" и "правизны", будут определять успешность новых моделей.

Теория выскакивания из колеи

"МН": Так ли очевидна перспектива этой множественности? Жил-был Китай. Шел шел по своему особому пути, а потом "врезался" в коррупцию - проблему, которую прошли все западные страны на определенном этапе развития. Западный мир любит давать линейные прогнозы относительно развития Азии, при том что эта линейность не работает даже внутри самих западных сообществ. Но вдруг азиатские сообщества просто пойдут в конечном итоге по западному пути?

Ф.Л.: Все проходят примерно через одни стадии роста, и как бороться с коррупцией, если захотеть, в общем, понятно. Но где альтернатива моделей?

Во-первых, китайская система очень тесно привязана к культуре, невозможно взять и перенести ее за пределы пусть и большого, но специфического угла мира. Во-вторых, она работает, встраиваясь в другую модель, построенную Западом, что означает и ограничения. Скажем, китайцы уже поняли: опора на экспорт и такая степень зависимости от других стран и политик чревата. Далее вопрос: если они попытаются отползти немного от этой глобализации, что будет? Своя модель? Или то, что было на Западе, но сто лет назад? Здесь ясности нет, мне кажется. И та необычная для страны нервозность, которую мы наблюдали в уходящем году, - свидетельство того, что там обеспокоились о будущем развитии.

Я.Л.: Экономисты весьма скептичны по поводу возможности одной страны полностью перенять то, что происходит в другой. Как говорится, "мишень всегда движется". Все страны различаются по своей истории и тому, как они шли к той или иной модели на протяжении своей истории. Это называется path dependence, теория колеи. И очень интересно посмотреть, как эти колеи разнятся по странам и регионам. Вот азиатская модель. Но она не навсегда останется экспортно ориентированной и уже эволюционирует во что-то другое. Китай переключает скорости; не экспорт должен стать главным средством развития, а потребление. Тот самый средний класс.

В западных странах обратный процесс. Средний класс остается важным источником экономического роста, но это уже в меньшей степени будет потребление с точки зрения вектора изменения.

Где я? Беспокоюсь

"МН": Запад мечется между дефицитом и расходами, известные люди покидают родину, Азия познает вкус жизни. В общем, весь мир трясет. Мы тоже в тренде?

Ф.Л.: Мы в тренде в том смысле, что у нас тоже ничего не понятно. Путин в своей предвыборной статье правильно написал: постсоветская эпоха окончена, повестка дня, с ней связанная, исчерпана. Эти 20 лет мы прожили, беря в качестве точки отсчета конец Советского Союза во всех смыслах - экономическом, политическом, социальном. Если говорить о международной политике, смысл был в том, что мы всем докажем: нас рано списали! Доказали. Как могли и до той степени, до какой было возможно, но доказали. Дальше в этой "колее" оставаться невозможно. Когда во второй половине нулевых попытались соорудить некую новую идеологическую оболочку из отдельных советских элементов, быстро стало ясно: ничего не получается, больше из этих образов ничего не выжать. И снова неопределенность, потому что все равно нужна новая идентичность.

Мы находимся в состоянии транзита непонятно куда в мире, который находится в том же состоянии. Мне кажется, наша власть сейчас в буквальном смысле охранительная. Пытается охранять то, что есть. Главная идея - какой кошмар, как страшно жить! Отсюда попытки отгородиться на всех уровнях от законов по НКО и усыновлению детей до восклицаний "не позволим погубить нашу промышленность!" после вступления в ВТО. Изменилась тональность властей: вдруг заговорили, что нужна какая-то солидарность, мораль. По-человечески понятно. Просто Путин откровенно говорит об этом, а другие лидеры более изощренно делают вид, что знают, что они делают.

Я.Л.: У России нет четкого видения, в каком направлении модернизироваться. Вот, скажем, инвестиционный рост: страна должна расти за счет инвестиций. Но что необходимо сделать, чтобы достичь этого результата, непонятно. Мы видим, что главная экономическая проблема - отток капитала, который нейтрализует все дивиденды, получаемые экономикой от высоких цен на нефть.

При этом модель развития 2000-х, основанная на высоких ценах на нефть, исчерпана, и затухающие темпы экономического роста тому подтверждение. Возможно, отток капитала сослужит даже конструктивную роль, подтолкнув к принятию тяжелых решений.

"МН": Глобальные проблемы - американский fiscal cliff, мрачные прогнозы по поводу того, что будет, если годовые темпы роста в Китае упадут ниже 6%, ну и, конечно, сланцевая революция, которую в конце концов даже мы признали, - касаются нас? Я.Л.: Вся проблема в том, что они в первую очередь нас и касаются. Что бы ни случилось, пусть даже относительно малозначимое в США, Европе, Китае, в большей степени сказывается на наших финансовых рынках, чем на Турции или Бразилии. Связано это как раз с тем, что у страны нет четко выраженного вектора движения. Как флюгер - куда подует, туда и повернет.

"МН": Если вы оба исходите из того, что в трансформации пребывает весь мир, то о каком векторе в принципе мы можем говорить в отдельно взятой стране, у которой проблемы и с идентификацией, и с социально-политическими традициями, и с экономикой? Получается, Франция, Америка могут не иметь вектора, а мы должны? Ф.Л.: Да, когда непонятно, куда все движется, вектор выдерживать трудно и даже бессмысленно. Но это касается положения страны относительно окружающего. Относительно самой себя понимание быть должно. Страна не может находиться в состоянии сиюминутного конъюнктурного реагирования на то, что происходит лишь здесь и сейчас. В этом смысле Путин смелый человек: возвращаясь во власть, он знал, что берет управление ситуацией, которую фактически не может контролировать.

"МН": Возможно, сам Путин оценивает ситуацию иначе...

Ф.Л.: Думаю, и Путин это понимает.

Пока была советская инерция, она, как ни странно, еще держала. Сейчас даже такие, казалось бы, базовые вещи как светский и многонациональный характер государства под вопросом. Со светскостью вдруг возникли сомнения: а хорошо ли это и не надо ли добавить духовности? Призывы "хватит кормить Кавказ!" - это не просто безответственность отдельных граждан. Мы перестаем быть империей, но мы не можем стать национальным государством.

Я.Л.: Формулировка национальной идеи и выработка вектора сегодня намного сложнее, чем 20-40 лет назад, когда в отдельной теплой комнате было можно создать тот микроклимат, который устраивал. Сегодня весь мир - проходной двор. И внешние эффекты воздействия одной страны на другую настолько значимы, что формирование любой национальной модели не может не учитывать глобальных факторов.

Проблема самоидентификации также с этим связана - надо оценивать себя в постоянно меняющемся контексте.

Из "Искры" разгорелся твиттер "МН": Аспект, который мы практически не затронули, - революция коммуникаций. Массы с гаджетами в руках. Новые технологии влияют на облик мира или их значимость преувеличена? Способствуют ли они расширению знаний или дебилизации людей?

Я.Л.: Возможность для множества людей в развивающихся странах выходить в интернет, узнавать, как живут в других странах, способствует все же не дебилизации, а именно расширению кругозора. Люди получают больше знаний, интеллектуальной свободы.

Ф.Л.: Мне кажется, находясь под впечатлением стремительного развития технологий, мы немного переоцениваем их реальную значимость. В 1905 и 1917 годах твиттера не было, а была газета "Искра" и газета "Правда". Результат был не менее эффективный. Сейчас эту инструментальную функцию выполняет твиттер. Но не он является причиной социальных потрясений. Гаджеты меняют жизнь, но не меняют сути процессов.

Мы живем в эпоху смены модели - западноевропейской модели государства благосостояния

В последние десятилетия в мире складывались так называемые глобальные дисбалансы

В 1905 и 1917 годах твиттера не было, а была газета "Искра" и газета "Правда". Результат был не менее эффективный

Мы находимся в состоянии транзита непонятно куда в мире, который находится в том же состоянии

Весь мир - хаос. Как страшно жить... Фото Cathal McNaughton/Reuters

Ярослав Лисоволик главный экономист, руководитель аналитического департамента "Дойче-банка Россия"

Федор Лукьянов главный редактор журнала "Россия в глобальной политике", председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике

Евросоюз. Исландия. Весь мир. РФ > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 24 декабря 2012 > № 720692 Федор Лукьянов


США. Россия > Образование, наука > forbes.ru, 24 декабря 2012 > № 720650 Федор Лукьянов

Россия и США: как геополитические вопросы решают с помощью сирот

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Итоги года в российско-американских отношениях: стремясь защитить суверенитет любой ценой, Кремль оказался перед угрозой морального поражения

В конце 2012 года российско-американские отношения переживают удивительный период. С точки зрения практических интересов все вполне благополучно. Трения по сирийскому вопросу и — шире — из-за событий на Ближнем Востоке, разногласия относительно противоракетной обороны, вялые препирательства из-за ставшего уже мифическим расширения НАТО — ничто из этого не тянет на фундаментальные противоречия. Там, где двусторонние связи касаются по-настоящему важной для одного из партнеров темы, как, например, афганский транзит, и Вашингтон, и Москва действуют аккуратно, стараясь обходить острые углы. Да и по вечной теме демократии и прав человека администрация Барака Обамы ведет себя намного сдержаннее, чем среднестатистическое американское руководство, учитывая перемены в российской внутриполитической атмосфере. Даже пресловутый закон Магнитского приняли не сам по себе, как первоначально предполагали его инициаторы, а в качестве размена для ликвидации поправки Джексона-Вэника, давно (и вполне справедливо) вызывавшей аллергию у Москвы.

Откуда же такой накал антиамериканской экзальтации, вспыхнувшей через пару недель после того, как российское руководство с явным облегчением поздравило победившего на выборах Обаму? 

Похоже, что решение ответить на закон Магнитского не симметрично, зеркально, как ожидалось («закон Бута» или «закон Ярошенко»), а использовав максимально чувствительную тему, да еще со щедрой инъекцией шовинизма, связано с желанием Кремля раз и навсегда поставить крест на использовании Соединенными Штатами российских внутренних тем в международном контексте.

Владимир Путин всегда придерживался классического подхода к международным отношениям. Он полагает, что принцип государственного суверенитета не может ставиться под сомнение, поскольку это — кроме прочих негативных последствий — ведет к расшатыванию системы. Стирание границы между внутренним и внешним подрывает структурную стабильность мира. С точки зрения российского президента, все происходящее в XXI веке доказывает пагубность либерального подхода, основанного на универсальности прав человека и, соответственно, праве вмешиваться в чужие внутренние дела во имя их защиты. Олицетворением такой логики выступают США. Благодаря своей политической философии и самоидентификации в качестве эталонной общественной системы они считают возможным и необходимым судить о положении в других странах, выносить приговор, а иногда и приводить его в исполнение военными средствами. Поскольку Соединенные Штаты являются сверхдержавой с широким спектром национальных интересов, морально-идеологический авторитет становится инструментом их реализации, одно от другого неотделимо. Так было всегда и сохранится до тех пор, пока Америка обладает статусом и ресурсами, которые позволяют ей осуществлять такое экстерриториальное применение собственных представлений о правильном поведении.

Москва в разные периоды по-разному реагировала на эту неизменную сущность США. Советский Союз, понятное дело, ее гневно отвергал, предлагая свою версию правильного поведения и, кстати, не гнушаясь ее навязывать, когда это возможно. Россия 1990-х годов де-факто признавала, что США выступают в качестве ментора и арбитра, хотя никогда с этим не соглашалась. Россия 2000-х резко полемизировала с Америкой по этим вопросам, отвергая критику и настаивая на том, что каждая страна сама определит траекторию своего движения к демократической цели. То есть цель не отрицалась, но путь к ней и применяемые средства считались суверенным правом. Россия 2010-х если еще не подошла к тому, чтобы перечеркнуть саму цель, то уж точно отказывается видеть США государством, имеющим хоть какие-то основания представлять себя моделью. Решительность ответа на закон Магнитского призвана показать, что внутриполитическая сфера должна быть целиком и полностью вынесена за рамки межгосударственной дискуссии.

Причин жесткости две. Первая — восприятие Путиным окружающего мира как чрезвычайно опасного и непредсказуемого. Глобализация и коммуникационная открытость стирают мембраны, раньше защищавшие государства от внешних воздействий, все негативные процессы вступают в резонанс и усиливают друг друга. Избежать этого полностью невозможно, президент России понимает, что изоляционизм в прошлом. Но тогда нужно хотя бы минимизировать влияние, залатать рвущиеся мембраны, превращая их в фильтры. По мнению Путина, политика крупных стран, прежде всего Соединенных Штатов, усугубляющих непредсказуемость готовностью везде вмешиваться, либо злонамеренна, либо безрассудна. И чтобы попытаться привести их в чувство, нужно резко ставить их на место.

Вторая причина — перемены, происходящие с Америкой. Осознание того, что страна больше не может тащить бремя гегемона, становится там все более явственным. Сначала казалось, что это отличительная черта Обамы как человека, относительно нетипичного в вашингтонских коридорах. Однако похоже, что такая мысль постепенно распространяется, равно как и идея о том, что США нужно делить груз управления процессами с теми, кто может взять часть на себя. Естественно, не против Америки, а в координации с ней. При этом те, кто разделяет американские ценности и принципы, то есть традиционные союзники, с практической точки зрения довольно бесполезны (Европа снизила амбиции и борется с глубоким кризисом). Так что опираться придется в основном не на тех, кто ментально близок, а на тех, кто способен внести вклад. Россия, какая бы она ни была, так расположена, что без ее содействия (или хотя бы отсутствия противодействия) решать задачи Соединенных Штатов почти невозможно.

Путин ощущает перемены в США и рассчитывает использовать их для того, чтобы изменить модель отношений. Сотрудничать готовы, но на равных и без малейших попыток каким-то образом влиять на наши внутренние процессы. Поэтому афганский транзит неприкосновенен, как бы ни ярились коммунисты и державники, а все, что имеет отношение к собственно российским делам, руки прочь в самой резкой форме. Любопытно, что на фейерверк демагогии, которым в декабрьские дни порадовали российские защитники детства, ответ из Вашингтона поступил весьма сдержанный. Сожаление, надежда, что решение неокончательное и даже предложение вернуться к ратифицированному совсем недавно соглашению по усыновлению, чтобы доработать его и устранить причины для прозвучавшей критики. Для российского президента это, скорее всего, станет подтверждением его правоты: если показать настоящую твердость, американцы это поймут и продолжат разговор. Та же ситуация, что и, например, с Сирией.

В оценке положения США и даже обстановки в мире Путин недалек от истины. Однако, сознательно отвергая всякие моральные компоненты (хотя именно в недавнем послании Путина теме нравственности и ценностей было отведено необычно большое место), российское руководство ставит себя в неудобное положение. Образ страны, которая для политической мести спекулирует на детях-сиротах, хуже, чем ярлык агрессора, который заработала Россия за войну с Грузией. Инструментализация тонкой и деликатной темы вызвала отторжение даже среди влиятельной части российского истеблишмента. Количество подтасовок и передергиваний в публичной риторике вышло за рамки допустимого даже для политической борьбы. Репутация России как солидной страны, которая выполняет подписанные соглашения, под вопросом. При этом действенного ответа на американский закон не получилось — кампания против усыновителей не нанесет Соединенным Штатам ущерба.

Нынешнее обострение не приведет к глубокому похолоданию между Россией и США, поскольку, повторю, объективно противоречия сейчас куда менее остры, чем раньше, а ментальные различия не новость. Проблема с происходящим одна — Кремль не там ищет источники угроз для будущего страны, о котором президент много говорит в последнее время. Увлекшись выравниванием статуса с Америкой, российское руководство жертвует при этом намного более важными вещами — моральным состоянием общества и его правящего класса. А это восстановить значительно сложнее, чем паритет суверенности с Соединенными Штатами. 

США. Россия > Образование, наука > forbes.ru, 24 декабря 2012 > № 720650 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 декабря 2012 > № 735258 Федор Лукьянов

Десять лет в тумане

Резюме: В ноябре 2002-го в свет вышел пилотный номер журнала «Россия в глобальной политике». Десять лет мы следили за тем, как очередная иллюзия развеивалась, отрезвляющая реальность хоронила надежды, а усугубляющийся хаос разрушал институциональный порядок прежней эпохи

Россия и США заверяют друг друга в приверженности общим целям и даже ценностям. В Афганистане под чутким руководством контртеррористической коалиции пробиваются ростки демократии. Арабское сообщество рассуждает о причинах застоя и отставания в развитии. Европейский союз готовится к рывку за мировым влиянием – расширение и углубление интеграции вступают в решающую фазу.

Когда это было? Всего десять лет назад. В ноябре 2002-го в свет вышел пилотный номер журнала «Россия в глобальной политике». Мир приходил в себя от шока, в который годом раньше его повергли атаки на Всемирный торговый центр и Пентагон годом раньше. Казалось, что наступает момент единения, второй шанс взамен того, который так и не использовали сразу после холодной войны. Новая страшная угроза сплотит всех во имя спокойствия и прогресса…

Десять лет мы следили за тем, как очередная иллюзия развеивалась, отрезвляющая реальность хоронила надежды, а усугубляющийся хаос разрушал институциональный порядок прежней эпохи. Юбилейный номер начинается c интервью патриарха европейской социологии Зигмунта Баумана, который констатирует, описывая состояние современного мира: «Изменение – единственная неизменность, а неопределенность – единственная определенность».

Мы не ставили целью подводить итоги десятилетия, но из описания происходящего это получается как будто само собой. Бурлит Ближний Восток, и это, с одной стороны, естественное продолжение того, что было десять лет назад, а с другой – никем почти не предвиденный выплеск энергии народов, долго пребывавших в инертном состоянии. Пётр Стегний полагает, что цикл активности продлится там еще несколько десятилетий, перекраивая ментальную и идеологическую карту. Андрей Бакланов считает, что исламисты, ставшие главным победителем «арабской весны», упустили возможность закрепить политическое доминирование и убедить людей в своей способности решать их проблемы. А Ринат Мухаметов доказывает, что путь ислама к демократии – совершенно естественный процесс, но она там будет собственная.

Десять лет назад мы писали о съезде Компартии Китая, на котором впервые случилась регулярная смена руководства. Теперь она произошла снова, но по сравнению с 2002 г. КНР привлекает кратно большее внимание и ощущает себя одновременно крупнейшим субъектом и объектом основных мировых процессов. Александр Ломанов анализирует итоги XVIII съезда, отмечая идейно-политическую борьбу в казавшемся еще недавно монолитном китайском руководстве. Роберт Росс критикует «поворот в Азию», декларированный Бараком Обамой, считая, что упор на военно-политическое сдерживание провоцирует Пекин. Десять лет назад еще считалось, что экономическая взаимозависимость Китая и Америки гарантирует их от геополитического соперничества, теперь в это мало кто верит. Игорь Зевелев рассматривает отношения Китая, Соединенных Штатов и России сквозь призму школ внешнеполитической мысли, господствующих в каждой из стран.

В 2002 году только набирала силу Шанхайская организация сотрудничества, в которой Россия и КНР выступали равноправными лидерами. Виталий Воробьев описывает нынешнее положение вещей, из которого следует, что баланс внутри форума резко сместился в сторону Пекина. Асад Дуррани обращается к Афганистану. Поздней осенью 2002-го представлялось, что до окончания операции западной коалиции остается немного, задачи успешно решаются. Спустя десять лет они по-прежнему не решены, а предстоящий уход оккупационных сил некоторые считают бегством. Автор уверен, что именно ШОС под силу внести решающий вклад в урегулирование.

Афганская тема стала поводом для появления американских военных баз в Центральной Азии – в начале минувшего десятилетия договоренность об этом считалась предвестием по-настоящему глубокого взаимопонимания США и России. Сейчас это предмет непрекращающихся препирательств с участием государств региона. Валентин Богатырев излагает взгляд из Бишкека, продолжая серию наших публикаций, посвященных тому, как страны – союзницы Москвы оценивают ОДКБ. Из того же цикла – статья Сергея Минасяна, который объясняет, в чем ценность альянса для Армении.

Свежая тема – будущее азиатской части России. Десять лет назад политика Москвы, несмотря на декларации о многополярности, почти полностью оставалась западоцентричной. Сегодня обращенность на Восток становится насущной необходимостью с точки зрения как внешней, так и внутренней политики. Владислав Иноземцев, Илья Пономарев и Владимир Рыжков излагают свой проект развития Сибири, в основе которого реиндустриализация этой огромной территории. Тимофей Бордачёв и Олег Барабанов выражают сомнения в реалистичности подобного подхода, предлагая прежде всего использовать сельскохозяйственный, транспортный, водный потенциал, который будет востребован соседями.

В следующем номере – материалы конференции о силе в XXI веке, прошедшей в декабре и приуроченной к 10-летию журнала и 20-летию нашего учредителя – Совета по внешней и оборонной политике. А также много всего другого, обращенного в будущее.

Наши первые десять лет совпали с периодом нарастающей глобальной неопределенности, сквозь которую мы старались провести наших читателей, по мере сил рассеивая сгущающуюся завесу тумана над грядущим. Надеемся, что второе десятилетие журнала станет временем, когда мир и Россия найдут торную дорогу прогресса, а мы подробно расскажем, куда она ведет.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 декабря 2012 > № 735258 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > dw.de, 22 ноября 2012 > № 694260 Федор Лукьянов

Федор Лукьянов: Ни власти, ни общество в России не готовы к будущему

Постсоветская модель развития России исчерпала себя, а новую не предлагают ни власти страны, ни их оппоненты. Об этом заявил в интервью DW главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов.

Попытки Москвы закрепить то, что было достигнуто Россией в 2000-е годы, не принесут желаемого результата, а прежняя, постсоветская модель развития страны исчерпала себя. Такое мнение высказал в интервью корреспонденту DW главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов. В среду, 21 ноября, российский политолог участвовал в публичной дискуссии "Россия и Запад: друзья или враги?", которую совместно организовали DW и Школа управления Hertie (Hertie School of Governance).

DW: Считаете ли вы переизбрание Владимира Путина на должность президента РФ поворотным пунктом в негативном развитии России?

Федор Лукьянов: В России все развивается циклично, и тут непонятно, что - причина, а что - следствие: избрание Путина является следствием определенной растерянности в обществе относительно дальнейшего пути развития, или, наоборот, нынешняя ситуация - следствие его избрания? Я бы сказал, что первое. Потому, что в России исчерпалась прежняя - условно скажем: постсоветская - модель развития, но пока не понятно, какой будет новая.

Новое время Путина - это период рефлексии в попытках закрепить то, что было достигнуто в 2000-е годы. Но сделать это все равно не получится, потому что ситуация изменилась, и даже сам Путин, по-моему, это понимает. Однако никаких идей ни власть, ни оппозиция не выдвигают, поэтому и наступила такая пауза. Я не сказал бы, что это поворот к худшему. Это очередная фаза, которая тоже будет конечной.

- Характеризует ли социальный климат в России история с панк-группой Pussy Riot и, к примеру, фраза о "чучеле еврея", сказанная Путиным на встрече с канцлером ФРГ Ангелой Меркель?

- Это были крайне неудачные слова Путина, тут трудно спорить. Он пытается находить аргументы и находит неудачные. Зря он это сказал. Что касается самой истории с Pussy Riot - притом, что приговор несоразмерно жесткий, - то она, на мой взгляд, чудовищно раздута. И то, что в Германии, да и на всем Западе, это превратилось чуть ли не в главное событие, свидетельствует о том, что никто ничего не понимает. И в России очень много растерянности, да и на Западе вместо того, чтобы смотреть на существенные вещи, цепляются за такой шоу-бизнес, который сейчас все охватывает.

На мой взгляд, то, что происходит у нас и с Pussy Riot, и с другими аспектами развития, - это довольно неуклюжие попытки найти, нащупать новые рамки для жизни общества. В реальности общество столь же не готово к будущему, сколько и власть. В этом кроется проблема. И те реальные вызовы, которые неизбежно встанут перед жителями России, последними еще не осознаны.

Например, подъем православия то ли как государственной идеологии, то ли как мощного общественного течения, который много обсуждают на Западе, - это попытка очень многих людей найти хоть какую-то опору. Потому что они всё потеряли и ничего нового не приобрели. Но думаю, что ничего из этой попытки не выйдет: страна у нас в принципе не православная и по-прежнему не верующая. Это довольно объяснимая попытка, хотя она и имеет довольно непривлекательные формы.

- Какие точки напряжения существуют сегодня в отношениях России с Западом? Ведь сейчас идет процесс охлаждения этих отношений...

- Процесс идет двоякий. С одной стороны, идет охлаждение политических отношений, поскольку Россия все более явственно отказывается не то что следовать, но даже признавать наличие норм и принципов, которые в 90-е годы считались само собой разумеющимся. Это отличается от того, что было раньше, потому что раньше Россия все время конфликтовала, но доказывала, что она идет к той же цели, но нам требуется время, и так далее. А сейчас в России просто говорят: нам эта модель не нужна, да и кто сказал, что ваша модель - правильная?

Это связано как с изменениями внутри страны, так и с изменениями извне. То, что происходит с Евросоюзом, что происходит на мировой арене, - это катастрофический процесс распада всех институтов, который мы наблюдаем повсюду. А все конкретные точки напряжения - это следствие этого процесса. Мне кажется, что российская позиция в мире скорее оборонительная. Она продиктована попытками не допустить воздействия внешней турбулентности на внутренние процессы. Это совсем не то, что было пять-шесть лет назад. Это - защитная реакция, и она - от страха. Другое дело, что раньше реактивной была только Россия, а сейчас реактивными стали все, в том числе Соединенные Штаты.

- Каков ваш прогноз места России в Европе в последующие десять лет?

- Прогнозов формулировать не буду, потому что это бессмысленно. Если мы проанализируем последние 25-30 лет, то ни одно крупное международное событие, переломившее тренд, не было предсказано заранее, начиная от конца коммунизма в Европе и заканчивая "арабской весной". Мы живем в то время, когда заниматься прогнозами - значит пятнать свою репутацию.

Беседовал Александр Сосновский, Берлин

Россия > Внешэкономсвязи, политика > dw.de, 22 ноября 2012 > № 694260 Федор Лукьянов


Евросоюз. Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 28 октября 2012 > № 735501 Федор Лукьянов

От распада до кризиса и обратно

Резюме: Лауреатом Нобелевской премии мира за 2012 г. стал Евросоюз, что обрадовало одних, вызвало недоумение у других, а третьим напомнило о зловещем предзнаменовании 22-летней давности.

Лауреатом Нобелевской премии мира за 2012 г. стал Евросоюз, что обрадовало одних, вызвало недоумение у других, а третьим напомнило о зловещем предзнаменовании 22-летней давности. В 1990 г. высокой награды удостоился советский лидер Михаил Горбачёв за вклад в мирное окончание холодной войны и реформирование СССР. К этому моменту перестройка уже катилась к закату, сам ее инициатор отчаянно боролся за власть, а оптимизм второй половины восьмидесятых сменился предчувствием рокового финала. Он и наступил буквально через несколько недель после того, как Горбачёв произнес свою Нобелевскую речь в мае 1991-го. ЕС пока не предрекают аналогичную судьбу, но энтузиазм по поводу проекта давно сменился тревогой за его будущее.

Иван Крастев проводит параллели между падением Советского Союза и нынешним кризисом Европейского союза, указывая на то, что при всех различиях дезинтеграция всегда имеет общую политическую логику. И один из ее компонентов – отказ поверить в то, что фатальный сценарий возможен. Александр Габуев подробно разбирает, как советский крах и европейский упадок анализируют в Китае – стране, которую многие сейчас считают главным победителем в холодной войне. О некоторых причинах распада СССР напоминает Сергей Караганов – мощная держава пала жертвой структурной милитаризации против придуманных (в значительной части) угроз. Автор подчеркивает необходимость эффективных вооруженных сил для современной России, но предостерегает от повторения печального опыта Советской власти.

Военно-идеологическое противостояние прошлых десятилетий неповторимо, однако некоторые приемы того времени возрождаются в новых формах. Аарон Фридберг рассматривает нынешнее состояние американо-китайских отношений, которые все больше напоминают классическое сдерживание. Павел Салин размышляет, какие возможности открываются в связи с этим перед Россией – крупной страной, представленной в АТР, но не являющейся там ведущей силой.

Благодаря ядерному оружию великодержавная конкуренция в XXI веке вряд ли примет характер тотального военизированного противостояния (об этом тоже пишет Караганов), но во всех прочих формах она продолжается и обостряется. Джонатан Каверли и Этан Кэпштейн сетуют, что Соединенные Штаты утрачивают лидирующие позиции на мировом рынке вооружений, увлекшись слишком сложными системами и забыв об интересах партнеров. Константин Макиенко полагает, что алармизм американских специалистов явно преувеличен – в распоряжении Вашингтона хватает самых разных рычагов, прежде всего политических, для того чтобы обеспечивать свое первенство.

Впрочем, справедливо то, что потенциальные клиенты традиционных лидеров ведут себя все более независимо и не склонны поддаваться давлению. Специальный раздел журнала посвящен популярной аббревиатуре БРИКС – формату, суть которого никто не может четко сформулировать, но его присутствие на международной арене все заметнее. Наши авторы рассматривают состояние каждой из стран, составляющих эту группу. Джулия Свейг называет Бразилию новым глобальным игроком, но отмечает, что она еще сама не определила реалистичный спектр своих интересов и возможностей. Сергей Дубинин пишет о сильных и слабых сторонах российской экономики, приходя к выводу, что она по-прежнему уязвима перед внешними факторами и не использует своего потенциала полностью. Пратап Бхану Мехта полагает, что Индия забуксовала, виной чему неэффективность госаппарата и системы управления в целом. Сальваторе Бабонес призывает спокойно смотреть на рост Китая – по его мнению, эта страна близка к исчерпанию модели форсированного развития и скоро перейдет в категорию «обычных». Вячеслав Никонов описывает преимущества и недостатки Южной Африки – новичка в этой группе, который активно стремится наверстать свое отставание от активно растущих держав.

Рейн Мюллерсон останавливается на роли государства в современном мире. С его точки зрения, несмотря на многочисленные прогнозы об утрате им значимости, только оно способно вывести глобальное сообщество из тупика, в который завело доминирование неограниченного рынка. Эмиль Паин и Мария Суслова также рассуждают о государстве, но в ином контексте – каким должно быть современное устройство, чтобы ответить на все более неоднородное в культурном плане общество. О своеобразном эксперименте в области государственного строительства пишет Константин Косачев. Грузия, по его мнению, попыталась воплотить в жизнь модель, при которой внутреннее состояние страны менее важно, чем образ, создаваемый для внешнего пользования. Армаз Ахвеледиани продолжает эту тему, подчеркивая ответственность общества в период политических сломов.

В следующем номере мы проанализируем итоги президентских выборов в США, продолжим тему взаимоотношений с Китаем, поговорим о ценностях и о некоторых прогнозах на будущее.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Евросоюз. Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 28 октября 2012 > № 735501 Федор Лукьянов


Израиль. Иран. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 октября 2012 > № 674433 Федор Лукьянов

Что узнает Москва после удара Израиля по Ирану

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Как демократизация международной системы превращает Россию в Запад

Попробуем заглянуть в недалекое и вполне вероятное будущее.

Весной 2013 года Израиль наносит серию бомбовых ударов по ядерным объектам Ирана. Конфронтация Израиля и Ирана завершается неожиданно — ничем. Вопреки паническим прогнозам, атака не ввергает мир в глобальный конфликт, хотя серия ответных терактов по всему Ближнему Востоку уносит немало жизней. Но и цель не достигнута — Тегеран в результате нападения понес некритический ущерб и восстанавливает свой потенциал.

На этом фоне Бразилия, Турция и ЮАР на очередной Обзорной конференции по Договору о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) выступают с сенсационным совместным заявлением, требуя пересмотра ДНЯО и отказа от дискриминационного положения, при котором пять стран (США, Россия, Китай, Великобритания и Франция) в 1967 году присвоили себе право на обладание оружием, другим же это запрещено. Мятежников решительно поддерживает Индия — страна, ДНЯО не подписавшая и ставшая ядерной «незаконно», то есть в обход документа. Экс-президент Бразилии Лула, выступающий от имени ревизионистов в ранге спецпредставителя, произносит яркую речь: дискриминационный, устаревший и явно лицемерный договор приводит к попранию всех принципов равноправия в международных отношениях. Ситуация поражает своим цинизмом — страна, незаконно (в понятиях ДНЯО) обладающая ядерным оружием (Израиль), наносит удар по другой стране, чтобы не позволить ей обрести тот же статус. А инициаторы ДНЯО этому не препятствуют, некоторые даже ее поощряют.

Большинство остальных ораторов, представляющих средние и небольшие страны, солидаризируются с «тройкой», требуя немедленно начать обсуждение новых принципов Договора. Представители пятерки государств, «законно» обладающих ядерным оружием, собираются на экстренное совещание, ошарашенные всеобщим напором…

Пока подобный сценарий выглядит фантастическим, но недовольство ядерным неравноправием — настроение все более распространенное в мире. После окончания холодной войны вопрос о реформе основных мировых институтов с тем, чтобы они учитывали изменившуюся расстановку сил, ставился много раз. В первую очередь речь идет, конечно, о Совете безопасности ООН, постоянные члены которого обладают правом вето как победители в мировом конфликте, завершившемся почти 70 лет назад, в совершенно иную историческую эпоху.

Однако реформа СБ невозможна по двум причинам. Во-первых, когда состав управляющих органов международной системы определяется в результате большой войны (победитель получает все), нет проблемы критериев отбора. Если такого конфликта, как сейчас, нет, вопрос критериев неразрешим, непонятно, по какому принципу та или иная страна должна стать постоянным членом — размер экономики, население, лидирующие позиции в регионе, военная мощь… Во-вторых, изменение состава СБ ООН возможно только в случае согласия нынешних постоянных членов, а они добровольно не поделятся привилегиями с кем-то еще. Просто потому, что так не бывает.

Но это не отменяет того факта, что узаконенное неравноправие вызывает все больше нареканий. Права самопровозглашенных лидеров тем более сомнительны, что они не выполняют функций по управлению мировой системой и урегулированию конфликтов. Совет безопасности либо бездействует, либо пребывает в клинче, либо принимает решения, основанные на размене эгоистических интересов «крупняка», прежде всего России и США. А обстановка на планете все менее предсказуемая и все более опасная.

Российские дипломаты и ученые часто говорят о том, что в XXI веке происходит демократизация международных отношений — их участники больше не хотят терпеть никакой гегемонии. Это действительно так: блоковая дисциплина прежней эпохи давно не работает, а страны, прежде подчинявшиеся грандам, ведут себя все более независимо. Но относится это не только к Америке (которую имеют в виду отечественные авторы), а ко всем державам, обладающим специальными льготами, в том числе и к России.

Сегодня Москва находится в странном положении. Она высказывает точку зрения, преимущественно не совпадающую с западной, и постоянно это подчеркивает, но не готова предлагать альтернативу или претендовать на лидерство в этом качестве. В итоге Россия предпочитает договариваться с Западом, а не бросать ему полноценный вызов. Хотя свои договорные позиции она строит как раз на том, что сама Западом не является и стоит на страже интересов тех, кого раньше называли «третьим миром».

Парадокс в том, что в случае прорыва к настоящему «равноправию» в мире, когда слово возьмет реальное большинство, оно не будет воспринимать Россию как своего ходатая, и Москва наверняка окажется в лагере меньшинства, «узурпировавшего» власть. То есть с тем самым Западом, от которого сейчас старательно отмежевывается.

Израиль. Иран. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 октября 2012 > № 674433 Федор Лукьянов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 сентября 2012 > № 735509 Федор Лукьянов

Неопределенность в теории и на практике

Резюме: Слово, которое наиболее емко характеризует происходящее в мире, – «неопределенность».

Слово, которое наиболее емко характеризует происходящее в мире, – «неопределенность». И дело не только в скорости и обилии событий, хотя и по этим показателям ситуация не имеет аналогов. Международная среда переживает качественные изменения, ставя под сомнение классические методы анализа. Они как минимум требуют совершенствования, если не кардинального обновления.

Ульрих Бек призывает к принципиально новому взгляду – методологический национализм, на котором базируется современное изучение общественных процессов, не соответствует реалиям глобального мира. Евгений Гонтмахер и Никита Загладин утверждают, что исчерпалась сама парадигма, заданная эпохой Просвещения, – и снова причина в неравномерности и нелинейности явлений глобализации. Генри Киссинджер в поисках ответа на сегодняшние вопросы, напротив, обращается к наследию классиков консерватизма, однако и он признает, что привычное мировоззренческое деление на реалистов и идеалистов устарело.

Главный вопрос, с которым сталкивается и исследователь международных отношений, и их непосредственный участник, касается роли и содержания фактора силы в мировой политике. Хотя никто не отменял и не отменит военную мощь, информационное общество выдвигает на передний план и другие инструменты. Константин Косачев обращается к понятию «мягкой силы», которая считается все более важным элементом успеха любого государства на глобальной арене, и анализирует российский ресурс в этой сфере. Опыт Пекина по наращиванию «мягкой силы» описывают Ольга Борох и Александр Ломанов – с середины прошлого десятилетия КНР прилагает целенаправленные усилия для распространения китайского видения по всему миру. Примером тому может служить статья Сюн Гуанкая – автор, затрагивая многогранную проблему отношений в треугольнике Китай–США–Россия, ненавязчиво продвигает китайское представление о гармонии в международных делах.

Лидером в области «мягкой силы» всегда считалась Европа, которая призывала идти за собой, ссылалась на рецепт собственного успеха. Сейчас Европейский союз едва ли в состоянии предложить себя в качестве образца для подражания. Констанца Штельценмюллер фантазирует о том, какой может стать единая Европа через 10 лет, обобщая предположения в трех сценариях – от умеренно безнадежного до относительно оптимистического. Себастьян Маллаби прямо заявляет, что судьбы Старого Света зависит исключительно от Берлина.

У Америки свой букет проблем, особняком среди них – Иран и Афганистан. Кеннет Уолтц, вступая в полемику с большинством специалистов, доказывает, что обретение Ираном ядерного оружия укротит страсти и обеспечит стабильность на Ближнем Востоке. Джон Подеста и Стивен Хэдли размышляют над тем, как уйти из Афганистана, чтобы, с одной стороны, сохранить там свое присутствие, с другой – обеспечить внутреннее спокойствие. Вероятность достижения стабильности обратно пропорциональна степени внешнего, прежде всего американского участия, полагает Иван Сафранчук. Афганцам надо дать возможность самим установить баланс сил у себя дома. Махмуд Сохейл сетует, что официальный Исламабад не способен вести тонкую и дальновидную игру в Афганистане.

При неблагоприятном сценарии эта страна может превратиться в источник террористической и экстремистской угрозы для всей Центральной Азии, а через нее и России. Основная структура, которая обязана противостоять дестабилизации – Организация Договора коллективной безопасности, – остается ограниченно дееспособной. Аркадий Дубнов пытается понять, есть ли вообще шанс консолидировать ОДКБ на какой-либо идейно-политической основе, приемлемой для всех стран-участниц. Рафик Сайфулин объясняет недавнюю приостановку членства Узбекистана неверием в потенциал ОДКБ, однако выступает за укрепление связей на двусторонней основе. Мурат Лаумулин подчеркивает важность организации, но признает наличие трудностей с выстраиванием эффективной работы. Анатолий Адамишин вспоминает события в Центральной Азии начала 1990-х гг., когда Москва возглавила усилия по прекращению жестокого междоусобного противостояния в Таджикистане. Многие угрозы того времени актуальны и теперь. Так, в середине позапрошлого десятилетия борьба за власть в Афганистане катализировала нестабильность в соседних государствах, ситуация может повториться.

Марк Катц проводит неожиданную параллель. Так же, как вторжение СССР в Афганистан в 1979 г. свело на нет политические успехи Кремля на Ближнем Востоке в предшествующие десятилетия, так и поддержка Россией сирийского режима Башара Асада подрывает то немалое, чего достиг в этой части мира Владимир Путин. Руслан Курбанов размышляет, может ли «весна» начаться в самой консервативной державе Ближнего Востока – Саудовской Аравии. А Геворг Мирзаян разбирает события в Египте, в политическом устройстве наиболее населенной и потенциально крайне влиятельной страны арабского мира происходит тектонический сдвиг.

В следующем номере мы обратимся к состоянию БРИКС, снова взглянем на политику Азиатско-Тихоокеанского региона, привлекающего все больше внимания, затронем проблемы национализма и другие темы.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 сентября 2012 > № 735509 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июня 2012 > № 735547 Федор Лукьянов

Внешняя политика: конец единогласия?

Резюме: Политический сезон 2011/2012 стал для России временем перемен.

Политический сезон 2011/2012 стал для России временем перемен. Передача власти внутри страны – кулуарное решение о «рокировке», парламентские, а затем президентские выборы – привели к быстрому росту общественной активности. Потрясений не случилось, но очевидно, что и возврата к статус-кво уже не будет. На международной арене возвращение Владимира Путина вызвало настороженность, между тем общая ситуация продолжает ухудшаться – один кризис следует за другим, попытки их разрешения, как правило, только усугубляют положение.

Российская внешняя политика опирается на консенсус в обществе и политическом классе. Но едва ли подобное положение вечно. Пробуждение социальной энергии показало, что общество становится более зрелым и следование единой партийной линии его больше не устраивает. Универсальный внешнеполитический курс на «возрождение вообще» и на укрепление престижа, который характеризовал предыдущее президентство Путина, не охватывает весь спектр существующих интересов. Скорее всего, начнет формироваться запрос на адресную и расчетливую внешнюю политику, ориентированную на достижение конкретных целей. Но формулирование этих целей не будет опираться на столь же твердое совпадение взглядов, как раньше. В этом номере мы делаем первую попытку понять, какие факторы, идеи и интересы могут влиять на переосмысление внешнеполитической повестки дня.

Татьяна Романова предлагает использовать для анализа меняющейся российской реальности относительно новый теоретический инструмент – концепцию неоклассического реализма, который сочетает структурные принципы реализма с учетом интересов и восприятий внутри международных акторов. Андрей Цыганков также призывает не игнорировать серьезные различия во взглядах, которые всегда присутствовали в российской политике, даже в наиболее антидемократические времена. Автор отвергает популярную на Западе идею о том, что России присуща неизбывная тяга к экспансионизму. Николай Спасский раздумывает над проблемой цивилизационного выбора: какие ориентиры есть у современной России и почему, оставаясь европейской по культуре, страна сейчас должна брать пример не с Европы, а с Азии. Михаил Виноградов замечает, что до сих пор российский правящий класс за пределами профильных ведомств (МИД, соответствующие подразделения администрации и аппарата правительства, комитеты палат парламента и т.п.) проявлял мало интереса к внешней политике. Однако углубляющаяся вовлеченность России в глобальные процессы заставляет элиту обращать на них внимание, в то время как понимание оставляет желать лучшего.

Либеральный взгляд на то, какой следует быть российской политике, предлагают Борис Козловский и Павел Лукин. Они полагают, что Москва не избавилась от советских инстинктов, абсурдных и контрпродуктивных в XXI веке. Авторы не видят иного пути, кроме тесного сотрудничества с ведущими западными странами, что требует решительного отречения от наследия СССР. Борис Кагарлицкий рассматривает состояние дел с левых позиций и, напротив, считает образцом для подражания советский опыт – выдвижение масштабной идеологической альтернативы существующему миропорядку и демонтаж всех существующих институтов. При этом, правда, он сам признает, что конкретной программы достижения этой грандиозной цели нет. Михаил Ремизов формулирует геополитические воззрения русских националистов – политической силы, присутствие которой на российской сцене становится постепенно все более заметным. Ринат Мухаметов описывает настроения и предпочтения российских мусульман – достаточно многочисленного и сплоченного сообщества, голос которого пока редко звучит во внешнеполитической дискуссии. Между тем именно сейчас их мнение может оказаться значимым – Москва впервые оказалась в состоянии конфронтации практически со всем арабским миром из-за своей позиции по сирийскому вопросу.

Иван Данилин размышляет, какая внешняя политика способствовала бы инновационному развитию страны. Помимо предсказуемого вывода о необходимости избегать даже риторической конфронтации с ведущими развитыми державами, автор приходит и к необычному умозаключению, которое роднит его с левыми. Для модернизационного успеха России нужна большая идея, которая привлечет партнеров и компенсирует технологическое отставание. Василий Кашин рассматривает интересы оборонно-промышленного комплекса и выясняет, что для этой отрасли нынешний курс Москвы практически оптимален.

Естественно, подборка статей не исчерпывает спектра возможных мнений и интересов. Например, отдельно не представлена позиция Русской православной церкви, а она более чем важный игрок. Отсутствует полноценный консервативный взгляд, а также анализ пожеланий соотечественников за рубежом – чего они на самом деле ждут от Москвы. Особый интерес представляют точки зрения регионов – сколь сильно отличаются приоритеты жителей Дальнего Востока и европейской части страны, арктических регионов и Северного Кавказа. Вообще для понимания общественных настроений и динамики развития полезно провести серьезное социологическое исследование об отношении россиян к внешней политике и окружающему миру. К этим темам мы намерены обращаться в следующих номерах.

Не все из перечисленных интересов равновесны, и не все они превратятся в реальный фактор воздействия на внешнюю политику, но некоторые – наверняка. Российскому руководству придется учитывать гораздо больше мнений. Вообще по мере демократизации России ее внешняя политика будет усложняться, а предсказуемость действий снижаться.

Кроме этой темы в текущем номере – подборка статей по различным аспектам американской политики. Мартин Индик, Кеннет Либерталь, Майкл О’Хэнлон оценивают первый срок Барака Обамы. Генерал Реймонд Одиерно намечает направления деятельности Армии США, а Родерик Макфаркуар рассматривает влияние изменений в Азии на курс Соединенных Штатов и России. Нил Деграссе Тайсон призывает Вашингтон вернуть приоритетный статус космическим исследованиям, которые могут стать локомотивом как технологического, так и геополитического успеха. Кевин Райан и Симон Сараджян напоминают о достижениях российско-американского сотрудничества в космосе и предлагают применить этот опыт для решения проблемы противоракетной обороны.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июня 2012 > № 735547 Федор Лукьянов


Евросоюз > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 20 июня 2012 > № 575363 Федор Лукьянов

Европа: не учите меня жить

У ЕС нет ни стратегии действий, ни желания смотреть правде в глаза

Федор Лукьянов

Европа, которая давно говорит о необходимости вернуть себе позиции значимого игрока на мировой арене, близка к искомой цели. На саммите «большой двадцатки» в Мексике говорят почти исключительно о Европейском союзе. Правда, тональность не радует европейцев. США и ведущие азиатские государства критикуют неспособность Евросоюза справиться с финансовым кризисом, от которого трясет весь мир. Президент Южной Кореи Ли Мен Бак высказался более чем определенно: Европа обязана принять все меры, сколь болезненными и тяжелыми они бы ни были. Сеул знает, о чем говорит, — южнокорейцы привыкли затягивать пояса до предела и считают это нормальным. В 1998 году, во время азиатского финансового кризиса, они по призыву государства несли сдавать все свои ценные вещи, лишь бы правительство справилось с долгами.

Впрочем, европейцы к такому не готовы — ни к резкому снижению уровня жизни, ни к критике с чьей-либо стороны. Глава Еврокомиссии Жозе Мануэл Баррозу и вовсе сорвался на пресс-конференции: «Мы сюда приехали не для того, чтобы выслушивать поучения — ни по вопросу демократии, ни о том, какую вести экономическую политику». И вообще, — напомнил он, — кризис начался не в Европе, а в США. Буквально те же слова обычно звучат из уст российских руководителей, причем европейцы на них всегда реагируют одинаково — не надо, мол, перекладывать свою вину на других

Самого мрачного сценария Евросоюз пока избежал. Если бы на повторных греческих выборах в минувшее воскресенье победили левые популисты из партии СИРИЗА, встреча в Мексике превратилась бы в похороны евро. Но голосование дает шанс на формирование правительства, которое продолжит выполнять меморандум с ЕС и МВФ и проводить программу драконовской экономии. Это значит, что банкротства Афин в начале июля, когда наступает срок очередных платежей, удастся избежать, а радикальные меры по трансформации зоны евро, которые стали бы в этом случае неотвратимы, принимать не обязательно. То есть дискуссия о путях выхода из кризиса продолжится в относительно рутинном, а не пожарном режиме.

Можно было бы порадоваться. Но за два с лишним года с тех пор, как греческая долговая катастрофа из скрытой превратилась в явную, об историческом прорыве объявляли не менее десятка раз. Ситуация при этом последовательно ухудшалась, и через пару месяцев, а то и недель после каждого торжественного объявления о разрешении кризиса приходилось возвращаться к тем же проблемам, но в более острой форме.

Развитие событий в ближайшие месяцы предсказуемо. Греческие партии, которые после выборов в начале мая попали под жесткий психологический прессинг всей Европы, сформируют «кабинет национального спасения» с одной задачей — получить дальнейшую помощь для возврата долгов тем, кто помогает. Греческая экономика уже в нокауте, и продолжение программы оздоровления не дает оснований ожидать, что она поднимется. Условия, правда, могут-таки смягчить, хотя пока ведущие германские руководители — и канцлер Меркель, и министр финансов Шойбле — утверждают, что о пересмотре порядка финансирования речи быть не может. Однако греческому правительству, скорее всего, удастся добиться послаблений — слишком велика радость Старого Света в связи с «правильным» голосованием, к тому же новые власти Франции (социалисты в минувшее воскресенье завоевали абсолютное большинство в Национальном собрании) вообще настаивают на приоритете мер по стимулированию экономического роста, а не сокращения расходов.

Однако кардинально ничего не изменится. Смягчение не изменит сути политики. Новый правительственный кризис в Греции — вопрос времени. Результаты выборов отражают не поддержку проводимого «ответственного» курса, а отчаяние избирателей, которые боятся полного краха и снова предпочитают иллюзию того, что проблемы решаются. Все партии, включая победившую «Новую демократию», понимают, что продолжение нынешней политики приведет к обвальному падению рейтингов, то есть всякий, кто берется за формирование кабинета, обрекает себя на поражение в следующий раз. При этом все партии, включая громогласно оппозиционную СИРИЗА, чуть было не занявшую первое место, отдают себе отчет в том, что и альтернативы нет. Левые на деле не готовы взять на себя ответственность за выход из зоны евро и делают вид, что возможны иные варианты при сохранении нынешнего статуса Греции. В общем, ни мира, ни войны. Проблема страны носит не экономический характер — атмосфера безнадежности и ощущение замкнутого круга куда опаснее.

Греция, впрочем, не единственная и, похоже, уже не главная проблема ЕС. Необходимость выделения срочной помощи Испании на поддержку ее банковской системы подверглась резкой критике на саммите «двадцатки» как пример несвоевременных и непродуманных действий. Реакция Баррозу в стиле «не учите меня жить», равно как и уклончивые высказывания канцлера Германии Ангелы Меркель показывают, что стратегии действий у ЕС нет. Точнее, отсутствует желание посмотреть правде в глаза. И греческое голосование станет очередной отсрочкой по-настоящему серьезного кризиса, от которого уже не удастся отговориться политическими заявлениями.

Евросоюз > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 20 июня 2012 > № 575363 Федор Лукьянов


Сирия > Армия, полиция > mn.ru, 13 июня 2012 > № 571422 Федор Лукьянов

Дейтон для Сирии?

Полномасштабная операция по ливийскому сценарию маловероятна

Федор Лукьянов

События в Сирии перешли в новую стадию — война, по сути, возобновилась. Кто несет большую ответственность, уже неважно, обострение добавляет аргументов сторонникам силового вмешательства и выбивает почву из-под ног приверженцев дипломатического процесса. Полномасштабная операция по ливийскому сценарию маловероятна — резолюции Совбеза ООН воспрепятствует Россия, а воевать без санкции желающих пока не наблюдается, несмотря на воинственные заявления западных и арабских политиков. Поэтому возможны два сценария.

Первый — мощное наращивание внешней помощи сирийской оппозиции, с тем чтобы она одержала военную победу. Для этого потребуется признание Сирийского национального совета в качестве единственного легитимного органа власти. В марте прошлого года Франция, а затем Катар признали таковым Переходный национальный совет в Ливии, что позволило неограниченно снабжать повстанцев и оказывать им любую поддержку. На практике это означает эскалацию гражданской войны, которая может длиться долго, — в Ливии решающим фактором были авианалеты НАТО, а не действия противников Каддафи. К тому же сирийская армия, даже ослабленная дезертирством, качественно сильнее ливийской, в том числе по техническому оснащению, а Асад по-прежнему пользуется немалой поддержкой в стране.

Второй — международная политико-дипломатическая операция по созданию новой модели управления Сирией. В качестве примера чаще всего приводят йеменский сценарий — отставку президента Али Абдаллы Салеха в обмен на гарантии неприкосновенности. Но даже если Башар Асад на это согласится, на что пока не похоже, так просто сирийский кризис не разрешить. Сирия — страна намного более сложная по составу, главной задачей будет обеспечение безопасности не Асада и его сподвижников, а религиозных и этнических меньшинств, которые скорее всего станут объектом мести в случае прихода к власти суннитского большинства.

Наиболее близким аналогом того, что потребуется в Сирии, может служить Дейтонский договор, которым в декабре 1995 года завершилась трехлетняя боснийская война. Сегодня это соглашение обычно критикуют за то, что оно не решило политических проблем, а Босния и Герцеговина и поныне остается искусственным образованием, существующим, по сути, в режиме протектората. Критика во многом справедлива, но 17 лет назад предложенный план «кантонизации» под международным контролем позволил остановить жестокую междоусобицу, которая приводила в ужас всю Европу.

Боснийское урегулирование стало переходным случаем. Это была первая крупная миротворческая акция после окончания биполярной конфронтации, то есть в отсутствие глобального баланса сил и идеологий. Начиная с Боснии, сформировалась модель, согласно которой умиротворение локального либо междоусобного конфликта означало не поиск компромисса между сторонами, как прежде (например, на Кипре), а принуждение одной из сторон к определенному решению, одобряемому внешними силами, точнее Западом. В югославских войнах сразу был определен главный обвиняемый — сербы. К ним и применялись меры принуждения. Правда, в боснийском случае этот подход еще только формулировался, поэтому задействовались и классические дипломатические инструменты. А Слободан Милошевич, несмотря на резко негативное к нему отношение, стал равноправным участником переговоров, и с Белградом вели длительный торг, хотя и с демонстративным применением авиации НАТО против сербских подразделений.

Четыре года спустя в Косово подход был уже другим — с сербской стороной разговаривали методом ультиматумов, НАТО открыто воевало на стороне Освободительной армии Косово, переговоры велись исключительно о капитуляции. Кстати, непосредственным поводом к войне стала тогда резня в селе Рачак, ответственность за которую возложили на Югославскую народную армию, хотя впоследствии звучали сомнения в непредвзятости проведенных расследований. Происходящие в сирийских городах массовые убийства мирных жителей, расследовать которые в условиях информационной войны невозможно, заставляют вспомнить о событиях 1999 года.

В отличие от Дейтонского соглашения, которым завершилась война в Боснии, гипотетический «сирийский дейтон» имеет шанс стать более сбалансированным. В середине 1990-х Россия не играла заметной роли — страна с трудом выбиралась из глубочайшего кризиса. (Кстати, даже тогда Москва по мере своих ограниченных возможностей пыталась сдерживать односторонне антисербский настрой Запада и не следовала в фарватере только американской позиции.) Сегодня Россия — ключевой игрок на сирийском поле, и у нее достаточно влияния, чтобы отстаивать альтернативную позицию. Более того, если в Боснии архитекторами умиротворения стали европейцы (тогдашний спецпредставитель ЕС Карл Бильдт) и американцы (Ричард Холбрук по прозвищу Бульдозер), то сейчас инициатива вполне может исходить от российских дипломатов. Благо за несколько месяцев сирийского кризиса они доказали, что виртуозно владеют всем профессиональным инструментарием. Но действовать надо быстро, прежде чем события необратимо свернут в колею окончательного разрушения Сирии.

Сирия > Армия, полиция > mn.ru, 13 июня 2012 > № 571422 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 8 июня 2012 > № 570749 Федор Лукьянов

Внешняя политика Кремля: эквилибристика вместо выбора

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

России придется определиться, как строить отношения с растущим Китаем и Германией

В условиях стремительных сдвигов на мировой арене меняется поведение многих стран. Некоторые уходят в тень, другие, напротив, амбиции или воля обстоятельств выталкивают на передний план. Два совершенно разных государства — Германия и Китай — оказались, как ни удивительно, в сходном положении, к которому оба не вполне готовы. То, каким образом Берлин и Пекин сумеют решить для себя вопрос о собственной идентичности, заметно повлияет на направление развития России.

Долгое время Германия и Китай руководствовались принципом «не высовываться», считая за благо оставаться на вторых ролях. Причины разные.

Германию к сдержанности приучали буквально всем миром — двух грандиозных войн, вспыхнувших в ХХ веке из-за «германского вопроса», хватило, чтобы великие державы занялись им всерьез. Разделенной Германии было запрещено даже думать о стратегии и геополитике, а единственным дозволенным видом экспансии стала экономическая, да и то под наблюдением. Но опыт 1920-х годов, когда стремление победителей в Первой мировой втоптать поверженного противника как можно глубже в грязь привело к новой катастрофе, учли. Немцев сделали союзниками, заключив в плотные объятия НАТО, с одной стороны, и Варшавского договора — с другой.

Эта политика увенчалась блестящим успехом. К концу прошлого века в Европе не было страны более миролюбивой, дисциплинированной и скромной, чем Германия. Даже превратившись в самую мощную экономическую державу и объединившись, она осознавала «свое место»: твердо следовать в фарватере интеграции и нести повышенное финансовое бремя.

В XXI веке изменились не немцы, которых описанное положение устраивает, а Европа. Кризис Евросоюза заставляет искать новые подходы, и все смотрят на Берлин, ожидая от него воли и ответственности. Германия же от этого отвыкла, потому стремится максимально отсрочить и смягчить принятие решения. И неспроста, ведь как только она пытается все-таки ответить на запрос о лидирующей роли, те, кто требовал действий, впадают в панику: опять германский диктат!

Китай никто специально не сдерживал, но с конца 1970-х годов, когда там начались экономические реформы, руководство страны сознательно взяло курс на самоограничение. Дэн Сяопин понимал, что такая гигантская страна априори вызывает опасения, поэтому чем меньше она заметна, тем лучше — не будут ставить препоны. КНР добровольно отказалась от активной стратегической роли, и тактика себя оправдала. До начала нынешнего столетия Пекину удавалось не дать себя вовлечь в общемировые политические процессы, тем более что ход событий благоприятствовал. Прежний конкурент, СССР, просто рассыпался, потенциальный — США — залезал в долги, а глобальная экономика как будто специально была создана для трудолюбивой, умелой, но непритязательной нации.

Однако, заботясь лишь о себе, Китай дорос до масштаба, при котором невозможно оставаться незаметным. Актер такого размера просто уже не может спрятаться в кулисе, а даже если его не будет на сцене, само осознание того, что он существует, порождает нервозность остальных исполнителей. В этой ситуации отсутствие позиции уже недопустимо, потому что другие все равно домыслят ее и сделают выводы. К тому же экономические интересы Китая распространились настолько широко, что они требуют политической, а зачастую и военной поддержки. Избежать стратегического взаимодействия с другими державами не получится. Во всяком случае американская политика явно начинает выстраиваться под задачу противостояния Пекину.

Что это означает для Москвы? В новой для себя ситуации и Германия, и Китай могут обратиться к России в поиске дополнительной опоры.

Отношения с Бонном/Берлином — стержень всей европейской политики Москвы с 60-х годов прошлого века. Фундаментом служили коммерческие интересы. Выход Германии на ведущие политические позиции вызовет переформатирование всей несущей конструкции единой Европы, встанет вопрос и о характере российско-германских связей. Можно ожидать роста опасений и даже противодействия со стороны части европейских стран и США, а это отрицательно скажется на сближении России и Европы в целом.

Китай, со своей стороны, начинает задумываться об альянсах, чего раньше не было, и китайские военные даже рассуждают о возможности формального союза с Россией. Институционализация отношений с Пекином станет для Москвы, если вдруг она на это решится, судьбоносным выбором, который предопределит сущность контактов с Европой и Америкой. Делать этого не стоит, но и избегать углубления связей с самой перспективной страной Азии нельзя. Обстановка может еще осложниться, если в соревнование за лояльность России вступят Соединенные Штаты — быть завидной невестой, которую все домогаются, лестно, но мучительно.

Россию в предстоящие годы ожидает изощренная эквилибристика: геополитическая между Китаем и Америкой, экономическая между Европой и Китаем. На ближайшее время любой выбор — проигрыш, он свяжет руки и лишит маневра. Но в более длительной перспективе придется определяться, и, к несчастью, кроме Европы, пока никакого реалистичного варианта не видно.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 8 июня 2012 > № 570749 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 6 июня 2012 > № 567591 Федор Лукьянов

Шанхайская альтернатива?

ШОС — это прототип структуры управления новой эпохи

Федор Лукьянов

Шанхайская организация сотрудничества — парадоксальный форум. Наиболее распространенный тип комментариев в международной прессе в связи с саммитами ШОС: это структура с непонятными целями, подлинное значение которой кратно уступает вниманию, которое ей уделяется. На вопрос, чего конкретно она достигла за 11 лет существования, очень трудно дать четкий ответ с перечнем достижений. Еще одно популярное мнение: Россия, которая стремилась посредством ШОС обрести инструмент управления Центральной Евразией, просчиталась, поскольку доминирующую роль играет Китай. Пекин определяет повестку дня, отодвигая на второй план то, что хотелось бы усилить России (вопросы безопасности), зато упирая на экономику, где Москва заведомо слабее. Отсюда — рост внутреннего напряжения, которое еще больше подрывает и без того невнятный потенциал организации.

При такой оценке, не лишенной оснований, удивительно, что каждый саммит тем не менее привлекает пристальное внимание, а также вызывает смутную тревогу, что в рамках ШОС возникнет нечто альтернативное «либеральному мировому порядку». Секрет прост. Любая организация, в которую сегодня входят Китай и Россия, но не входят другие великие державы, по определению провоцирует страхи остальных — хаотично меняющийся мир порождает неуверенность у глобальных лидеров, которые усматривают опасность в любой потенциальной группировке, даже если ее намерения и ресурс неопределенны. Это чувство только укрепляется в связи с тем, что в орбите ШОС вращаются (с постоянными дискуссиями о возможном членстве) такие ключевые сейчас страны, как Иран, Афганистан, Индия, Пакистан.

Измерить эффективность ШОС сложно, поскольку она, вероятнее всего, располагается не в плоскости того, что было достигнуто, а в том, чего удалось избежать. Форум создавался на базе переговоров по пограничным вопросам, которые остались у постсоветских республик и Китая после распада СССР. То есть изначально в центре внимания была, наверное, наиболее болезненная и взрывоопасная из всех тем, по которой удалось договориться спокойно. Именно этот опыт снятия острых разногласий и оказался полезен в дальнейшем, его даже в китайском стиле окрестили «шанхайским духом». Не будь ШОС, российско-китайская конкуренция в Центральной Азии могла бы принять намного менее приятные формы, пока же жестких коллизий удачно избегают. Во многом, правда, как раз за счет аморфности организации, но она в данном случае является не недостатком, а достоинством.

Феномен ШОС (равно как и еще более расплывчатого формата БРИКС) заключается в том, что такие организации самим фактом своего существования напоминают о процессе перераспределения мировой силы и влияния, который начался на исходе ХХ века. Это прототипы структур управления для эпохи, когда традиционные западные институты утратят определяющее влияние на ход событий и из универсально доминирующих превратятся в «одни из». Прототипы, потому что, во-первых, пока неизвестно, когда это произойдет и произойдет ли вообще, и, во-вторых, потому что пока никто из участников новых объединений не делает заявку на реальное лидерство и не посягает на существующую мировую парадигму. Все они (Россия, Китай, Индия и пр.) по-разному, но добиваются одного — большего учета Западом их прав и интересов. И пока все, причем не только на глобальном, но и на региональном уровне.

Так, ШОС сам бог велел занимать активную позицию по Афганистану, настаивая на участии и предлагая модели урегулирования на период после ухода основных сил НАТО и США. Однако это интересует разве что Россию, да и то Москва очень опасается переступить грань, после которой начинается реальное вовлечение в конфликт, навевающий России отвратительные воспоминания. Китай вовсе старается делать вид, что безопасность в Афганистане и вокруг — не его дело, этим должны заниматься другие. Индия и Пакистан, наблюдатели в ШОС, беспокоятся только о том, как бы не допустить роста возможностей и влияния друг друга. А центральноазиатские страны, которых все это коснется самым непосредственным образом, ожидают, что кто-то будет решать их проблемы за них, желательно вовсе без их привлечения.

Однако парадокс ШОС заключается в том, что даже при такой невнятной и в принципе весьма малоактивной позиции роль организации растет. С одной стороны, из-за общей эскалации нестабильности в регионе, с другой — по причине растерянности западных игроков, которые явно не имеют убедительного плана действий в Афганистане.

Отношение к Шанхайской организации сотрудничества — это отношение к идее альтернативы для международной системы. Одни опасаются ее появления, другие, напротив, надеются на нее. На практике ни у тех, ни у других пока нет оснований — ШОС очень далека от нужной кондиции. Однако сама мировая атмосфера подталкивает к тому, чтобы такая альтернатива появилась, слишком глубоко проседает существующая система. Так что у ШОС по-прежнему есть шанс.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 6 июня 2012 > № 567591 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 мая 2012 > № 735555 Федор Лукьянов

Переменчивость и постоянство

Резюме: Бурный политический сезон в России не привел к кардинальному изменению системы, но продемонстрировал, что внутреннего застоя ожидать не стоит, а значит и внешнеполитическая сфера не избежит перемен.

Бурный политический сезон в России не привел к кардинальному изменению системы, но продемонстрировал, что внутреннего застоя ожидать не стоит, а значит и внешнеполитическая сфера не избежит перемен. Тем более что ситуация в мире заставляет постоянно быть начеку и не ничему не удивляться. Дмитрий Ефременко рассматривает российские события в контексте глобальной турбулентности и приходит к выводу, что в годы президентства Владимира Путина Россия, вероятнее всего, не избежит крупных потрясений, и курс на международной арене должен, прежде всего, способствовать минимизации рисков. Марк Катц фантазирует, какой могла бы стать внешняя политика Москвы в случае демократизации страны. По мнению автора, кардинальных перемен ждать не приходится, поскольку нынешний курс в основном исходит из традиционного понимания национальных интересов, которые преследует всякая российская власть. Он намного более постоянный и последовательный, чем многие хотели бы считать. Евгений Винокуров и Александр Либман подчеркивают, что приоритетом России всегда будет стремление к объединению наиболее важных соседних стран, начало которому положил Таможенный союз.

Поведение Москвы на международной арене будет в любом случае определяться глобальными тенденциями, а они непредсказуемы. Мир вступает в эпоху нового Средневековья, утверждает Параг Ханна, а это значит, что количество действующих лиц, которые влияют на ход событий, резко растет – от государств и корпораций до неправительственных организаций и религиозных объединений. Дэвид Кэмпбелл и Роберт Патнэм обращают внимание на то, как разрушительно срастание религии и политики воздействует на обеих в современной Америке. А Андрей Безруков сетует, что американская внешняя политика, двигаясь на «автопилоте», то есть по заранее заложенной траектории, не способна адекватно реагировать на происходящие в мире сдвиги.

Генри Киссинджер предостерегает – инерция традиционных подходов может толкнуть США и Китай к конфронтации, которая пагубна и для Вашингтона, и для Пекина, а главное, по мнению автора, не предопределена объективными факторами. Александр Дынкин и Владимир Пантин предполагают, что нынешний стремительный рост КНР, которой сегодня прочат чуть ли не мировое лидерство, продолжится до конца десятилетия, а потом западные страны смогут взять реванш, пользуясь нарастанием внутренних дисбалансов в Китае. Василий Кашин описывает, как меняются взгляды китайских аналитиков на роль Пекина в мире по мере осознания того, что скрывать мощь больше невозможно – амбиции увеличиваются.

Итоги первого года «арабской весны» подводят Фуад Аджами, склонный к оценкам в неоконсервативном духе, и Александр Аксенёнок, который призывает внимательно прислушиваться к осторожной российской позиции. Несмотря на очевидную разницу во взглядах, оба автора сходятся в одном: предсказать дальнейший сценарий практически невозможно, поведение исламистов не прогнозируемо. Андрей Бакланов напоминает о давних идеях Москвы – еще 1990-х и начала 2000-х годов – о создании многостороннего механизма поддержания безопасности на Ближнем Востоке. Сирийский кризис подтвердил их актуальность и теперь.

Кристиан Коутс-Ульрихсен анализирует политику Саудовской Аравии и Катара – держав, которые претендуют на ведущую политическую и идеологическую функцию в регионе и во многом служат внешними источниками дестабилизации светских диктатур в соседних странах. Месут Йылмаз рассматривает роль Турции и приходит к выводу, что Анкара не сможет стать моделью для новых арабских демократий – другие традиции и другая история. Кайхан Барзегар представляет иранский взгляд на события в Северной Африке и на Ближнем Востоке и опровергает утверждения арабских комментаторов, что политическое присутствие Тегерана и шиитский фактор служат катализатором беспорядков.

Нестабильность в регионе, который обеспечивает львиную долю мировых энергетических поставок, оказывает огромное влияние на сырьевую конъюнктуру. Наши авторы вступают в заочную полемику друг с другом о том, как глобальные энергетические тренды скажутся на отношениях России с ее главным клиентом в этой сфере – Евросоюзом. Франк Умбах уверен, что нежелание Москвы играть по правилам единой Европы и игнорирование изменений, связанных с появлением в мире глобального избытка газа, ведут Россию к утрате позиций основного поставщика. Светлана Мельникова считает надежды на то, что сланцевый газ перевернет мировые и европейский рынки, крайне преувеличенными, а планы ЕС по реформированию отрасли опасными. Тедо Джапаридзе и Илия Рубанис напоминают, что и позиции Европейского союза, и России сейчас ослаблены из-за экономического кризиса, и любое соперничество, обусловленное политическими мотивами, грозит коммерческими потерями.

В следующем номере мы продолжим дискуссию о том, какие возможности открываются перед российской внешней политикой при новом президенте и в условиях меняющейся мировой ситуации.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 мая 2012 > № 735555 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 7 марта 2012 > № 582323 Федор Лукьянов

Скромное обаяние диктатуры

Сама по себе стабильность посредством несменяемости не гарантирует ровным счетом ничего

В минувшую субботу, накануне российских президентских выборов, в Баку выступал бывший премьер-министр Малайзии Махатхир Мохамад, гость третьего форума аналитических центров государств — участников Организации Исламская конференция. Речь 86-летнего Махатхира, который за 22 года у власти превратил отсталую страну в динамичного «азиатского тигра», вызвала энтузиазм присутствующих. И немудрено. Автору этих строк никогда не доводилось слышать от крупного политика столь ясного и четкого отвержения самой идеи демократии. Обычно любой автократический лидер стремится упаковать свои мысли и практики в удобоваримую оболочку «особого пути к демократии».

В минувшую субботу, накануне российских президентских выборов, в Баку выступал бывший премьер-министр Малайзии Махатхир Мохамад, гость третьего форума аналитических центров государств — участников Организации Исламская конференция. Речь 86-летнего Махатхира, который за 22 года у власти превратил отсталую страну в динамичного «азиатского тигра», вызвала энтузиазм присутствующих. И немудрено. Автору этих строк никогда не доводилось слышать от крупного политика столь ясного и четкого отвержения самой идеи демократии. Обычно любой автократический лидер стремится упаковать свои мысли и практики в удобоваримую оболочку «особого пути к демократии».

Махатхир начал с удивления «арабской весной». Несменяемые руководители, которые не должны постоянно подтверждать свои полномочия на конкурентных выборах, имеют преимущество перед другими, поскольку могут работать, не тратя сил и времени на избирательные условности. И он не понимает, почему арабские правители не использовали это благо для процветания своих стран. Только авторитарная власть и способна проводить стратегическую линию, уверен отец «малайзийского чуда», при демократии правительство начинает заново каждые четыре года. Политическая система, состоящая из многих партий, нефункциональна, поскольку исключает абсолютное большинство, а только с таким большинством можно придерживаться курса, не размениваясь на компромиссы. Коалиции хрупки и неустойчивы. Только та партия, что способна заручиться поддержкой большинства народа, имеет право на управление, те, кому это не удается, обязаны ей подчиниться. Естественно, особая роль отводится лидеру, который должен иметь видение развития, «обладать страстью к этому делу» и «лично руководить работой» по претворению его в жизнь.

Даже удивительно, что Махатхира Мохамада редко приглашают в Россию. Здесь регулярно бывает его единомышленник и в то же время вечный оппонент (в силу сложности межгосударственных отношений) Ли Куан Ю, создатель Сингапура. Он руководствовался схожими принципами государственного строительства и во многом проторил путь Махатхиру, который вступил на него двадцатью годами позже. Но Ли, разделяя в принципе такой взгляд на демократию, более осторожен в его изложении.

Примечательно, что представления об эффективном устройстве, которыми Владимир Путин делился на встрече с политологами в начале февраля, близки к воззрениям малайзийского экс-премьера, правда, не в столь радикальной форме. Во всяком случае, по поводу необходимости доминирования одной партии, пагубности компромиссов и плюралистического парламента в условиях, когда нужно «достроить» здание, глава российского правительства тогда сказал прямо.

С демократией в современном мире произошел странный парадокс. С одной стороны, события конца ХХ — начала XXI века превратили авторитарные режимы в анахронизм. Оспаривать верность демократических принципов теперь просто-таки неприлично. Так что хотя бы имитировать процедуры стараются все. С другой стороны, эффективность демократической формы все чаще ставится под сомнение в странах, которые не заподозришь в симпатиях к тирании. Как заметил недавно один британский комментатор, за время, пока ответственные инстанции проходили этапы согласования пятого терминала аэропорта Хитроу от политического одобрения до экологической экспертизы, в Китае было построено пять суперсовременных аэропортов.

Межпартийный клинч в США, невозможность принятия решений в разноголосом Евросоюзе, панический страх перед необходимостью проведения референдумов в какой-то из европейских стран — все это признаки упадка представительной демократии. Их можно было бы считать проявлением циклического кризиса роста, если бы Запад, как раньше, оставался флагманом мирового развития и конкурировал, по сути, сам с собой. Но быстро растущая Азия придает внутренним трудностям западной системы фатальные черты — возникает ощущение, что появилась альтернативная и более успешная модель.

Впрочем, сам Махатхир признает, что, например, малайзийский опыт неуниверсален, даже в Юго-Восточной Азии, близкой по менталитету, разные страны движутся по-разному, что уж говорить о регионах, где доминирует другая культура. К тому же апологеты любой «диктатуры развития», будь то неолиберальная, как в Чили, или этатистская, как в Малайзии, сталкиваются с постоянным препятствием. На каждого Пиночета, который, как бы к нему ни относиться, добился значительных достижений, приходится как минимум несколько бессмысленных военных режимов, наподобие аргентинской хунты Виделы–Галтиери. А на всякого Махатхира найдется свой индонезиец Сухарто, свернувший с пути модернизации на торную дорогу всепоглощающей коррупции.

Сама по себе стабильность посредством несменяемости не гарантирует ровным счетом ничего, и эффективные автократы, точно знающие, что они хотят и как этого добиться, — штучный товар. Так что болезни современной демократии, которые, похоже, будут только усугубляться, придется лечить скорее посредством ее творческого переосмысления и углубления, а не ограничения.

Федор Лукьянов

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 7 марта 2012 > № 582323 Федор Лукьянов


СНГ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2012 > № 735571 Федор Лукьянов

Постсоветское пространство: что после иллюзий?

Резюме: Двадцать лет назад в мировом политическом лексиконе появились два понятия – «постсоветское пространство» и «новые независимые государства», его составляющие.

Двадцать лет назад в мировом политическом лексиконе появились два понятия – «постсоветское пространство» и «новые независимые государства», его составляющие. Сегодня их уже странно называть новыми, все они – более или менее успешно – состоялись. Зато в том, что постсоветское пространство как единое целое еще существует, многие сегодня сомневаются – слишком далеко разошлись некогда братские республики. Наши авторы рассуждают об этом – что построили и необратимо ли размежевание.

Кирилл Коктыш весьма скептически оценивает результаты. По его мнению, нигде не удалось решить тех проблем общественного устройства, которые по сути привели к распаду Советского Союза. Нет ясности и с устойчивостью страновых проектов. Эндрю Уилсон анализирует, к чему пришла Украина, которая так и не может определиться с направлением своего движения. Юрий Дракохруст обращает внимание на нестандартный путь Белоруссии – там, к удивлению многих, сформировалась независимая идентичность, хотя и совершенно не такая, как в других частях посткоммунистической Европы. Томас Шерлок обращается к современным российским трактовкам истории и приходит к выводу, что не удалось создать целостную картину, на которой можно было бы возводить национальную идеологию. Николай Силаев обобщает опыт трех кавказских стран, указывая на слабость государственности каждой из них, хотя и по совсем разным причинам. Мурат Лаумулин разбирает идею Евразийского союза и реакцию на нее в Казахстане, где она когда-то и родилась, хотя в ином виде. Поддерживая само начинание, автор не обходит вниманием его слабые и непроясненные стороны.

Сергей Минасян и Гюльшен Пашаева представляют два разных взгляда на перспективы урегулирования карабахского конфликта, первого из локальных противостояний, которое возникло еще в рамках СССР и остается острой неразрешимой проблемой до сих пор. Ивлиан Хаиндрава затрагивает другой аспект противоречий на Кавказе – российско-грузинские отношения в контексте политики Тбилиси на Северном Кавказе, активизировавшейся после войны 2008 года.

К постсоветской теме вплотную примыкает кризис вокруг Ирана, который обостряется на глазах. Любой сценарий окажет значительное воздействие на Кавказ, Каспийский бассейн, Центральную Азию. Мэттью Крёниг утверждает, что молниеносная воздушная кампания, целью которой станет уничтожение иранских ядерных объектов, является неблагоприятным, но наименее рискованным решением. Владимир Орлов делится своими впечатлениями относительно того, кто настроен на войну, и размышляет, как вести себя России. Пётр Стегний рассматривает иранский сюжет в контексте общих изменений, которые несет «арабская весна». Российские авторы указывают на то, что достаточно давняя иранская ядерная проблема, по определению глобальная, сегодня тесно переплелась с региональным соперничеством за лидерство, что только осложняет положение.

Тему региональных организаций затрагивают Виталий Воробьев (он пишет о ШОС), а также Саймон Тэй и Аарон Чу (развитие АСЕАН и ее отношения с Россией). При всем различии этих структур обе имеют богатые перспективы, и их политическая роль, вероятно, будет возрастать.

Фундаментальные сдвиги в мировом устройстве отмечает Фрэнсис Фукуяма. Он признает кризис модели глобального капитализма и сетует на то, что не возникает никакой идеологической альтернативы, которую предлагали бы ей на смену. Генерировать другую парадигму должна была бы левая мысль, но она пока что демонстрирует полную неспособность это сделать. Тимофей Бордачёв поднимает вопрос о силе в международных отношениях. По его мнению, современная международная система породила новый тип силы – социальную, которая предусматривает способность государств улавливать запрос глобального «общества» и действовать в соответствии с ним. Збигнев Бжезинский призывает США собраться с силами, внутренне обновиться и приступить к новому переустройству мира – укреплению Запада (включая Россию) и регулированию ситуации на Востоке, которому потребуется баланс.

В следующем номере мы обратимся к анализу российской внешней политики – какие модели поведения могут привести к успеху в этом десятилетии.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

СНГ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2012 > № 735571 Федор Лукьянов


Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 14 декабря 2011 > № 738718 Федор Лукьянов

Без Советского Союза: итоги 20 лет

Резюме: Мы обычно не выпускаем специальных номеров журнала, которые были бы посвящены одной теме, но решили сделать исключение.

Мы обычно не выпускаем специальных номеров журнала, которые были бы посвящены одной теме, но решили сделать исключение. Годовщина упразднения СССР, которая приходится на конец декабря 2011 года, – хороший повод взглянуть на то, к чему пришел мир за двадцать лет после распада биполярного устройства. Эпоха холодной войны была отмечена не только острым военно-политическим и эмоциональным противостоянием блоков, но и устойчивой ситуацией, когда жесткие правила конфронтации неукоснительно соблюдались и обеспечивали стабильность. С тех пор мир вступил в длительный переходный период, хотя вначале многим и казалось, что, напротив, состав прибыл к станции назначения. Спустя два десятилетия после исчезновения Советского Союза иллюзии рассеялись, а предсказать направление дальнейшего развития не берется никто.

Доминирование Соединенных Штатов в мировых делах – от полного в начале 1990-х гг. до оспариваемого в начале 2010-х – стало определяющей характеристикой всего периода. Алексей Богатуров обращает в этой связи внимание на новое явление в международных отношениях – принуждение к дружбе с США тех стран, в которых Америка по той или иной причине заинтересована. Это, по мнению автора, изменило и характер войн, которые ведутся не на уничтожение противника, а на его трансформацию, превращение в лояльного подчиненного партнера.

Анатоль Ливен отмечает, что катастрофический провал СССР помог Соединенным Штатам замаскировать свои неудачи, усугублявшиеся с середины ХХ века. Нынешний упадок американского могущества – лишь продолжение давно наметившейся тенденции. Евгений Кожокин анализирует стремление США после холодной войны добиться для себя абсолютной безопасности, что ведет к снижению уровня стратегической стабильности и ошибкам в политической линии Вашингтона. Чарльз Капчан считает нынешние трудности преодолимыми, но признает, что от монопольного положения Запада и Америки в международной системе не осталось и следа. А Рамеш Такур указывает на попытку Соединенных Штатов по сути заменить собой Организацию Объединенных Наций и рассуждает, почему этого не удалось сделать.

Другим очевидным победителем в холодной войне считалась Европа – она мирно объединилась, достигла процветания и вышла на беспрецедентный уровень интеграции. Сегодня все выглядит иначе. Ольга Буторина описывает неутешительное состояние Европейского союза, оказавшегося заложником смелого эксперимента по введению единой валюты, которым он не смог в полной мере управлять. Юбер Ведрин критикует стремление европейской бюрократии отобрать больше суверенитета у государств: он уверен, что это только усугубляет проблемы континента. А Гельмут Шмидт в беседе с Пеером Штайнбрюком опасается маргинализации Европы в XXI веке – прежде всего по демографическим причинам, но и из-за отсутствия ярких идей.

Владислав Иноземцев, напротив, уверен в том, что ЕС выйдет из кризиса более консолидированным и сильным и займет лидирующее место на мировой арене. Зато США и России он отводит роль смятенных и слабеющих держав.

Российские итоги двадцатилетия противоречивы. С одной стороны, все авторы отмечают, что, учитывая масштаб падения, которое она пережила в 1990-е годы, быстрое возвращение Москвы в высшую лигу мировой политики впечатляет. С другой – Россия остается крайне уязвимой, а модель восстановительного роста себя исчерпала. Джозеф Най отмечает, что страна так и не обрела нового устойчивого места в международной системе и не определилась со своими приоритетами. Игорь Иванов, отдавая должное дипломатическим достижениям недавнего прошлого, призывает к выработке новой «умной», иными словами – творческой, политики. Николай Спасский призывает перестроить психологию нации на необходимость много работать и производить продукцию – от интеллектуальной до материальной. Только активно производящие страны имеют шанс на ведущее положение в мировой системе. Владимир Орлов обращается к вопросу о ядерном оружии и ядерной отрасли в целом – как Россия распорядилась этим атрибутом советской сверхдержавности.

Любопытный вывод делает У Цзяньминь. С распадом Советского Союза закончился период войн и революций, который объявил еще Владимир Ленин, ныне неоспоримый лейтмотив развития – это мир, процветание и сотрудничество. И лидер этой тенденции, конечно, Китай. Принц Турки аль Фейсал отвергает идею столкновения цивилизаций, получившую распространение в последние годы: по его мнению, эта концепция направлена на раздувание розни.

Вячеслав Морозов рассматривает, что случилось с понятием «демократия» за годы, когда эта форма общественно-политического устройства одержала сокрушительную победу над предполагавшимися альтернативами. Во многом подтвердилась известная истина о том, что победитель дракона рискует сам занять его место. Пётр Дуткевич смотрит сквозь другую призму: глобальное торжество рыночной экономики превратило демократию в товар, который, как и любой другой, имеет свои положительные и отрицательные характеристики.

В следующем номере мы продолжим эту тему, сосредоточившись на территории бывшего СССР – что достигнуто за 20 лет и что осталось от прошлого.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 14 декабря 2011 > № 738718 Федор Лукьянов


США. Россия > Армия, полиция > mn.ru, 14 декабря 2011 > № 452996 Федор Лукьянов

Десять лет без стабильности

ПРО ни на йоту не утратила актуальности

Федор Лукьянов

«Я пришел к выводу, что договор по ПРО препятствует способности нашего правительства работать над методами защиты нации от будущих ракетных атак со стороны террористов или государств-парий». Так ровно десять лет назад, 13 декабря 2001 года, президент США Джордж Буш объяснил решение об официальном выходе Вашингтона из соглашения, которое с момента его введения в действие в 1972 году считалось краеугольным камнем мировой стратегической стабильности.

Реакция Москвы в тот момент была весьма сдержанной: Владимир Путин выразил сожаление и не более того. К концу президентства Буша и Путина от позитивного настроя начала 2000-х не осталось и следа, зато считавшаяся пережитком прошлого противоракетная тема превратилась в стержень разногласий.

Сейчас уже не за горами завершение президентств Дмитрия Медведева (вообще) и Барака Обамы (как минимум, первого), грянула и завершилась перезагрузка, а ПРО ни на йоту не утратила актуальности. Более того, складывается неприятное впечатление, что, когда в обеих странах начнутся следующие президентские каденции, в российско-американской повестке дня не окажется ничего, кроме пресловутой противоракетной обороны, темы заведомо конфликтогенной.

Почему актуальность вопроса, связанного с явным анахронизмом — принципом гарантированного взаимного уничтожения, который обеспечивал баланс страха во время большого идеологического противостояния, — только повышается?

Само по себе наличие огромных (по сравнению с другими государствами) ядерных арсеналов не позволяет просто отмахнуться от этого факта. У потенциала такого объема просто нет иной задачи, чем сдерживать противоположный потенциал. И покуда они существуют, даже если ни у кого нет ни желания, ни готовности их применять, правила обращения с ними должны основываться на понятном принципе. До сих пор иного принципа, чем гарантированное уничтожение, не появилось. Но гипотетическое создание универсального щита ставит этот принцип под сомнение. Поэтому Россия будет продолжать сопротивляться.

Ситуация значительно усугубляется тем, что помимо ядерного потенциала Соединенные Штаты обладают тотальным преимуществом по всем аспектам силы — военной, политической, экономической, идеологической. Поэтому многие страны, в том числе и Россия, рассматривают ядерное оружие как универсальный уравнитель, гарантирующий невмешательство в их внутренние дела (сравните разные судьбы Ирака и Ливии, с одной стороны, и Северной Кореи, с другой).

Есть ли обстоятельства, способные изменить незыблемую до сих пор парадигму отношений в области стратегической стабильности?

Общих угроз, которые действительно перевесили бы логику сдерживания, не видно: международный терроризм оказался явлением во многом искусственным и уж точно не того калибра. Существует фактор Китая — не как объединяющей угрозы, а как новой величины в бинарном российско-американском уравнении.

КНР по-прежнему обладает несопоставимым с Америкой и Россией ядерным арсеналом. Однако по мере уменьшения потенциалов последних (и вероятного наращивания Пекином) перед Москвой, например, встает задача сдерживания и Китая, то есть любое дальнейшее сокращение должно производиться с учетом и этого явления. В то же время для Китая американская ПРО представляет собой куда более реальную опасность — до способности нейтрализовать Россию система неизвестно когда разовьется, а вот кратно меньший китайский арсенал выглядит на российском фоне значительно уязвимее. Пока Пекин демонстративно устраняется от темы ПРО, но бесконечно он не сможет этого делать. Его вступление в эту дискуссию значительно повлияет на ее содержание.

Как бы то ни было, вопрос о противоракетной обороне из российско-американских отношений никуда не денется. Перед Москвой встает сложная дилемма. Ожидать, что кто-то из американских президентов согласится прекратить работу над «щитом», не приходится — по соображениям как стратегическим, так и внутриполитическим.

Демарши России могут осложнить, но не остановить процесс, тем более что палитра мер ограничена. Не случайно президент Медведев в разных вариациях повторяет примерно одно и то же. Полномасштабную гонку вооружений с резким наращиванием ядерного арсенала Россия не потянет (потянут ли Соединенные Штаты в нынешнем финансовом состоянии расходы на дорогостоящую программу, тоже неочевидно, но более вероятно).

Москве придется формулировать свое отношение к принципиальной проблеме: как обеспечивать стратегическую стабильность в условиях вероятной эрозии паритета. Причем вне зависимости от конкретных планов Вашингтона и характера администрации в Белом Доме (республиканцы, которые просто прекратят все разговоры о разоружении, в каком-то смысле даже удобнее, чем второй срок Обамы с его желанием продолжать движение к «безъядерному миру»).

Так что Владимир Путин, возвращаясь в президенты, будет заниматься примерно тем же, с чего и начинал. С той только разницей, что накопленный с 2001 года опыт едва ли назовешь позитивным.

США. Россия > Армия, полиция > mn.ru, 14 декабря 2011 > № 452996 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 3 декабря 2011 > № 463065 Федор Лукьянов

Не оглядываться

Федор Лукьянов

Советский опыт больше ничему не поможет

Пять лет назад Владимир Путин назвал распад СССР крупнейшей геополитической катастрофой ХХ столетия. Между тем, как рассказывал итальянский дипломат, который служил послом в Москве в конце 1980-х — начале 1990-х годов, исчезновение Советского Союза больше всего поразило его будничностью. В момент, когда над Кремлем вместо флага одной из самых могучих и влиятельных держав в мировой истории подняли триколор, вспоминал он, на пустынной Красной площади кроме пары работников посольств и иностранных журналистов были разве что случайные прохожие.

Формальное упразднение Союза ССР многими тогда воспринималось не просто как естественный ход вещей, но и как облегчение, установление порядка после нескольких месяцев хаоса и агонии. Не было ощущения исторического масштаба и необратимости события.

Путин преувеличил. ХХ век видел геополитические потрясения большего калибра. Взять хотя бы мировые войны, которые разрушили десяток империй, привели к грандиозной перекройке границ, переселению народов, бедствиям и человеческим трагедиям. Однако его оценка — не просто отражение имперской ностальгии и тоски по экспансии, как ее в основном интерпретировали. Расширяющаяся на протяжении нескольких веков евразийская империя структурировала огромное пространство. И с ее распадом (а, как ни печально, нельзя достоверно утверждать, что дезинтеграция окончена и конфигурация границ — финальная) начались фундаментальные сдвиги, исход которых не ясен и пока не предопределен. 20 лет без СССР научили мировую политику одному: единственный закон, который неизменно действует, — это закон Мёрфи. Все, что может пойти не так, пойдет не так.

На недавней конференции, посвященной столетию Рональда Рейгана, участники два дня прославляли великую победу над «империей зла». Автор этих строк в своем выступлении заметил, что, если бы Рейган был жив, то давно прекратил бы праздновать успех 20-летней давности и занялся современными проблемами, которые никак не связаны с тогдашними. В ответ услышал серию гневных отповедей: нет, это надо напоминать снова и снова. Вероятно, потому что ответов на нынешние вопросы не появляется.

Исчезновение СССР долго служило точкой отсчета — и для победителей, и для побежденных. Победители до сих пор испытывают приступы триумфаторства (хотя на фоне глубоких проблем всего западного мира оснований для него все меньше), а побежденные (Россия), кажется, только сейчас начинают отходить от зацикленности на «крупнейшей катастрофе». 20-летие подводит символическую черту под курсом, который являлся производной от советского распада.

Практически все это время российская политика — при всех различиях между президентами — в целом была направлена на одно: доказать всем, что с крахом советской империи Россия не исчезла с мировой арены как значимый игрок. Средства менялись в зависимости от ситуации и понимания ее конкретными руководителями, но цель оставалась неизменной. И того, чего реально было добиться, Россия добилась. Естественно, страна не вернула и не вернет себе статус сверхдержавы, не встанет вровень с СССР эпохи его расцвета, но в той степени, в какой вообще можно было за столь короткий срок восстановить влияние, его восстановили.

Грузинская война, с одной стороны, показала, что для самоутверждения, которого не смогут игнорировать остальные, достаточно немногого — готовности применить силу для отстаивания своих представлений, даже если реальный потенциал ее крайне ограничен. Но, с другой стороны, эта ограниченность продемонстрировала и пределы возможного, того, чего можно добиться классическими средствами. Пик постсоветского статусного восстановления пришелся на август 2008 года.

И начался поиск новой парадигмы, когда точка отсчета не то, какой Россия когда-то была, а то, какой она когда-нибудь станет, должна стать. Будущее покрыто мглой, поэтому период до 30-летия распада СССР не принесет окончательного самоопределения и выбора пути. Напротив, именно на следующие годы придется фаза окончательного распада прежних структур и возможной череды региональных кризисов, в которую выльется нынешнее хаотическое развитие. Осторожность, расчетливость и гибкость — наиболее разумная линия поведения. Но главное — уже нет смысла оглядываться назад и рыдать по утраченной сверхдержаве, что так популярно в нашей публичной сфере. Воспроизвести ушедшее не удастся, нужно изобретать новое. И в этом главный урок 20-летия самоликвидации Союза Советских Социалистических Республик.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 3 декабря 2011 > № 463065 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 16 ноября 2011 > № 435130 Федор Лукьянов

Поколение пожарного надзора

Почему в мировой политике проблемы с лидерством

Федор Лукьянов

Пятнадцать лет назад, в ноябре 1996 года, Билл Клинтон легко выиграл свои вторые президентские выборы. Та кампания не вошла в историю, все было достаточно предсказуемо. Тем не менее, сегодня о ней стоит вспомнить как о поворотном пункте, который тогда мало кто заметил. Голосование примечательно тем, что соперником действующего главы государства выступал сенатор Боб Доул – самый старый из кандидатов, когда-либо баллотировавшихся на пост президента США.

Доул имел за спиной блестящую государственную карьеру и пользовался всеобщим уважением. Впрочем, в противостоянии с великолепным публичным оратором и изощренным политиком Клинтоном (моложе его на 23 года) 73-летний ветеран Второй мировой шансов не имел. Его поражение знаменовало собой уход с арены поколения политиков, которые помнили большую войну или даже принимали в ней участие, а свою политическую жизнь провели в атмосфере глобальной конфронтации, чреватой самоубийственным ядерным конфликтом.

Четырьмя годами раньше Клинтону проиграл другой офицер Второй мировой – Джордж Буш-старший. В Европе происходило то же самое. В Великобритании через год победил Тони Блэр, оттеснивший на вторые роли стареющий истеблишмент, в Германии на место Гельмута Коля пришел Герхард Шредер, в России еще через три года появился Владимир Путин вместо Бориса Ельцина.

Смена политического поколения – всегда отказ, пусть и не декларируемый, от части опыта. Лидеры, управлявшие ведущими странами до второй половины – конца 1990-х годов, гораздо отчетливее чувствовали цену слова и тем более действия. В их человеческой и политической биографии было Событие, служившее точкой отсчета – Большая Война. Из печального опыта истории ХХ века, очевидцами и участниками которой они были, эти политики хорошо усвоили взаимосвязь – тот или иной шаг неизбежно влечет за собой определенные последствия, а резкое нарушение баланса не может пройти бесследно.

После них что-то изменилось. Символично, что второй срок Клинтона останется в истории беспрецедентным для Америки сексуальным скандалом с участием президента, подспудным нарастанием угрозы терроризма, которую старались не замечать, и первой после 1945 года крупной военной интервенцией в Европе. Примечательное сочетание морального релятивизма и политической беспечности с готовностью использовать вооруженную мощь. Вообще, после прихода к власти поколения бэби-бумеров, которые не видели мировой войны (Клинтон родился в 1946 году, Шредер в 1944-м, остальные моложе), применение военной силы стало намного более обыденным делом, чем раньше. С конца 1990-х НАТО или отдельные страны-члены осуществили четыре масштабные операции (Югославия, Афганистан, Ирак, Ливия).

Бэби-бумеры тоже вдохновлялись Событием, но другим – победой над коммунизмом и СССР. Они вступали в высшие политические сферы на волне эйфории, когда казалось, что всё возможно и, по большому счету, всё позволено – по праву победителя. Что и привело к непропорционально большому количеству наломанных дров и соскальзыванию в системный кризис нулевых годов.

Сегодня это послевоенное поколение в основном остается у власти в ведущих странах (Саркози, Меркель), хотя постепенно начинает уступать место следующей генерации. Наиболее яркие представители последней – родившиеся в 1960-е годы Барак Обама, Дмитрий Медведев и Дэвид Кэмерон. По идее, им следует, учитывая опыт непосредственных предшественников, исправлять ошибки и перекосы последнего десятилетия. И, казалось, именно это происходит: Обама пришел под лозунгом нового старта для Америки после тупика бушевской эры. Медведев – с идеей модернизации и умной, во всех смыслах, инновационной политики. Кэмерон – кардинального обновления Великобритании.

Что получилось? Обама неуклонно приобретает репутацию говоруна, который не в состоянии совершать решительные шаги. Медведев просто добровольно уступает власть ментору, отступая в тень. Кэмерон барахтается в паутине проблем, унаследованных от прежних правительств, не будучи в силах реализовать заявленную повестку дня.

Возникает ощущение, что это поколение лидеров, от которого время требует воли, уверенности, качественно иного мышления и самое главное действий, на деле способны – в лучшем случае – правильно идентифицировать проблему, но не предложить практическую стратегию решения и тем более способы воплощения ее в жизнь.

Возможно, это объясняется тем фактом, что у тех, кто родился в шестидесятые, своего События не случилось. Мировая война совсем далеко. Слом конца 80-х – начала 90-х произошел хоть и на их глазах, но без них как участников, они пришли уже в новую политическую реальность. 11 сентября 2001 года тем самым Событием не стало, хотя прилагались большие усилия для того, чтобы представить его в качестве такового. На деле мировое устройство тогда не перевернулось, оно просто начало еще быстрее осыпаться – отчасти по объективным историческим причинам, отчасти в результате действий предыдущего поколения, которое помимо собственного желания сыграло роль катализатора. «Шестидесятникам» фактически выпала функция пожарной команды, но они на деле оказались скорее группой экспертов пожарнадзора. Теми, кто способны установить причину возгорания, но, в силу отсутствия навыков и дефицита необходимого оборудования, не приспособлены для того, чтобы потушить огонь.

Если исходить из логики поведения предыдущих поколений, нынешней генерации для обретения дееспособности тоже было бы необходимо Событие. Такое, которое заставит, с одной стороны, осознать ответственность, с другой – толкнет к необходимости кардинально переосмыслить действующую парадигму. И время подобных событий, похоже, наступает. Можно, например, представить себе, что крах евро и нынешней модели европейской интеграции – не плавный демонтаж, а именно крах со всеми сопутствующими геополитическими и геоэкономическими последствиями, то есть исчезновение Европы, к которой все привыкли за последние десятилетия, – стал бы таким мощным потрясением, которое поделит историю на «до» и «после». Военный конфликт с участием великих держав маловероятен, однако большую региональную войну на нефтеносном и стратегически важном Ближнем Востоке – будь то вокруг Ирана или в результате какого-то особенно резкого поворота «арабской весны» – в принципе представить себе можно. Что при определенном стечении обстоятельств тоже может привести к глобальному эффекту домино.

Вопрос, однако, в том, станет ли предстоящее Событием именно этого поколения? Ведь оно способно либо спровоцировать «вторую молодость» их предшественников, которые, несмотря на неблестящие результаты правления, чувствуют себя более деятельными и дееспособными, чем хронологически идущие следом (Владимир Путин уже возвращается, а Обаму через год вполне может сменить какой-нибудь Митт Ромни 1947 года рождения). Либо стать отправной точкой для более молодых, которые скоро тоже заявят собственные права на власть, недовольные неуспехом «дедов» и бездействием «отцов». А поколение, пришедшее из 60-х, так и останется промежуточным – которое понимало, что не так, но вместо того, чтобы решительно взяться за болезненные и неизбежные перемены, пыталось всех примирить и обеспечить консенсус для плавного движения вперед.

Продолжая пожарную метафору, можно сказать, что возгорания пока еще кажутся локальными, бедствие не воспринимается как стихийное и всеохватное. Но когда зарево станет видно уже повсеместно, понадобятся самоотверженные борцы с огнем, а не эксперты-криминалисты и не те, кто еще недавно беспечно играл со спичками, будучи уверен, чем ему можно все. Тогда и наступит время нового поколения лидеров.

США > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 16 ноября 2011 > № 435130 Федор Лукьянов


Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 22 октября 2011 > № 738759 Федор Лукьянов

Затишье перед неизвестностью

Резюме: После невероятно бурного политического лета осенью наступило относительное затишье. Требуется пауза для того, чтобы перевести дух, слишком много всего уже произошло в 2011 году.

После невероятно бурного политического лета осенью наступило относительное затишье. Требуется пауза для того, чтобы перевести дух, слишком много всего уже произошло в 2011 году. Следующий год к тому же выборный в ряде важных для международной политики стран, и они постепенно погружаются в подготовительный период. И если в России все разрешилось досрочно (что стало, наверное, самой громкой новостью осени), а в Китае сценарий предсказуем, то во Франции, в США, Турции, Мексике, Южной Корее и других странах предстоят ожесточенные схватки. Авторы журнала пытаются подвести некоторые итоги случившихся событий и заглянуть в будущее, хотя в современных условиях это почти бессмысленно.

В связи с недавним десятилетием трагедии 11 сентября 2001 года Мелвин Леффлер оценивает, в какой степени она повлияла на внешнюю политику Соединенных Штатов. Хотя тогда казалось, что произошел кардинальный поворот, сегодня масштаб изменений представляется куда более скромным. И Барак Обама в гораздо меньшей степени антипод Джорджа Буша, чем принято считать. Лесли Гелб призывает сосредоточиться на экономике – без ее оздоровления Америка безвозвратно упустит роль мирового лидера. А Марат Шайхутдинов сетует на то, что ведущие державы не извлекают никаких серьезных уроков из кризиса, рассчитывая, что его причины рассеются сами собой.

Кристиан Коутс Ульрихсен рассматривает ситуацию в арабских государствах Персидского залива, которые пока счастливо избежали крупных потрясений, но сталкиваются с системными экономическими и политическими вызовами. Илтер Туран исследует трансформацию Турции, которая быстро превращается в регионального лидера с обширными амбициями на Ближнем Востоке и не только. Петер Семнеби, проработавший пять лет специальным представителем ЕС на Южном Кавказе, подводит итоги и делится мыслями о будущем. Адам Сталберг задается одним из самых острых политико-экономических вопросов Евразии – обречены ли государства континента на бесконечные «энергетические войны». Вывод автора достаточно оптимистичен – новые трубопроводные проекты не будут настолько обременены политическими проблемами, как старые, унаследованные от СССР.

Еще одна взрывоопасная тема – миграция и ее последствия. Ольга Троицкая отмечает отличия миграционной ситуации в России и ведущих странах Запада. При этом негативные последствия схожи, а вот позитивный эффект в нашей стране может оказаться меньше, чем в Европе. Тамар Якоби удивляется, почему Германия – самое процветающее и социально благополучное государство ЕС – испытывает трудности с привлечением нужных ей иностранных специалистов. Максим Минаев описывает ситуацию в Великобритании, где недавно прокатилась волна погромов. Автор приходит к выводу, что фактор иммигрантов играл определенную роль, но в целом беспорядки были связаны с более фундаментальными проблемами развития экономики и общества.

Александр Панов и Дмитрий Стрельцов обращаются к российско-японским отношениям. Оба автора полагают, что на сегодняшний день шансов на продвижение по территориальному вопросу не существует, и основной причиной этого является нестабильная политическая ситуация в Японии.

Николай Силаев подводит промежуточный итог дискуссии, которая, то затухая, то вспыхивая, не прекращается в российском обществе, но имеет непосредственное воздействие на международное восприятие России. Это споры о роли Сталина. По мнению автора, сам предмет дебатов давно уже не имеет значения, речь идет о самоидентификации россиян и отношении не столько к истории, сколько к современности. Алексей Миллер обращается к феномену «исторической политики», который проявляется практически по всему бывшему коммунистическому миру. Сейчас острота полемики несколько спала, однако при любом изменении конъюнктуры она может разгореться с новой силой.

Следующий номер журнала – специальный. Он будет приурочен к 20-летию распада Советского Союза, и мы попробуем оценить, как изменился мир за это время и чего нам ждать дальше.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 22 октября 2011 > № 738759 Федор Лукьянов


Япония. Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 5 октября 2011 > № 412860 Федор Лукьянов

Остается ждать

Спор о том, кто имеет преимущественные исторические права на Курилы, не имеет никакого смысла

Федор Лукьянов

Российско-японские отношения во второй половине прошлого и начале этого века никогда не были особенно хорошими. Однако тот уровень, на который они скатились в 2010–2011 годах, неприятно поражает даже на фоне предшествующего времени. Визит президента России на Курилы прошлой осенью и реакция на него официальных лиц Японии стали низшей точкой. И хотя потом накал противостояния несколько спал, тупик пока очевиден.

Парадокс заключается в том, что, пожалуй, никогда раньше Москва и Токио не нуждались друг в друге столь очевидно, а их объективные интересы (помимо вопроса территорий) не были столь близки. Обе страны находятся не в блестящем положении, пытаясь найти новое место в стремительно меняющейся Азии, где тон задают другие. Их экономики взаимно дополняют друг друга, а геополитические вызовы связаны с одним фактором — китайским. Наконец, и Россия, и Япония — каждая по-своему — ощущают, что их прежние политические повестки дня исчерпаны. Предпосылки для того, чтобы хотя бы обсудить возможность объединения усилий, налицо. Однако динамика противоположная.

Причина объяснима, хотя это не является оправданием. В качестве реакции на описанную ситуацию и Москва, и Токио выбрали не попытку упредить развитие, сосредоточившись на перспективах, а стремление на фоне растущей неуверенности в будущем самоутвердиться за счет застарелого конфликта. Территориальный спор идеален с точки зрения возбуждения эмоций, как-никак затрагиваются, с одной стороны, «кровь и почва», с другой — престиж, а это самые опасные понятия международных отношений.

Нескончаемый спор о том, кто имеет преимущественные исторические права на Курилы, не имеет никакого смысла. В таких вопросах все зависит исключительно от баланса сил: кто имеет серьезный перевес, тот диктует. Если перевеса нет, возникает пат.

Понятно, какова модель гипотетического урегулирования — компромисс примерно в тех рамках, что намечались Декларацией 1956 года. Другого нет. И понятно, что японские требования всего и сразу не ведут вообще никуда. Однако политические издержки, с которыми связана для любого японского деятеля готовность к гибкости, перекрывают все остальные возможности.

Бесполезно задним числом переигрывать упущенные варианты, поскольку неизвестно, были ли они на самом деле. Однако представляется, что Токио упустил шанс сдвинуться с места в начале этого столетия, когда еще относительно новый президент Владимир Путин довольно прозрачно давал понять японцам, что компромиссный раздел не исключен. Было это примерно в то же время, когда Москва окончательно договорилась о линии границы по Амуру с Пекином, по мнению многих, пойдя на серьезные уступки.

Может быть, этот факт сыграл злую шутку с Японией, которая рассчитывала, что и по Курилам Россия может проявить такую же кооперативность, так что соглашаться на половинчатые решения не надо. Токио упустил из виду, что между Японией и Китаем есть принципиальная разница. Темпы усиления КНР таковы, что разумнее решить вопрос сейчас, чем затягивать на годы и потом договариваться на еще менее выгодных условиях с гораздо более мощным собеседником. В случае с Японией такой траектории нет, напротив, по прогнозам, стране предстоит обострение большинства проблем. Так что куда спешить?

С 2004 года Россия, не встретив понимания, потеряла интерес к территориальной проблеме. Кризис последнего времени на самом деле имеет к собственно Японии косвенное отношение. Просто своим интересом к Курилам Россия нашла способ продемонстрировать всем, что она реально существует в Азии — главной площадке XXI века и не намерена оттуда уходить. Положение усугубилось непрофессиональными действиями японского кабинета министров, который нервно шарахался из стороны в сторону, хаотично меняя позицию. В результате сегодня щелей для возобновления диалога нет.

В чем надежда? Похоже, что сами российско-японские отношения не в состоянии породить стимулы для договоренностей. Остается только ждать, когда общая ситуация в Азии настолько изменится не в пользу Москвы и Токио, что торг по поводу «северных территорий» будет казаться просто малозначительным анахронизмом.

Япония. Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 5 октября 2011 > № 412860 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 7 сентября 2011 > № 398252 Федор Лукьянов

Победа недоверия

Федор Лукьянов

В США события 11 сентября 2001 года прочно вошли в обиход под названием «9/11». Ведь в американской традиции месяц в дате стоит перед числом. Подобное обозначение, повернувшее судьбы мира, встречалось и раньше — 9 ноября 1989-го рухнула Берлинская стена. Тоже 9/11 (в Европе, как известно, сначала указывают день, а затем месяц). Неполных 12 лет, прошедших между двумя 9/11, стали эпохой идейного и политического триумфа Запада, поверившего в «конец истории».

Во всяком случае, многим казалось тогда, что хотя дальнейшее движение и может быть извилистым, его направление и — главное — точка назначения определены. Предупреждения скептиков о том, что история не развивается линейно и тем более не может закончиться, воспринимались как брюзжание маловеров.

Оглядываясь назад, можно только удивляться, как мало внимания уделялось зловещим предзнаменованиям. Замешенная на религии и национализме средневековая жестокость на Балканах, стремительный распад еще недавно вполне устойчивого государства Сомали, жуткая резня в Руанде, распространение терроризма шахидов, наконец, конвульсии огромного постсоветского пространства — все это считалось неприятными издержками транзита в светлое будущее.

Даже звучные теракты в Соединенных Штатах — первая попытка подрыва Всемирного торгового центра исламскими фанатиками в 1993 году и взрыв федерального здания в Оклахома-Сити ультраправым психопатом в 1995-м — не смогли изменить общего позитивного настроя.

11 сентября 2001 года не повернуло направление глобального развития. Тенденции, громко заявившие о себе в первом десятилетии XXI века, копились и подготавливались логикой последнего десятилетия века ХХ. И не будь атаки «Аль-Каиды», нашелся бы другой повод, из-за которого США попытались бы в полном объеме воплотить в жизнь концепцию своего «благотворного лидерства» (иными словами — гегемонии) в мировых делах. Идею, вполне естественно вытекавшую из происходившего после окончания холодной войны. Попытка единоличного доминирования была столь же закономерной, как и неудача, которая ее постигла.

Каков главный итог минувшего десятилетия? На смену оптимистичной беспечности 1990-х пришла мрачная недоверчивость 2000-х.

Так, Америка продемонстрировала, что не доверяет свою безопасность никому, даже ближайшим союзникам. Когда на следующий день после атаки на Нью-Йорк и Вашингтон европейские страны, собрав всю волю в кулак, заявили о готовности впервые в истории ввести в действие статью 5 устава НАТО о коллективной обороне, им ясно дали понять — не до вас. Соединенные Штаты не намерены опираться на альянс, а сами решат, кто и зачем им нужен. Вряд ли стоит удивляться, что с тех пор НАТО мучительно и пока безрезультатно ищет свою новую роль. Объявленная успехом альянса кампания в Ливии только еще раз подтвердила, насколько разобщена эта организация.

Доверие к самой Америке тоже пострадало в результате ее действий после 11 сентября. США всегда совмещали идеологическое воздействие с силовым, но при неоконсервативной администрации это приняло гипертрофированные формы. Догматический подход к насаждению демократии в сочетании с военным вмешательством по собственному усмотрению привел к тому, что другие страны начали бояться Соединенных Штатов как источника агрессии.

Развитый мир утратил доверие к развивающемуся. Грань между борьбой с международным терроризмом, «столкновением культур» (мусульмане против христиан) и противодействием глобального Севера и глобального Юга столь зыбка, что периодически теряется вовсе.

За десять лет заметно истончился слой политкорректности, которая всегда камуфлировала противоречия. Начиная с заявлений Джорджа Буша о «крестовом походе» и до массового отречения европейских лидеров от мультикультурализма, слова, а стало быть, и мысли начали выходить за рамки того, что еще недавно считалось допустимым. Намечающиеся, а кое-где и уже давно проявившиеся линии разломов проходят не только и не столько между государствами, но и внутри обществ, прежде всего западных. Недоверие сограждан друг к другу растет.

Усаму Бен Ладена ликвидировали спустя почти десять лет после смертоносного захвата самолетов. Но ни он, ни его «Аль-Каида», по сути, уже не были важны после того, как «Боинги» картинно врезались в здания башен-близнецов. Сорвавшийся камень вызвал лавину. Недоверие друг к другу — и на политическом, и на социальном уровне, неуверенность в правильности пути и неверие в то, что завтра будет лучше, чем вчера, — вот с чем развитый мир подошел к годовщине 9/11. Едва ли миллионер-отщепенец и его соратники-камикадзе могли даже мечтать о таком успехе.

США > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 7 сентября 2011 > № 398252 Федор Лукьянов


Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 августа 2011 > № 739689 Федор Лукьянов

Нестабильность как норма

Резюме: Лето 2011 г. совсем не дало передохнуть глобальной политике.

Лето 2011 г. совсем не дало передохнуть глобальной политике. Затянувшаяся война в Северной Африке, продолжение нестабильности в арабском мире, углубление концептуальных противоречий в Евросоюзе, клинч американских партий по вопросу о государственном долге, угрожающий всей мировой экономической системе, наконец, жуткая бойня в Норвегии, которая заставила вспомнить о повсеместном росте радикализма, – все это элементы усугубляющегося кризиса мировой системы. Неудивительно, что наши авторы, о чем бы они ни писали, вольно или невольно затрагивают тот или иной аспект этой большой темы.

Норвежский социолог Йохан Гальтунг видит во всем происходящем приметы переломной эпохи, которая вступает в решающую фазу, за ней начнется формирование нового устройства. Исследователь выделяет пять геополитических и пять социальных тенденций, которые определят контуры будущего. Америку и Запад, по его мнению, не ждет ничего хорошего, если они кардинально не пересмотрят свою политику, в частности в том, что касается склонности к насилию и вмешательства в чужие дела.

Майкл Уолцер тоже размышляет об интервенциях, однако склоняется к выводу, что само по себе право на вмешательство оправданно, хотя решение в каждом случае уникально. Майкл Макфол рассуждает об извечном споре американских стратегов – делать ставку на продвижение ценностей или на защиту национальных интересов. В нынешней ситуации, когда даже самая могущественная держава вынуждена заниматься в основном своими внутренними делами и экономить деньги, эта дискуссия снова крайне актуальна. Дэниел Дрезен полагает, что у Барака Обамы есть осознанная стратегия поведения в этой ситуации, хотя, к несчастью, администрация не способна внятно ее изложить. Виталий Наумкин указывает, что «арабская весна» стала для всех полной неожиданностью, а это демонстрирует масштаб непонимания идущих процессов и общей растерянности.

Сергей Дубинин уверен, что нынешний кризис, из которого ведущие страны выходят, используя в том числе и более чем эгоистические приемы, не повернет глобализацию вспять, а, напротив, приведет к переходу ее в новую фазу. России, по его мнению, следует продолжить усилия по интеграции в открытую экономику, флагманом которой всегда был Запад. Павел Салин, напротив, считает, что планета вступила в эпоху заката западного доминирования, хотя и не разделяет мнение тех, кто ожидает на этом фоне неминуемого взлета Китая. Но экономический и политический центр, без сомнения, перемещается в Азиатско-Тихоокеанский регион, что бросает России, привыкшей к западоцентричной системе, очень серьезный вызов. Ласло Лендьел опасается фрагментации Европейского союза – если не формальной, то фактической, и возвращения в Старый Свет всех тех симптомов конфронтационной политики прошлого, от которых, как думали, навсегда излечила евроинтеграция.

Сюзан Шваб призывает взглянуть правде в лицо и признать – Дохийский раунд в рамках ВТО окончательно провалился, всю систему свободной торговли ждут фундаментальные перемены. Алексей Портанский, напоминая об извилистой истории отношений России и ВТО, делает неожиданный вывод – если Москва, наконец, вступит в организацию, она как «свежая голова» сможет дать импульс и вывести ее из тупика. Игорь Макаров обращается к международному климатическому процессу, где все тоже резко меняется – Киотская глобальная модель больше не работает, а борьба с потеплением переходит на национальный уровень.

Андрей Епифанцев пишет о самом болезненном направлении российской внешней политики на сопредельных территориях – Южном Кавказе, том самом, которое три года назад поставило великие державы на грань столкновения. По его мнению, Москва совершила и совершает там множество ошибок, хотя автор признает, что ситуация в регионе объективно крайне запутанна, и перспектив улучшения не просматривается. Сергей Маркедонов посвящает свою статью конкретному аспекту кавказской ситуации – решению Грузии признать «геноцид черкесского народа» и возможным последствиям этого шага.

В следующем номере мы продолжим путешествие по постсоветскому пространству через 20 лет после образования новых государств, обратимся к российско-японским отношениям, не обойдем вниманием события на Ближнем Востоке и нескончаемые российские споры об истории. Все это с традиционной уже оговоркой – если не произойдет ничего чрезвычайного.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 августа 2011 > № 739689 Федор Лукьянов


Грузия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 18 июля 2011 > № 373297 Федор Лукьянов

Прагматизм для самосохранения

Грузии придется ориентироваться на себя

События последних лет с убийственной очевидностью показали, насколько взаимосвязаны локальные изменения с глобальными процессами. Меняются ли приоритеты Запада в отношении постсоветских государств, в частности Грузии и какие региональные решения должна выработать Грузия; есть ли перспективы у российско-грузинских отношений и чего ожидать от президентских выборов как России, так и Грузии – об этом интервью Федора Лукьянова, главного редактора журнала «Россия в глобальной политике» порталу «Грузия online».

- Я хотела бы начать наш разговор с российско-грузинских отношений, точнее, с их отсутствия. Что нас ожидает в перспективе?

- Отношений как таковых нет, есть попытки решать какие-то конкретные вопросы, и то, насколько видно по результатам, не очень убедительные. Российская точка зрения заключается в том, что нынешняя грузинская власть России не нужна, Россия не хочет и не собирается строить с ней отношения. С грузинской стороны тоже нет реального стремления, хотя на риторическом уровне, время от времени, звучат какие-то заявления готовности к диалогу, но это больше для того, чтобы показать конструктивность, чем в расчете на реальные действия. Что касается будущего, как минимум до 2013 года, когда разрешится вопрос о власти сначала в России, а потом и в Грузии, то только после этого, может быть, произойдут какие-то сдвиги, но пока трудно что-либо прогнозировать.

- В России постоянно твердят, что вся проблема в нынешнем президенте Грузии, но последние 20 лет показали, что, в общем-то, проблема не в президентах. Отношения всегда были напряженными и конфликты произошли тогда. Допустим, останется Саакашвили или придет кто-то другой, но при этом Грузия не изменит свой прозападный курс, и Россия опять не пойдет на диалог? Может, вся проблема в прозападном курсе?

- Я согласен, что отношения России и Грузии все 20 лет складываются неблагоприятно, и есть какие-то объективные причины для этого. Но все-таки есть разница. При Шеварднадзе какой-то диалог существовал, при Саакашвили его нет вообще. При Шеварднадзе были плохие отношения, при Саакашвили их нет вовсе. Смена лица, смена персоны, не решит проблему, но откроет некоторые возможности для диалога, что касается курса, тут вопрос заключается не в том, что хочет Россия, а в той нынешней международной обстановке, что означает курс на Запад. Президент Шеварднадзе, президент Саакашвили ставили цель достаточно четко – вступление в евроатлантические институты и превращение Грузии в часть западного сообщества.

По причинам, которые только отчасти связаны с Россией, а в остальном имеют гораздо более фундаментальные корни, перспектива интеграции Грузии куда бы то ни было – в НАТО, или в Евросоюз – сейчас отсутствует. Очень сомневаюсь, что возможность вступления в эти организации появится в обозримой перспективе. Они просто совершенно не в том состоянии, чтобы принимать серьезные решения о расширении, особенно если это связано хоть с каким-то риском. Так что вопрос не в том, нравится или нет России курс Грузии, а в том, куда этот курс ведет Грузию. Можно ли рассчитывать на вхождение в какие-то западные структуры, которые дают гарантии? На мой взгляд, сейчас такой перспективы нет в принципе.

Придется в основном рассчитывать на себя, хотя, конечно, поддержка Грузии будет оказываться, если только не случится какая-нибудь совершеннейшая экономическая катастрофа, например, крушение зоны евро, дефолт в Соединенных Штатах, т.е., мировой кризис, который все меняет. Но одно дело институциональные гарантии, как в случае с членством или хотя бы официальным кандидатством, и совсем другое поддержка без обязательств, как сейчас. Приоритеты Запада, в том числе и США, ставку на партнерство с которыми сделал Тбилиси, меняются. Помощь будет для того, чтобы демонстрировать поддержку и немного содействовать материально, но в остальном Грузии придется ориентироваться на себя или на какие-то региональные решения, которые возможны и без западной помощи.

- На какие региональные решения должна Грузия ориентироваться?

- Думаю, региональные решения осложнены тем, что в самом регионе много линий напряжения. Российско-грузинская линия ведь не единственная: есть армяно-азербайджанские отношения, есть отношения Армении и Турции, есть, кстати говоря, близкие, но не идентичные позиции Азербайджана и Турции; есть, наконец, Иран, который может очень сильно повлиять. Так что, здесь очень много факторов, которые, скорее, осложняют какую-то работу, чем наоборот. Но говоря о региональных решениях, я имею в виду, прежде всего то, что Турция, которая еще недавно считалась, по сути, частью Запада, сейчас постепенно перестает таковой быть и начинает играть самостоятельную роль – у нее есть амбиции стать самостоятельным игроком, которые Грузия тоже может использовать.

Отношения Грузии с Азербайджаном, очевидно, будут углубляться, потому что экономические ресурсы и возможности Баку увеличиваются по мере увеличения добычи нефти и газа. Грузия сильно зависит от Азербайджана, как страна-транзитер, получатель немалых выплат от азербайджанской нефтяной компании. Эти возможности, наверное, надо рассматривать более внимательно, чем раньше, когда основная ставка делалась на Запад. Ну и делать вид, что России не существует или что с ней не нужно, либо невозможно вести дела, тоже вечно не получится.

Вообще предстоящие годы, судя по всему, очень изменят ситуацию в мире, это уже происходит стремительно и непредсказуемо. Так что трудно загадывать что-либо, если говорить о стратегическом направлении развития.

- Стратегия России, Грузии или Запада?

- Стратегия вообще. Ее, мне кажется, сейчас не существует в принципе, как понятия во всем мире. Хоть в Европейском союзе, который вообще трещит по швам, хоть в США, хоть в России. Может быть, в Китае есть нечто более внятное, но и то сомнительно, что они в состоянии реализовать устремление, как есть. Ничто непредсказуемо. И дальше будет только хуже.

- К 2014 году Соединенные Штаты планируют вывести свой контингент из Афганистана. Повлияет ли уход американцев на сокращение их интереса в отношении Закавказья?

- Во-первых, уйдут они в 2014 году или нет, пока не окончательно решено.Это зависит от ситуации на месте, трудно пока что-либо понять, наверное, постепенно будут уходить. Конечно, Грузия как страна, охотно направляющая свои вооруженные силы в Афганистан, для США очень полезна и если такой необходимости не будет, заинтересованность в Грузии может снизиться. С другой стороны, уйдя из Афганистана, американцы придут куда-то еще, они не перестанут быть глобальной державой и не перестанут вмешиваться в решение каких-то проблем в различных частях мира. Америка не может замкнуться в себе, и хотя подобные настроения там увеличиваются, но это не вариант в эпоху глобальной экономики. Поэтому потребность в поддержке со стороны союзников, которые всегда готовы послать войска и защищать американские интересы, у США сохранится. Европа, например, плохой помощник, она нигде воевать уже не хочет. В этом смысле про Грузию не забудут.

- В Грузии бурную реакцию вызвало предложение грузинского эксперта Арешидзе признать независимость Абхазии. Такое провокационное заявление, как бы пробный шар, вызов грузинскому обществу...

- Не могу оценивать истоки этого предложения, не настолько хорошо разбираюсь во внутригрузинских делах. Мне кажется, такая постановка вопроса, которая не имеет никаких реальных перспектив, Грузия не готова и не собирается ничего признавать. Но, видимо, сам факт наличия такой точки зрения может быть полезен, на всякий случай. Объективно говоря, я не могу представить ситуацию, при которой Абхазия вернется в состав Грузии. Но я могу представить себе другую ситуацию: отношения России и Абхазии могут осложниться довольно сильно по разным причинам: по внутриабхазским, по причинам противоречий в связи с определенными экономическими интересами или растущего абхазского национализма, который будет стремиться диверсифицировать контакты. Но опять-таки это не означает, что Абхазия тогда захочет вернуться в состав Грузии. Рано или поздно вопрос о том, как строить отношения с Абхазией, Тбилиси, конечно, придется обсуждать.

- Грузинское общество никогда не было безучастным к этому вопросу. Кстати, Япония с 1945 года не признает Курильские острова российскими, Греция и остальные страны, кроме Турции, с 1974 года - Северный Кипр. Стоит ли спешить в таком судьбоносном для Грузии вопросе?

- Это вопрос состояния грузинского общества и элиты. Думаю, само наличие этой точки зрения позволяет быть более гибким, если понадобиться, но не факт что действительно понадобиться.

- Президентские выборы в России для многих имеют большое значение. Один из сценариев для возвращения Путина в ранге президента рассматривает вариант эскалации замороженных конфликтов, например, в НКО – между Баку и Ереваном, или в Грузии – с Абхазией или Южной Осетией. Если это произойдет, то Путин обязательно станет президентом – такой вариант допускают некоторые эксперты. Пишут и то, что Путин однажды воспользовался подобным сценарием, спровоцировав эскалацию внутри России. Возможно ли подобное развитие событий?

- Я не верю в то, что Путин или тогдашняя элита спровоцировали войну 1999 года, это домыслы. Да, он оказался во главе страны в момент, когда это началось и, конечно, тот факт, что он смог взять под контроль ситуацию, сильно помог ему превратиться в крупного политика и президента. Что касается сценария 2012 года, начнем с того, что пока он неизвестен. Все что пишут, основано на спекуляции, гаданиях. Я не знаю, кто будет президентом, по-прежнему есть варианты. Узнаем скоро.

Все вызовы, которые есть в России, связаны, прежде всего, с внутренним развитием, россиян интересует именно это, и с этим надо что-то делать. Даже если устраивать какие-то показательные демонстративные меры, они должны касаться внутренних проблем, а не замороженных конфликтов. Если говорить об Абхазии и Южной Осетии, то тот статус-кво, который имеется, устраивает Москву, непонятно, к чему еще стремиться? Если говорить о Нагорном Карабахе, то самое ужасное, что может произойти для России, это новая эскалация, тем более война. Тогда Россия окажется в крайне тяжелой ситуации, ей придется делать выбор. Но Россия не может не выполнить обязательства перед Арменией, в то же самое время Азербайджан слишком важен, чтоб его оттолкнуть. Так что, Россия как раз заинтересована в сохранении статус-кво и будет стараться поддерживать его всеми силами. Думаю, с выборной компанией никаких возможных обострений замороженных конфликтов не будет.

- В своей статье «Признание геноцида – стоит ли игра свеч?», которое касается признания черкесской трагедии, Вы пишите, что грузинское руководство не оценивает масштабы рисков. Что Вы имеете в виду?

- Я исхожу из того, что это инициатива является чисто политической и провокационной, я ни на секунду не допускаю, что грузинское руководство преследует какие-то иные цели, кроме того, чтобы сделать России неприятное и для этого выбирает наиболее больную точку российского современного общества и государства – Северный Кавказ. С этой точки зрения, цель выбрана правильно, но наступая намеренно на больную мозоль, надо отдавать себе отчет, что ответ может быть самым разным. Грузия тоже неоднородная территория. Если Грузия со своей стороны пытается как-то расшевелить активность народов и наций на Северном Кавказе, а черкесская история связана именно с этим, в конце концов, армянские, азербайджанские меньшинства в Грузии тоже многим недовольны, при желании можно поработать и с ними. Тбилиси совершенно не понимает, что такие вещи трогать нельзя, потому что это точно вызовет ответную реакцию крайне деструктивного рода.

- Грузия старается наладить хорошие отношения с Северным Кавказом, были прецеденты, когда представители некоторых народов воевали против Грузии в Абхазии, Южной Осетии в 2008 году, т.е., как-то нейтрализовать враждебное отношение северокавказцев. Почему обязательно воспринимать как провокационный шаг против России?

- Северный Кавказ – не суверенное государство и не международная организация. Если вы налаживаете отношения с территорией соседней страны в обход ее центра, не стоит удивляться, что, как минимум, возникают подозрения. Это мягко говоря. Даже если мотивация вдруг другая, убедить в этом кого-то еще не удастся, в России никто не верит в искренность и чистоту намерений Грузии по отношению к Северному Кавказу.Да и сами черкесские народы имеют свои исторические воспоминания. Если вспомнить историю и, в частности, кто был инструментом имперской политики на Северном Кавказе в XIX веке, то грузинский вклад будет весьма заметным.

- Как могла Грузия самостоятельно что-либо решать, когда она была частью империи?

- Конечно, сама не решала. Но вполне поддерживала решения Санкт-Петербурга. Грузинская элита была инструментом имперской политики на Северном Кавказе, союзником империи, в том числе, и по усмирению других народов. Если же Тбилиси хочет наладить хорошие отношения с Северным Кавказом, надо начинать с радикального изменения подхода к Абхазии, потому что черкесские народы чувствуют сопричастность с ними.

- Недавно Вы по приглашению были в Тбилиси. Какие впечатления остались?

- Это был частный визит, не считая лекции на семинаре Тбилисской школы политических исследований. Я встречался со своими знакомыми, с некоторыми представителями экспертного сообщества. Не могу сказать, что глубоко проник в грузинские дела, но определенные выводы для себя сделал. Безусловно, современная Грузия – крайне интересный феномен. Модель, которую пытается реализовать президент Саакашвили и его правительство, заставляет глубоко задуматься о сущности реформ и преобразований. Не могу сказать, что мне понравилось все увиденное, но это крайне интересно.

До этого я был в Грузии был 10 лет назад, в 2001-м и тогда ситуация была совершенно отчаянная. Тогда я проехал с журналистской проездкой на машине от Тбилиси до Батуми, это была страна в состоянии глубочайшей депрессии. Сейчас видны явные изменения к лучшему, т.е. те позитивные стороны, о которых часто говорят, я увидел своими глазами: и полицию, и работу госслужб, и инфраструктурные проекты, это есть и отрицать глупо. Но, безусловно, существует и оборотная сторона. По моим впечатлениям, никакой демократии, о которой так много говорят на Западе, в Грузии в помине нет. Модель Саакашвили скорее принципиально антидемократична, эта осознанная попытка загнать людей в светлое будущее вопреки их воле, поскольку, по мнению власти, само общество не порождает достаточно стимулов для перемен. Строится полицейское государство со всеми плюсами и минусами, это попытка ускоренной авторитарной модернизации, очень глубокой, с изменением не только экономического уклада, но и сознания, т.е. переделать людей в направлении более эффективного существования, но одновременно отсечь их от корней. Это задача, которая никогда и нигде не решалась демократическими способами. Соответственно, не решается и в Грузии. Правда, результат не предопределен. Мне показалось, что слишком большая часть населения попросту выброшена за ненадобностью, те, кто в светлом будущем не нужен. Это может вызвать очень мощное противодействие. А с учетом недружественного окружения – тем более. Лейла Нароушвили, Грузия online, Грузия

Грузия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 18 июля 2011 > № 373297 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 6 июля 2011 > № 381614 Федор Лукьянов

Завершающийся сезон мировой политики 2010/11 стал звездным часом для любителей теории заговоров. Три громкие истории — «Викиликс», «арабская весна» и операция «Горничная» — легко интерпретировать как спецоперации.

Сначала массовый слив конфиденциальной (но несекретной) информации госдепартамента, которая много кого перессорила, усугубив общую нестабильность. Потом подозрительный эффект бикфордова шнура в Северной Африке и на Ближнем Востоке, когда в считанные недели с подачи социальных сетей (известно, кем управляемых) запылала дюжина стран, в двух из них сменился режим, третья стала объектом интервенции, а остальные балансируют на грани. Наконец, фантасмагория Доминика Стросс-Кана: сначала в ураганном темпе опозорили, а потом, устранив из политики, стремительно начали оправдывать. Невольно задумаешься о том, что чья-то воля управляет ходом событий.

Впрочем, за исключением последнего сюжета (тут совпадения совсем уж странны), остальное объяснимо не наличием чьей-то «невидимой руки», а как раз наоборот — отсутствием хоть какой-то управляемости. Открытое общество, доведенное до абсолюта современными всепроникающими коммуникациями, породило феномен, когда не политика управляет информацией, как это было традиционно, а информация, причем в небывалых объемах и не обязательно достоверная, управляет политикой.

Государственные деятели вынуждены быстро реагировать на вал сведений, захлестывающий их каждый день, не успевая проверить их достоверность, потому что если они будут тянуть с ответом, то рискуют быть опрокинуты ходом событий. Кстати, «Викиликс» доказал только то, что оценки и анализ, идущие по официальным каналам, в основном содержат те же спекуляции и домыслы, которые ежедневно можно прочитать в прессе.

Например, к войне в Ливии привело сочетание медийной истерики, которая давила на политиков, отсутствия ясного понимания происходящего в охваченной междоусобицей стране и стремления некоторых лидеров набрать легкие внутриполитические очки опять же в силу неадекватного знания реальности. В результате ведущие мировые державы, объединенные в «самый успешный военно-политический альянс в истории», уже четыре месяца не могут выпутаться из конфликта с периферийным и плохо вооруженным царьком.

Если пытаться коротко суммировать настроения истекшего сезона, то правильно определить их словом «растерянность». Никто не ожидал взрыва на Ближнем Востоке, и никто пока не может понять, к чему в конечном итоге приведут эти события. Напротив, в глубине души все знали, что кризис зоны евро после прошлогоднего «спасения» Греции будет только усугубляться, но предпочитали делать вид, что как-нибудь обойдется, потому что иначе надо принимать кардинальные меры, к которым не готовы. Сейчас тоже очевидно, что банкротство Афин неотвратимо, но отступить от предначертанного сценария не хватает духа.

Америка сбита с толку и деморализована в преддверии приближающегося дефолта — чисто технический вопрос утверждения повышенного лимита госдолга чуть не привел к полноценному экономическому потрясению из-за глубочайшего взаимного отторжения двух партий. Даже Китай, который все последние годы возвышался над международными отношениями как несокрушимая твердыня, демонстрирует легкие признаки нервозности: общая мировая нестабильность тревожит в связи с предстоящей сменой власти в Пекине — плановой и солидно подготовленной, но все же.

Углубляющийся кризис международных институтов уже не является новостью, процесс начался давно, но истекший период добавил новые краски. Беззубая «стратегическая доктрина» НАТО, принятая на фоне бессилия альянса в Афганистане и Ливии. Сохраняющаяся недееспособность ОДКБ, фатальная в контексте афганской непредсказуемости. Политическая фрагментация Евросоюза, усугубляемая экономическими проблемами и ростом антиевропейских настроений в странах-членах. Проблемы МВФ, связанные не столько с сексуальным скандалом, сколько с нарастающими сомнениями в целесообразности превращения этого органа в средство вытаскивания Европы из финансового болота. При этом БРИКС, только что заявлявший о себе как об альтернативе, образцово-показательно рассыпался как раз по вопросу об МВФ, где, казалось, были все основания выступить наконец единым фронтом. Да и Совет Безопасности ООН, казалось бы, вернувший себе функции основной площадки для принятия решений, выглядит странно, если взглянуть на плоды этих решений, например, в Ливии и Кот-д’Ивуаре.

Конспирология хороша тем, что создает нам понятный мир, которым кто-то управляет. Реальность много мрачнее, потому что всем происходящим на самом деле не управляет никто. Даже те, кто искренне верят, что это делают. Федор Лукьянов.

США > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 6 июля 2011 > № 381614 Федор Лукьянов


США. Китай. Африка > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739743 Федор Лукьянов

Время для рефлексии

Резюме: К середине года пыль от революций и переворотов в Северной Африке начала оседать. Во всяком случае, стало понятно, что зона региональной турбулентности, вероятно, ограничится странами, которые уже охвачены потрясениями.

К середине года пыль от революций и переворотов в Северной Африке начала оседать. Во всяком случае, стало понятно, что зона региональной турбулентности, вероятно, ограничится странами, которые уже охвачены потрясениями. Остальные пока устояли. И хотя дальнейший ход событий в Ливии, Йемене, Египте неясен, ведущие мировые игроки уже могут подводить для себя предварительные итоги. Все они переживают период смятения, а многие (США, Россия, Китай, Франция) к тому же готовятся к смене власти, что всегда сопровождается повышенной нервозностью.

Дмитрий Ефременко задается вопросом, как может выглядеть внешняя политика России после завершения времени правления тандема. По мнению автора, фамилия будущего президента не так уж важна, поскольку коридор возможностей для любого лидера весьма узок, а бушующая вокруг нестабильность заставит проявлять максимальную осторожность и избегать бесповоротных решений. Николай Спасский размышляет, реально ли возрождение России в качестве сверхдержавы, а главное – нужно ли ей это в XXI веке. Ответ на оба вопроса, с его точки зрения, отрицательный, что не означает изоляции или отказа от амбиций. Алексей Левинсон подходит к той же теме с позиций социологии – насколько современные россияне ощущают свою страну империей и стремятся ли они к ее восстановлению. А Алексей Миллер предполагает, что вновь вспыхнувшие споры об истории – предвестие формирования в России новой политической и идеологической атмосферы.

Не менее оживленные дискуссии идут и в Соединенных Штатах. Уолтер Рассел Мид рассматривает феномен «движения чаепития» с точки зрения внешней политики. Исследователь полагает, что американскому истеблишменту впредь будет намного сложнее убеждать сограждан в необходимости активного вовлечения в мировые дела. Два офицера Вооруженных сил США, выбравшие себе псевдоним «Мистер Y» (отсылка к «Мистеру Х», за которым скрывался знаменитый Джордж Кеннан), предлагают новый «стратегический нарратив», призванный примирить идею самоограничения с сохранением мирового лидерства. Тимофей Бордачёв и автор этих строк рассуждают, почему эта попытка, скорее всего, не удастся.

Чарльз Глейзер затрагивает одну из самых насущных тем сегодняшней внешнеполитической полемики в США – приведет ли рост Китая к неизбежной конфронтации Вашингтона и Пекина. Он считает, что этого можно избежать, однако Америке придется скорректировать некоторые стратегические приоритеты, например, отказавшись от поддержки Тайваня. Джордж Фридман предлагает еще более радикальный пересмотр привычных подходов – прекратить давление на Пакистан, напротив, сделав все для укрепления этой страны, а также помириться с Ираном, положив конец трем десятилетиям жесткой конфронтации.

Александр Лукоянов уверен, что это вполне реалистичная задача: Тегеран сам ищет способы, как выйти из затянувшегося тупика и восстановить отношения с Соединенными Штатами. Агрессивная риторика иранского режима – подготовка более выгодных условий для торга, утверждает автор. Анатоль Ливен пытается понять сущность государства в Пакистане, о котором вновь заговорили в связи с ликвидацией там Усамы бен Ладена. Ученый приходит к выводу, что на Исламабад действительно бесполезно давить – страну легче разрушить на радость исламистам, чем трансформировать.

Александр Лукин приурочил свою статью к десятилетию ШОС. Наступило время для расширения организации, полагает он, принятие Индии и Пакистана преумножит ее возможности и превратит в наиболее влиятельную структуру Азии. Георгий Толорая посвящает свой материал ситуации на Корейском полуострове. Нажим на Пхеньян также не имеет смысла, не сомневается автор, но кропотливая работа может принести плоды и сделать КНДР партнером, способным договариваться.

Сергей Маркедонов подводит промежуточные итоги армяно-турецкого примирения, ход которого привлекал всеобщее внимание в 2009–2010 годах. На сегодняшний день процесс заморожен, однако не прекращен навсегда, поскольку меняющаяся внешняя среда толкает к поиску решения острых проблем. Расим Мусабеков напоминает, что никакое сближение Анкары и Еревана невозможно без учета интересов Баку. При этом он признает, что ключевыми игроками в регионе остаются Россия и Турция, и от того, как они выстроят взаимодействие, зависит будущее Южного Кавказа.

В следующем номере мы продолжим кавказскую тему и рассмотрим состояние международных организаций. Впрочем, никто не застрахован от очередных сенсационных поворотов, которые вновь изменят наши планы.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

США. Китай. Африка > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739743 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739736 Тимофей Бордачев, Федор Лукьянов

В ожидании мистера Z

Почему «новый стратегический нарратив» не содержит стратегии

Работа двух офицеров Корпуса морской пехоты США – капитана Уэйна Портера и полковника Марка Майклби, – напечатанная в этом номере нашего журнала, была торжественно презентована минувшей весной в Вашингтоне. Особую значимость мероприятию должно было придать присутствие американского военного номер один – адмирала Майкла Маллена, главы Объединенного комитета начальников штабов. В обсуждении участвовали знаковые представители разных идеологических течений. Да и жанр авторы заведомо определили таким образом, чтобы максимально выпукло обозначить свои претензии на весомый вклад в осмысление курса Соединенных Штатов. Документ делает заявку на создание нового «стратегического нарратива», то есть на изменение направления дискуссии о внешней политике США. А псевдоним авторов – «Мистер Y» – без ложной скромности отсылает к, вероятно, самой знаменитой аналитической записке прошлого века – «длинной телеграмме» временного поверенного в делах Соединенных Штатов в СССР Джорджа Кеннана. Она была направлена из Москвы в феврале 1946 г., а годом позже опубликована в виде статьи «Источники советского поведения» на страницах журнала Foreign Affairs за подписью «Мистер X». Эта публикация и изложенная в ней концепция стратегического сдерживания Советского Союза на поколения определила стиль мышления американского военно-политического руководства.

Встревоженные генералы

Ниже мы остановимся на том, почему, на наш взгляд, авторам в погонах не удалось подобраться к планке, заданной Кеннаном, одним из самых блестящих американских дипломатов и внешнеполитических мыслителей ХХ столетия. Однако стоит отметить, что само по себе появление этого материала и в особенности тот факт, что он вышел из недр Вооруженных сил США, весьма симптоматичны.

По объективным причинам военные глубже других понимают масштаб проблем, с которыми приходится сталкиваться Соединенным Штатам в начале второго десятилетия ХХI века. Что такое «имперское перенапряжение», о котором применительно к США заговорили в середине 2000-х гг., солдаты, офицеры и генералы знают на собственной шкуре. Если для дипломатов, стратегов в мировых столицах и политических аналитиков провал попытки установления «однополярного мира», в котором доминировала бы Америка, – это схема большей или меньшей степени умозрительности, то для военных она означает каждодневные потери и недостаток средств для выполнения все новых задач. Не случайно адмирал Маллен не устает повторять, что главной угрозой национальной безопасности Америки является не «Аль-Каида», Китай или Иран, а гигантский дефицит государственного бюджета. Министр обороны Роберт Гейтс до последнего сопротивлялся вступлению Соединенных Штатов в ливийскую войну, предложив отправить к психиатру того из его преемников, кто захочет еще раз послать американских солдат на Ближний Восток.

Практики в военной форме, которым по определению положено не теоретизировать, а выполнять приказы, остро ощущают концептуальную неразбериху, которая царит в головах их политических руководителей с подачи тех, кто призван обеспечивать гражданскую власть профессиональными оценками и стратегическими рекомендациями. Эпоха после холодной войны знаменовалась на мировой сцене калейдоскопической сменой декораций, которая (а не чьи-то заранее обозначенные намерения) в основном и определяла фабулу разыгрывавшегося действия. Скорость, с которой раскручивался маховик сюжета, застала врасплох всех тех, кто считал себя авторами пьесы, и довольно скоро им не осталось ничего иного, кроме как попытаться формулировать собственную линию поведения вдогонку поворотам интриги. Видимо, в силу общей растерянности и недостатка времени на размышления вместо стройной картины получилась рассыпчатая мозаика из произвольно подбираемых элементов различных стратегических подходов – от старых добрых концепций из классической теории международных отношений до новомодных фантазий околополитических беллетристов.

Вне зависимости от качества нарратива, то, что действующие военные предпринимают попытку предложить собственное осмысление политических проблем и способов их решения, – тревожный звонок для всех тех, кому это положено по должности. Им, по сути, дают понять, что они свою работу не выполняют, создавая тем самым растущие проблемы для тех, кто обязан нести на себе тяготы и лишения, связанные с проведением американской национальной стратегии в жизнь. И политической элите Соединенных Штатов стоит обратить внимание на этот сигнал, который, если он не будет услышан, может в перспективе превратиться в основание для более серьезного и системного недовольства, которое «служивые люди» станут испытывать в отношении своих политических представителей.

Бессистемная взаимозависимость

Вызов, с которым сталкивается в наши дни вся мировая академическая и политическая элита, заключается в полном отсутствии ясности относительно того, что действительно важно, а что не очень. В чем разница между повествованием Мистера Y и очерком Мистера X помимо различий в литературном стиле, который у последнего отмечен непревзойденным изяществом? В том, что Кеннан всегда четко знал, о чем и для чего пишет. Он анализировал конкретный субъект действия – Россию/СССР, что позволяло делать недвусмысленные предсказания и давать ясные рекомендации, благодаря такому же концептуально безупречному исследованию истории и структуры изучаемого вопроса. Именно поэтому анализ Мистера X так хорошо служил интересам американской внешней политики в течение десятилетий. Кроме того, его умозаключения вносили существенный вклад в обеспечение структурной стабильности мира, поскольку именно на них основывалась стратегия США, крайне важного участника международной политики.

Изобретатели нарратива, напротив, не стремятся идентифицировать главное явление или событие, заслуживающего приложения интеллектуальных способностей с опорой на определенную методологию. Вообще, создается впечатление, что авторы избегают того, чтобы прямо и четко сформулировать свою мысль, пряча ее за бесконечным повторением идеологических клише. Это свойственно многим американским документам, в которых суть надо искать под толстым слоем обязательной риторики. Но здесь офицеры как будто бы опасаются, что их обвинят в отходе от незыблемых догматов представления Соединенных Штатов о себе, а в то же время и сами боятся в них усомниться, поэтому текст местами напоминает самовнушение. Констатация, которая подспудно угадывается за рассуждениями авторов, заключается в признании, что США должны ограничить свои устремления и не в состоянии играть роль безоговорочного мирового лидера. Однако артикулировать это невозможно, ибо на презумпции глобального лидерства строится все здание американской внешней политики, особенно после исчезновения СССР. Поэтому, давая понять, что Вашингтону нужно быть более сдержанным и повернуться к собственным внутренним проблемам, авторы в то же время горячо доказывают: именно это и есть путь к лидерству на международной арене.

Между тем, «динамичная и взаимосвязанная мировая система», несколько раз упоминаемая в нарративе, не представляется академически продуманным и серьезным понятием, на которое можно было бы ссылаться при дальнейших теоретических исследованиях. Скорее это констатация некоего важного эмпирического факта, которая, тем не менее, не дает нового инструмента анализа и не делает мировую политику яснее ни с точки зрения действующих лиц, ни с точки зрения структуры.

Очевидно, что система международных отношений меняется. Мировая политика, какой мы видим ее сегодня, – это продукт фундаментальных перемен, происходящих как на структурном уровне, так и на уровне действующих лиц. Вопрос в том, какие структурные перемены следует считать наиболее важными и какой из акторов вносит наиболее заметный вклад в стабилизацию или дестабилизацию ситуации?

Десять лет назад в стержень международных отношений попытались было превратить терроризм, олицетворяемый Усамой бен Ладеном. Результат говорит сам за себя – за истекшее время международная ситуация стала еще менее объяснимой и предсказуемой. А теперь не стало и самого бен Ладена. Его устранение было довольно смелым и решительным шагом. Ведь он хотя бы имитировал «системного оппонента», для противостояния которому могли сплотиться «ответственные участники мировой политики». Теперь нет и этого. Ни одна другая личность и ни одно иное государство не готовы выступить в этой роли. И на первый план снова выходит вопрос о том, на какой платформе строить политический анализ и как проводить избранную линию.

Из наблюдений Мистера Y не вытекают выводы о конкретном действующем лице мировой политики, относительно которого Соединенным Штатам следует рассчитывать свою силу и возможности. Во второй половине прошлого века Джордж Кеннан и Америка сумели правильно определить врага, собственно, он был очевиден. В каком-то смысле им повезло в том, что по воле истории у них был один явный и хорошо известный противник – «соперник, а не партнер на политической арене».

Нарратив также не помогает лучше понять устройство международной системы, тем более что ни авторы, ни прочие эксперты в этой сфере не могут решить, какие из «мировых взаимосвязей» действительно важны и фундаментальны, а какие вторичны. Следовательно, данное определение не способствует лучшему пониманию того, развитию каких возможностей должно уделить первостепенное внимание современное государство, чтобы составить точный перечень задач во внутренней и внешней политике.

Можно ли обойтись без этого при проведении государственной политики? Едва ли. Что будет делать политический истеблишмент, если интеллектуалы не обеспечат его надлежащей методологией? Неизбежно скатится либо к импульсивному авантюризму в суждениях и действиях (сначала на не вполне понятных основаниях бомбят Муаммара Каддафи, виновного в гибели сотен человек, а затем безучастно наблюдают за тем, как стремительно растет число убитых в Сирии или Йемене), либо под видом нового курса продолжит проводить традиционную политику. Обычно она преследует цель превратить страну в «сильнейшего конкурента» на мировой арене, хотя при этом неустанно подчеркивается, что мы живем в мире, где не может быть победителей и проигравших. В общем, всегда опасно оставлять политиков без четкого руководства, и военные это инстинктивно понимают.

Более того, отсутствие методологии для адекватной оценки того, какие вопросы или страны заслуживают главного внимания, может очень скоро привести к широкому плюрализму в отношениях, иными словами – к бессистемным связям, в которых отсутствует иерархия партнеров. Концепция «взаимозависимости» как раз и подталкивает к такому положению. Само по себе это может стать мощным фактором, подрывающим возможности и влияние конкретного государства на международной арене.

Как справедливо заметил Морис Эш в 1951 г., сила и влияние – «субъективный фактор, который во многом зависит от отношений». (Иными словами, они проявляются только в процессе структурированного взаимодействия государств.) В этом их кардинальное отличие от фактора вооружений, которые считаются «объективным понятием». Однако поддержание слишком большого числа связей практически равноценно отсутствию отношений. Притворное чувство удовлетворенности от связей со многими партнерами в разных областях («относительная влиятельность») не способно заменить наличие четких и продуманных контактов хотя бы в одной сфере. Поэтому, например, Россия и США держатся за консервативный и, казалось бы, устаревший процесс сокращения ядерных вооружений – это эталон глубоких, выверенных и полностью просчитываемых отношений.

Вышеупомянутое отличие X и Y – понимание главного стержня анализа в одном случае и отсутствие такого понимания в другом – не вина энтузиастов и авторов нарратива. Это отражение того, насколько современный мир отличается от мира, в котором жил и творил Джордж Кеннан. На него требуется конкретный ответ, ведь безопасность и стабильность зависят от того, как страны понимают и истолковывают действия и реакции других. То есть, как они оценивают допустимые границы действий на внешнеполитической сцене, за которыми эти действия принимают угрожающий характер. И как страны принимают решения, с каким государством-партнером нужно срочно обсудить тот или иной вопрос, а на какие страны можно не обращать внимания, ничем не рискуя ни сегодня, ни в будущем.

Неадекватное понимание или восприятие нередко приводило к началу войны. Большинство войн, если не считать структурных причин, начинались из-за неверного представления о том, насколько важно для противника то или иное обстоятельство. Вот почему исследователь международных отношений никогда не может считать неверное понимание (истолкование) намерений второстепенным или легко преодолимым фактором. Однако ошибочное восприятие становится особенно опасным, когда страна переоценивает свои возможности или неправильно оценивает силу и потенциал противника. Вот почему так важно правильно рассчитать и понять, из чего конкретно вырастает политическая власть (влияние). Это принципиально при выборе друзей и построении правильных отношений с врагами в большой политике, особенно в эпоху так называемого взаимозависимого мира, что делает его еще более опасным и непредсказуемым.

Неуловимый баланс

Пятисотлетняя идея баланса сил, которую политики и аналитики как минимум трижды в течение прошлого века – в 1919, 1945 и 1991 гг. – хоронили в колумбарии интеллектуальной истории, похоже, возрождается из пепла. Этому способствует крах практически всех концепций 1990-х гг. и угасание «избалованных чад холодной войны» – международных организаций, какими мы их знаем. Возвращению идеи баланса сил предшествовали яркие дебаты о «смещении центра силы и влияния» и временами серьезные, а временами не очень попытки воссоздать подобие биполярной конструкции путем противопоставления «рыночной демократии» и «рыночной автократии». Сегодня идея баланса сил – это не просто следствие нового международного контекста. Факторы, составляющие этот контекст, оказывают качественное влияние на ее теоретические и практические аспекты.

К этим факторам следует, во-первых, отнести снижение роли военного превосходства как системообразующего элемента межгосударственных отношений в мировом и во многих случаях в региональном масштабе. Во-вторых, с некоторыми оговорками, наблюдается возникновение подлинно «мировой экономики» – некоей независимой реальности, доступной для теоретических изысканий. В-третьих, можно говорить о качественном повышении значимости (внешнего и внутреннего) восприятия совокупных возможностей государства в процессе поиска им своего места в системе международных отношений. И, в-четвертых, демократизация мировой политики и появление новых, быстро усиливающихся стран со своей уникальной культурой, непохожей на известные нам, и c собственным представлением о справедливости. Последний фактор ставит под сомнение традиционные инструменты, с помощью которых можно определить намерения государств на мировом и региональном уровне.

Первый из вышеупомянутых факторов означает постепенное, но неуклонное снижение действенности военной силы как главного регулирующего механизма в международных отношениях. Исторически структуру мировой системы предопределяла именно военная мощь государств. Раймон Арон полагал, что международные отношения «строятся в тени войны». В своем классическом труде Эдвард Карр нисколько не сомневается в том, что из всех факторов, определяющих положение стран на мировой арене, военная мощь является первичным и важнейшим. Главный вопрос даже не в наличии военной силы как таковой и не в высокой вероятности ее применения, а в ключевой роли военной силы как главного элемента, определяющего поведение стран и способность системы международных отношений независимо функционировать.

В наши дни мы видим, как значение этого фактора постепенно снижается. Роковой удар по системе международных отношений, основанных на военной силе, был нанесен в 1991 г., когда закончилась конфронтация между Советским Союзом и США. Чтобы понять, до какой степени снизилось значение военной силы, достаточно сопоставить военный потенциал Соединенных Штатов, который превосходит совокупную военную мощь всех остальных стран мира вместе взятых, с весьма ограниченной способностью Вашингтона добиваться целей на мировом или даже региональном уровне.

Ситуация становится еще драматичнее, если посмотреть на масштаб угроз и вызовов, которые исходят от сравнительно небольших и отнюдь не самых продвинутых стран, таких как Иран и Северная Корея. Их твердая, порой истеричная решимость использовать все возможности, в том числе и военные, чтобы сопротивляться диктату из-за рубежа, означает, что даже самая сильная страна или группа стран не может считаться всемогущим лидером. Оказывается, что сегодня и абсолютного военного превосходства недостаточно для того, чтобы привести в исполнение угрозы и примерно наказать непокорные режимы. Яркой иллюстрацией является противостояние США, самой мощной военной державы в мировой истории, с Афганистаном, наиболее отсталым государством планеты. Все больше признаков того, что это противостояние завершится в пользу последнего.

Наиболее важная особенность нового мира состоит в нерациональности выбора в пользу применения силы как средства достижения политических целей. Это происходит не потому, что под влиянием внутренних преобразований или растущей зависимости от окружающего мира государства стали менее агрессивными и хищническими по своей природе. И фактор военной силы все еще играет роль последнего и решительного аргумента в любом споре (см. Россия – Грузия, 2008 г.). Аналогичным образом изменение роли военной силы не означает торжества тех, кто несостоятелен в военно-стратегическом отношении. Страны и региональные группы, не имеющие реальной военной мощи, не считаются важными игроками. Китай это прекрасно понимает и поэтому наращивает оборонительные возможности, чтобы они соответствовали его экономическому потенциалу. С другой стороны, как видно на примере России, даже отсутствие экономической, политической и идеологической силы и привлекательности можно отчасти компенсировать военной мощью. В то же время отношения между государствами в сфере безопасности, основанные на военной угрозе, перестали быть главным стержнем мирового порядка.

Второй из вышеперечисленных факторов – рождение новой «мировой экономики» – создает принципиально иные рамочные условия, в которых страны используют свои экономические ресурсы, в том числе такие блага, как природные запасы энергоносителей. Экономика в ее глобальном измерении приобретает все более ярко выраженный внешний характер. Похоже, она даже начинает играть роль некой входящей независимой переменной, которая трансформирует старую систему международных отношений, опиравшуюся на баланс сил. Таким образом, необходимо серьезно размышлять над тем, какое влияние экономическая взаимозависимость оказывает на межгосударственные отношения, и каковы механизмы этого влияния.

Третий фактор – качественное повышение важности (внешнего и внутреннего) восприятия совокупных возможностей страны – открывает новую дискуссию о том, как связаны между собой материальная и социальная мощь государства. Как уже говорилось, сила в международных отношениях проявляется скорее как субъективный фактор социальной нормы, и самое важное здесь – фактическое признание или непризнание этой нормы большинством конкретного сообщества. Только ее признание другими дает силе, наряду с самим фактом отношений, право на существование.

В совокупности эти три фактора, формирующие контекст современных отношений, ставят исследователей и политиков перед серьезной дилеммой. Бесконечное умножение параметров силы, которые необходимо принимать во внимание, ограничивает возможности анализа. Но самая важная проблема сегодня заключается в том, какие отношения могут служить подходящим инструментом для тестирования правильности восприятия силы и представления об имеющемся балансе сил. Это особенно важно потому, что все три вышеупомянутых фактора серьезно ограничивают применимость самого традиционного метода проверки – конфликта как универсального способа ранжирования стран.

Во многих научных и политологических статьях сегодня можно найти признание того факта, что конфликт больше не должен и не может считаться наиболее адекватным инструментом урегулирования в международных отношениях. Оно также включено в работу Мистера Y в качестве главного американского внешнеполитического императива («от сдерживания к устойчивости»). Однако неохотное вычеркивание конфликта из списка первоочередных и наиболее рациональных внешнеполитических решений само по себе ничего не значит, а лишь подводит нас к самой трудной задаче, которую человечеству когда-либо приходилось решать на протяжении всей своей истории. Речь идет о беспрецедентной мирной трансформации системы международных отношений. Наш прямой долг – определить возможности и инструменты для ее осуществления, а также подумать о том, что могут предпринять государства, чтобы изобрести эти инструменты. Конечно, прежде всего им нужно признать необходимость подобной трансформации, которая подразумевает большие изменения как на уровне мира в целом, так и на уровне действующих лиц и, по всей видимости, исключает саму возможность того, что некоторые государства обречены на роль «самого сильного конкурента и самого влиятельного игрока».

Но похоже, что с этими проблемами придется разбираться уже Мистеру Z.

* * *

Если не углубляться в теоретические дебри и не придираться к глубине научных изысканий, которые по определению не должны относиться к числу добродетелей действующих офицеров Вооруженных сил, сама задача, стоявшая перед авторами нарратива, вполне понятна. Это попытка привлечь внимание к обеспокоенности военных неудовлетворительной ситуацией с осмыслением мировых процессов и перевести дискуссию на более прикладные рельсы (хотя сам текст, как мы убедились, мало что привносит в этом плане). Соединенные Штаты достигли предела своих возможностей и нуждаются в новом выстраивании приоритетов и обозначении стратегических целей. Авторы текста желают примирить две основные тенденции американской внешней политики – упор на национальные интересы и, соответственно, отказ от интервенционизма, если он не связан с их непосредственной защитой, и мессианское желание распространять по всему миру «правильную» политическую модель. Симпатии Мистера Y явно на стороне первого подхода, однако он понимает, во-первых, невозможность изоляционизма в современном мире, во-вторых, укорененность мессианства в политическом сознании соотечественников. Поэтому все силы авторов уходят на доказательство того, что необходимое самоограничение никоим образом не подорвет способность и желание Америки служить маяком свободы и демократии для остального мира, даже наоборот, укрепит ее.

Однако дискуссия, начатая нарративом, без сомнения, будет набирать обороты в нынешнем десятилетии, к концу которого всем ведущим мировым акторам, вероятно, придется принимать серьезные решения о собственном месте в мире будущего. И поскольку Соединенные Штаты останутся игроком, от поведения которого на международной сцене зависит больше, чем от кого бы то ни было, изыскания американских авторов достойны как минимум заинтересованного внимания.

Т.В. Бордачёв – кандидат политических наук, директор Центра комплексных международных и европейских исследований НИУ ВШЭ.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739736 Тимофей Бордачев, Федор Лукьянов


Евросоюз. Япония. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 апреля 2011 > № 739744 Федор Лукьянов

Политическая лотерея

Резюме: Теплилась надежда, что после смены власти в Тунисе и Египте мировая политика даст нам небольшую передышку и позволит вернуться хотя бы к среднесрочному планированию материалов. Не тут-то было.

В прошлом номере нам пришлось «с колес» анализировать политическую бурю, поднявшуюся в Северной Африке. Теплилась надежда, что после смены власти в Тунисе и Египте мировая политика даст нам небольшую передышку и позволит вернуться хотя бы к среднесрочному планированию материалов. Не тут-то было.

За истекший период лихорадка перешла в еще более острую фазу. Великие державы, как-то невзначай и сами того не желая, соскользнули в очередную войну на Ближнем Востоке. НАТО, ведомая неукротимым президентом Франции и бравым премьером Великобритании, смело вмешалась в междоусобицу в Ливии, поддержав одну из сторон конфликта, однако не удосужилась разобраться, кого именно и зачем. Если бы в ливийском противостоянии не гибли люди, операцию можно было бы назвать дурным фарсом после тех по-настоящему трагических катаклизмов, которые сотрясали мир в 1990-е и 2000-е годы. Даже главные лица этой кампании напоминают злые карикатуры – полковник Каддафи с внешностью и повадками опереточного злодея и президент Саркози, ближе к выборам спохватившийся об утраченном Парижем grandeur’е.

Что вообще происходит в мировой политике? Государственные деятели пошли на поводу у массмедиа, которые, в свою очередь, утратили чувство ответственности и профессионализм, сокрушается ветеран журналистики Рудольф Кимелли. Лорд Роберт Скидельски указывает на то, что последние события, происходящие формально в строгом соответствии с международно-правовой процедурой, на деле не укрепили роль ООН, а заставили задаться вопросом, зачем она вообще нужна. Аркадий Дубнов замечает, что расширение права на вмешательство во внутренние дела, санкционированное Советом Безопасности, может толкнуть автократов, например, в Центральной Азии принять еще более жесткие и быстрые репрессивные меры против оппонентов, дабы не дать внешним силам опомниться.

Михаил Маргелов полагает, что, втянувшись в сомнительный и бесперспективный ливийский конфликт, западная коалиция не уделяет внимания куда более серьезным источникам угроз в регионе. Валид Фарес напоминает, насколько взрывоопасна Северная Африка, где интересы исламских радикалов переплетаются с борьбой этнических меньшинств за равноправие. Александр Музыкантский обращается к наиболее странному обстоятельству – отсутствию явного повода социально-политического взрыва. Автор усматривает в манифестациях циклический выплеск энергии общества, ощутившего безнадежность, совсем не обязательно обусловленную экономическими тяготами. Алек Эпштейн иронизирует по поводу недавних мечтаний Запада о демократическом Ближнем Востоке – когда они начали сбываться, это никого не порадовало. Чез Фримен предвидит, что «арабская весна» даст новый стимул росту международной роли Азии, теперь уже намного более интегрированной и тянущейся к эмансипации. Александр Ломанов рассуждает, почему ближневосточный сценарий невозможен в Китае – планомерная сменяемость власти в Поднебесной лишает оппонентов той карты, которую успешно разыграли в западной части азиатского континента.

О неопределенной, а потому очень опасной ситуации в Афганистане, которая также не изолирована от влияния общей нестабильности на Ближнем и Среднем Востоке, пишет Омар Нессар. Эндрю Крепиневич, Эван Монтгомери и Эрик Эдельман анализируют иранскую ядерную проблему, которая в контексте сегодняшних событий и повышения общей активности Ирана выглядит еще более острой.

Александр Колдобский касается такого форс-мажора последнего времени, как авария на АЭС в Японии. По мнению автора, ядерная энергетика извлечет уроки из этой драмы и укрепит свои позиции, хотя в ряде стран возобладают иррациональные, но политически непреодолимые антиядерные настроения. Дмитрий Тренин напоминает о проблеме европейской противоракетной обороны, которая способна фундаментально изменить характер отношений России и США, если стороны проявят политическую волю. Нэнси Бердсолл и Фрэнсис Фукуяма призывают американских политиков признать реальность: идейно-политическая убедительность Соединенных Штатов в глазах других стран снижается. Иэн Бреммер и Нуриэль Рубини признают такую тенденцию, но считают ее исключительно разрушительной. Без явного лидера в международной политике и экономике стремительно убывают возможности для преодоления глобальных дисбалансов, растет эгоизм государств.

Наконец, наши авторы поднимают еще одну актуальную тему современных дискуссий: жив ли мультикультурализм, а если да, то нужен ли он? Эмиль Паин считает эту политику временным и не слишком удачным способом урегулировать отношения разных этносов. Виталий Наумкин, признавая недостатки такой политики, все-таки считает ее полезной для России, по крайней мере в некоторых проявлениях.

Обычно в конце вступительной статьи я хотя бы в общих чертах представляю содержание следующего номера. Но сейчас не буду. Поскольку мы все-таки стараемся быть в русле событий, а мировая политика превратилась в лотерею, предсказывать даже собственные тематические приоритеты бессмысленно. Узнаете через два месяца.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Евросоюз. Япония. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 апреля 2011 > № 739744 Федор Лукьянов


Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 14 февраля 2011 > № 739747 Федор Лукьянов

Перекройка ландшафта: новый акт

Резюме: Долгосрочное планирование издания по международной политике – занятие в современном мире довольно бессмысленное. Очередной номер был практически готов, когда стало понятно, что беспорядки в Северной Африке – не досадный эпизод, а начало фундаментальных перемен, которые докатились и до этого региона мира.

Долгосрочное планирование издания по международной политике – занятие в современном мире довольно бессмысленное. Очередной номер был практически готов, когда стало понятно, что беспорядки в Северной Африке – не досадный эпизод, а начало фундаментальных перемен, которые докатились и до этого региона мира.

Два десятилетия, прошедшие после окончания холодной войны, преобразили практически всю планету, но политический ландшафт Большого Ближнего Востока, как ни странно, оставался почти неизменным, несмотря на две большие войны, подъем исламского самосознания, широкое распространение терроризма и попытки внешнего вмешательства в дела этой части света. Однако отныне стабильности ожидать уже не приходится.

Александр Аксенёнок, долго проработавший на Ближнем Востоке, полагает, что распространенные там политические модели, вероятно, исчерпали свой потенциал. Правда, пока совсем непонятно, что может прийти им на смену. Евгений Сатановский ожидает волну серьезных потрясений, которые перекроят географическую карту – не все государства имеют шанс сохраниться не только в нынешнем виде, но и вообще. В этой связи примечательна статья американского дипломата Роберта Блэквила – по его мнению, Афганистан следует расчленить, поскольку так проще поддерживать стабильность этой взрывоопасной зоны. Впрочем, к подобному методу колониальные державы прибегали и раньше, следствием чего и являются многие сегодняшние проблемы. Роберт Молли и Питер Харлинг критикуют недальновидность американской политики на Ближнем Востоке – Вашингтон никак не избавится от черно-белого деления стран на «друзей» и «врагов», а это не отражает всей сложности ситуации.

Практически все авторы согласны с тем, что эпоха западного влияния в регионе заканчивается, зато растет присутствие других игроков, прежде всего Китая. Дэниел Фунг анализирует психологию китайской внешней политики. У Пекина нет традиционных экспансионистских амбиций, считает он, но непонимание остальными специфики китайского мышления способно все равно спровоцировать конфронтацию с США. Элизабет Экономи разбирает сильные и слабые стороны Китая и приходит к выводу, что Вашингтону нужно самому определиться, чего он хочет в Азии. Саймон Тэй предупреждает: отсутствие внятной стратегии Соединенных Штатов в Азиатско-Тихоокеанском регионе приведет к тому, что многие государства задумаются о переориентации на более тесные отношения с Пекином. Эдуард Войтенко и Яна Лексютина обращают в этой связи внимание на Тайвань, который находится в сфере мощного перекрестного притяжения КНР и США.

Рави Бхуталингам считает, что политика Китая, в том числе и на международной арене, будет определяться конфуцианской культурной традицией, которая укоренена в стране почти на генетическом уровне. Статья Фэн Шаолея отчасти подтверждает эту точку зрения – исследователь уверен, что, несмотря на многочисленные противоречия, ведущие державы в состоянии добиться гармонии в отношениях.

Роджер Олтман и Ричард Хаас напоминают, что главным вызовом американскому лидерству в мире являются не конкурирующие державы, а неспособность жить по средствам и обеспечить финансовое оздоровление. Ольга Буторина отмечает, что суть дискуссий о валютных войнах, которые ведутся в последние месяцы, очень проста – ведущие страны пытаются переложить на других издержки, связанные с выходом глобальной экономики из рецессии.

Сдвиг всеобщего внимания в Азию не может не сказываться на политике России, которая активно, хотя пока без особого результата, пытается укреплять свои позиции на востоке. По инерции Москва уделяет много внимания тому, что происходит на западном фланге, хотя темы, которые по-прежнему обсуждаются в связи с Европой, теряют международное значение. Константин Косачев подводит итог интересной и во многом неожиданной дискуссии о возможности вступления России в НАТО. К результатам она не привела, однако впервые была предпринята попытка выйти за рамки привычной парадигмы холодной войны. В определенном смысле это тоже следствие общей маргинализации темы – то, что совсем недавно вызывало кипение страстей, уже не кажется существенным и достойным серьезного конфликта. Владимир Евтушенков призывает перевести российско-европейские отношения в плоскость, крайне важную для обеих сторон – инновационное экономическое развитие. Именно это сотрудничество, а не стратегические споры позавчерашнего дня, будут определять систему связей в Старом Свете.

Дэниел Трейсман и Андрей Шлейфер полагают, что Соединенным Штатам нужно реалистично и трезво подходить к отношениям с Россией. Ее интересы в большинстве случаев не совпадают с американскими, и это объективный фактор, однако он не означает, что подходы двух стран обязательно противоречат друг другу.

2011 год – время памятных дат, 20 лет назад начался обратный отсчет истории Советского Союза, который завершился в декабре 1991-го исчезновением СССР и возникновением Российской Федерации. Последствия этого события в полной мере не проявились до сих пор, мы все еще в процессе набирающих обороты перемен. В ближайших номерах журнал «Россия в глобальной политике» в рамках совместного проекта с РИА «Новости» и газетой «Московские новости» попробует осмыслить, к чему мир и наша страна пришли спустя два десятилетия после крушения прежней системы координат.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 14 февраля 2011 > № 739747 Федор Лукьянов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter