Всего новостей: 2394488, выбрано 2 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Бунимович Евгений в отраслях: Образование, наукавсе
Бунимович Евгений в отраслях: Образование, наукавсе
Россия. ЦФО > Образование, наука > forbes.ru, 1 июня 2017 > № 2207011 Евгений Бунимович

Уполномоченный по правам ребенка в Москве: детские сады больше не камеры хранения для ребенка

Ольга Волкова

Редактор Forbes Woman

Евгений Бунимович о том, есть ли у детей право на свое мнение, как решить проблемы с образованием и какой должна быть любовь к Родине.

Евгений Бунимович занял пост детского омбудсмена в Москве в 2009 году. До этого он тридцать лет, до 2007 года, преподавал математику в экспериментальной гимназии Академии педагогических наук, с 1986 по 2001 год занимал пост вице-президента Российской ассоциации учителей математики, затем до 2006 года был членом Президиума Федерального экспертного совета по образованию. Он также входил в Московскую городскую думу II, II и IV созывов (от партии «Яблоко»).

Вы всегда в своих выступлениях ссылаетесь на Конвенцию ООН о правах ребенка – например, после задержаний школьников на митингах 26 марта вы подчеркивали, что у детей по этой конвенции есть право выражать свое мнение. Что нужно сделать, чтобы больше людей с ней ознакомились, знали эти права, умели их отстаивать?

Конвенция о правах ребенка мне кажется одним из самых важных документов, которые вообще приняло человечество. Хочу напомнить, что это документ, который подписало наибольшее количество стран – 140 — из всех когда-либо принятых документов.

Мы ее публиковали, представляли в школах, но проблема не только в том, чтобы познакомить с текстом, а в том, чтобы концепция реализовывалась – а в острых ситуациях это особенно сложно. Вопрос в том, что эта идеология — защита прав ребенка, в том числе его права на собственное мнение — должна войти в сознание взрослых.

Что касается митингов 26 мая, речь не только о том, что дети имеют право свободно выражать свое мнение. В конвенции написано и другое: государство должно защищать право ребенка на свободу мысли, дети имеют право собираться и объединяться в группы – если, конечно, это не нарушает общественный порядок. Мне кажется, надо стимулировать в школах – и не только в школах, в семьях тоже – дискуссию, не бояться неполиткорректных вопросов, искать вместе решения, уважать подростков и их мнение. Нужно обсуждать с ребятами и административные запреты: нельзя залезать на фонарь, выходить на проезжую часть, нужно понимать законодательство о митингах. Но если детям приходится залезать на фонарь, чтобы получить ответы на свои вопросы, об этом тоже взрослым надо задуматься.

А как вы смотрите на истории о собраниях в школах после митингов, на которых учителя убеждали детей, что неправильно было туда идти?

Что касается тех эксцессов, которые были – включая записи разговоров — честно говоря, стыдно, когда взрослые выглядят несколько неадекватно. Но учительство – массовая профессия. Как в любой массовой профессии там встречаются разные люди.

Как вы относитесь к текущему традиционалистскому дискурсу: введению предметов о религиях в школе, риторике, которая периодически возникает вокруг запрета абортов или их выведения из системы ОМС? Уполномоченный по правам ребенка при президенте Анна Кузнецова открыто говорит, что она против абортов, часто эту тему поднимают в РПЦ.

Предметы о религии в школе – это тема не сугубо российская. Подход в мире очень разный. Вот, например, две страны из ЕС, Франция и Германия, решают вопрос противоположным способом: во Франции традиционно религия и школа жестко разделены, а в Германии, напротив, есть соответствующие предметы. Нет единственно правильного решения. То, как это сделано сегодня: в небольшом объеме это введено – надо смотреть, дает ли это результаты. Я высказывал опасения, что разделение детей по группам разделит их и в жизни, но пока таких конфликтов не зафиксировано.

Запрет абортов – очень больная серьезная тема, разные страны решают этот вопрос тоже по-разному. У нас речь вроде бы шла не о запрете как таковом, а об идее вывести аборт из системы ОМС. Сегодня, на мой взгляд, эта идея принесет гораздо больше вреда, чем пользы. Есть советский опыт: было много тяжелых и опасных ситуаций, криминальных абортов в период действия запрета. Я скажу так: может быть, это возможно при другом уровне благосостояния, когда платными медицинскими услугами будет пользоваться больше людей – а не в той ситуации, когда такое количество людей, даже по официальным данным, находятся за чертой бедности – мы так приведем немало женщин, их семьи, детей к тяжелейшим последствиям.

А насколько оправданно патриотическое воспитание в школе?

Оно проходит в любой стране и в любых школах. Другой вопрос – те формы, которые это принимает. Патриотизм, любовь к месту, где ты родился, — очень личное чувство. Это естественное чувство, которое необязательно специальным образом все время подогревать.

Хотелось бы, чтобы это чувство не было односторонним: чтобы ребенка любили в семье, в детском саду, в школе. Потому что если мы будем унижать его достоинство, игнорировать его права, а потом приходить и учить его патриотизму, эффект будет скорее противоположный. Для ребенка его учитель, воспитатель – это еще и его первая встреча с государством, с обществом, с системой. Да, трудно поставить два балла и при этом не унизить достоинство ребенка – но в этом и заключается профессионализм педагога.

Каждой стране есть чем гордиться, и каждая страна больше рассказывает своему новому поколению о своей культуре, своей истории, традициях – это нормальная часть воспитания в любом обществе. Другое дело, что у нас появляются – и меня это очень беспокоит – такие, знаете, «профессиональные» патриоты, которые получают большие бюджеты, разрабатывают какие-то бесконечные проекты. Я с сомнением отношусь к любви за деньги.

Как этот дискурс увязать, скажем, с необходимостью сексуального просвещения?

Сексуальное просвещение – это вопрос, связанный с культурой и представлениями каждого общества. Количество абортов, например, в Москве, падает — и по России тоже падает. Это связано не с просвещением в школе, а с общим ростом уровня культуры. Не надо все навешивать только на школу. Сегодня, в век интернета, социальных сетей и бесконечного количества информации, проблема не в наличии информации, а в культуре ее потребителя.

В прошлом году много писали об очередях для записи в хорошие школы, несмотря на электронную запись – доходило до судебных исков. Насколько остро сейчас стоит проблема, и связана ли она с укрупнением школ?

Когда я пришел на этот пост, проблема была очень серьезная: по ночам были костры для записи в школы по Москве, драки. Я обратился в департамент образования с двумя вопросами. Во-первых, почему запись происходит в апреле-мае, когда уже в сентябре предыдущего года известно, какие дети пойдут на следующий год в первый класс. Во-вторых, как нам быть со школами, где особенный ажиотаж. Когда ввели электронную запись, оказалось, что, по-видимому, некоторое количество мест директора придерживали, потому что таких «ажиотажных» школ оказалось меньше. В этом году драк я не видел. Что касается судебных исков, я только за: обращений стало больше, потому что родители требуют защиты своих прав.

Тема укрупнения школ прямо с записью не связана. У меня к ней сложное отношение: в каких-то случаях я отстаивал школы, которые, на мой взгляд, не должны были укрупняться. Но по сути эта идеология, когда ребята в трудных жизненных ситуациях, и с одаренностью, и с инвалидностью могут реализоваться в своем районе и не едут в школу через всю Москву – правильная идеология. Крупная школа может дать больше направлений и профилей – математический, экономический, гуманитарный.

У нас всегда все находятся на крайних позициях – либо крепко за, либо крепко против – это такая национальная черта. На самом деле в этом процессе есть элементы позитивные, хотя в нем очень много издержек. Другой вопрос, что многие вещи у нас делаются очень быстро и «через колено». Тот же вопрос укрупнения мог быть более плавным, деликатным и точным: сам период перемен был слишком коротким и не учитывал многих обстоятельств – в характерном стиле исполнительной власти.

Вы всегда подчеркиваете важность дошкольного образования. При этом около 75 000 детей находятся в очереди на получение места в детском саду – такие цифры приводила глава Минобрнауки РФ Ольга Васильева. Что с этим делать?

Психологи, возрастные физиологи и другие специалисты утверждают на базе исследований, что ключевой возраст – где-то от трех до шести лет, и даже раньше. Речь даже не о привычном для родителей требовании, чтобы ребенок еще до школы читал, писал и считал — масса вещей, связанных с коммуникацией, безопасностью, представлениями о мире, социализацией, действительно наиболее эффективно формируется в этом возрасте.

Традиционный взгляд на детские сады как на камеры хранения для ребенка (получил вечером: синяка нет, покормили – и хорошо), конечно, изменен. Сегодняшние стандарты для детских садов – это стандарты развития. Есть много проблем: далеко не все воспитатели готовы так работать, а дефицит, который вы упомянули, прямо противоречит тому, о чем мы говорим. Для развития нужны зоны развития: музыкальные, игровые комнаты — а сейчас все сокращают. Понятно, почему это происходит: нужно, чтобы как можно больше детей взяли в детские сады. Но одно противоречит другому. Необходимо строительство детских садов, здесь никуда не деться.

В Москве сейчас лучше, чем во многих других регионах: у нас нет очереди из ребят от 3 до 6 лет – кроме детей из семей с временной регистрацией, что тоже несправедливо: это люди, официально находящиеся в Москве, они тут платят налоги, работают и имеют такое же право на садик, как и все остальные.

Другой вопрос: почти все детские выплаты заканчиваются в полтора года. Есть еще период от полутора до трех лет, когда многие мамы хотят выйти на работу — или даже не могут не выйти, потому что им надо ребенка кормить. Я обращался к исполнительной властью, чтобы сделали дорожную карту, но внятного ответа на вопрос, когда мы сможем брать детей в детский сад с 1,5 лет, мы пока не получили.

В прошлом году было несколько громких историй о приемных родителях, которые были заинтересованы только в выплатах. Многим семьям нужна поддержка, но как «отфильтровать» «неблагонадежных» получателей государственных трансфертов? Как это соотносится с отчетами о сокращении числа детей в интернатах и детских домах?

Какое-то время назад нас наконец услышали и сформировалось представление о том, что для ребенка-сироты все-таки главное — это семейное устройство. В Москве сиротские дома называют теперь центрами содействия семейному устройству — и это не только смена названия. Количество сирот в детских домах действительно сократилось, и это очень важно. Нормальная приемная семья в любом случае лучше казенного учреждения. Да, они за свою работу получают вознаграждение, но это все-таки не усыновление, это другая, возмездная форма.

Можно ли заранее определить, как будет развиваться ситуация? Иногда проблема не в том, что люди корыстные, а в том, что они через какое-то время — в кризисной ситуации — понимают, что были не готовы.

Проблемы возникают в том числе из-за неравенства выплат в регионах. С манипуляциями в этой области нужно бороться. Мы обратились на федеральный уровень, чтобы четко определили межбюджетные отношения: кто за что отвечает — чтобы не было конфликтов между субъектами.

Этим ли объясняется усложнение отчетов по расходованию средств пособий для приемных родителей и опекунов? При том, что средний размер выплат на ребенка по России — 9000 рублей, вознаграждение приемному родителю – 10000 (и получает его только один родитель).

Дело не только в усложнении отчетов, это еще вопрос недоверия. Раньше к приемным семьям было отношение такое: они несут важную миссию. Сейчас они испытывают психологическое давление: появилась идея, что они все корыстные. Ничего подобного. Абсолютное большинство семей очень достойные. Они берут трудных детей, и это очень трудная – я даже не могу сказать «работа» – миссия.

Но эта более сложная процедура должна роль некоторого фильтра выполнять?

Она выполняет, но одновременно с семей начинают требовать невесть что. Никакие законы не заменят уровня профессионализма и вообще человеческого уровня органов контроля – которые, вообще говоря, должны быть органами сопровождения.

Почему в органах соцзащиты и опеки допускается работа людей, не имеющих психологического или педагогического образования? Ведь адаптация приемного ребенка и его новых родителей – это в первую очередь психологический аспект.

Когда в класс приходит учитель, у нас могут быть к нему вопросы, но он все-таки четыре-пять лет учился быть учителем. Человеку, который решает судьбу ребенка, требуется не меньший профессионализм и знания: психологические, юридические и даже бухгалтерские. Безусловно, должно быть профессиональное образование. У нас нет практически ни одного института, где готовят людей для этой области. Сейчас в Москве действует система переподготовки, но те эксцессы, с которыми я сталкиваюсь, показывают, что этого мало. В органах соцзащиты есть люди, очень разные, со своим представлением о мире, о том, что такое семья. Это неправильно: в этой сфере должны быть общие стандарты.

Есть ли у Москвы особенные проблемы в области прав ребенка: связанные с размером населения или большим числом мигрантов, дети которых оказываются одной из наименее защищенных групп?

Москва — огромный мегаполис, и особенности связаны прежде всего с количеством детей: почти два миллиона — и мы еще не всех можем посчитать. Более того, это мультикультурный город. В нем много разных семей – по уровню дохода, по взглядам, по религиозным подходам, национальным особенностям. И мы должны формировать у детей умение жить в этом очень разном городе.

Сейчас в силу экономического спада мигрантов меньше, но проблема стояла остро: в школы не брали, со здравоохранением были проблемы. Это нарушение законодательства: вне зависимости от ситуации с родителями дети должны учиться, и лечить их должны. Многим не нравится, что слишком много нелегальных мигрантов, но это вопросы к миграционной службе — дети уж точно не виноваты. При этом именно дети часто способствуют социализации семей мигрантов. Например, исследования показали, что в исламских традиционных семьях женщины часто не работают, мало выходят из дома, и тогда только ребенок оказывается элементом социализации. Ребенок быстрее усваивает нормы жизни в Москве, быстрее осваивает язык.

Надо понимать, что ни власть, ни общество ничего не могут изменить по отдельности. Так было с детьми с ограниченными возможностями здоровья: пока не изменились взгляды общества и не стало стыдным негативно высказываться по этому вопросу, никакие законы не работали и ситуация не менялась.

Россия. ЦФО > Образование, наука > forbes.ru, 1 июня 2017 > № 2207011 Евгений Бунимович


Россия. ЦФО > Образование, наука > mn.ru, 1 июня 2012 > № 565814 Евгений Бунимович

«Как называть себя цивилизованным государством при такой детской смертности?»

Детский омбудсмен Москвы Евгений Бунимович о том, как отстоять право на бесплатное образование и почему нельзя бить ребенка

Анна Шейнина

— Что в вашей работе московского уполномоченного по правам ребенка для вас сейчас самое важное?

— Такая особенность у моей должности: чем должен заниматься уполномоченный, он фактически решает сам. Исходя не из прихоти, а из реалий, из практики, которая складывается, из обращений, которые поступают. Это же совсем новый институт в нашей стране: почти все мои коллеги в регионах первые или вторые на этой должности. То, что делает каждый из нас, и формирует представление о детском омбудсмене.

Самый главный документ в моей работе — Конвенция о правах ребенка. Вообще-то я не человек документа, всю жизнь был человеком практики (хотя был период, когда московские законы и писал, и редактировал, и принимал). Но впервые в жизни я работаю по документу, который меня устраивает. Не случайно эту конвенцию подписало самое большое число стран за всю историю человечества.

Что главное в этой работе? Конечно, есть особые категории детей, которыми мы занимаемся все время: дети-инвалиды, дети-сироты, дети-мигранты. Но, как ни странно на первый взгляд, я много занимаюсь и детьми особо одаренными. Вообще все, что не вписывается в усредненное представление о «норме», чревато проблемами. Правда, за тридцать лет работы с детьми ни одного «нормального» ребенка так и не встретил. Такие бывают только в теории, у реальных детей всегда есть реальные проблемы. И если сейчас мы будем думать только о тех особых ситуациях, когда ребенок находится в интернате, или в подворотне, или в Центральной музыкальной школе, и совсем не будем думать о тех, кто живет в обычной московской девятиэтажке и ходит в самую обычную школу, ничего не получится. Главное в моей работе, пожалуй, менять саму атмосферу, зачастую пренебрежительное и высокомерное «взрослое» отношение к детям, к их проблемам.

Конвенция о правах ребенка так важна именно потому, что приучает смотреть на любую проблему с точки зрения ребенка, его блага. Все трудные детские судьбы параграфами законов не опишешь. Вот пришла к нам вчера девушка, студентка московского вуза. Но сама она не из Москвы, и родители лишены родительских прав. Есть младший брат, которого взяли в приемную семью в Москве, но что-то там не сложилось. Мальчика вернули назад, что само по себе огромный стресс. Теперь по закону он должен уехать в детдом своего родного города. Но как можно разлучать брата и сестру, у которых больше никого нет? Вот созваниваюсь сегодня по этому поводу с коллегами в департаментах семейной политики, соцзащиты. Ищем решение.

— Как вы хотите, чтобы эта история разрешилась?

— Главная цель, если мы исходим из интересов детей, — не разлучать их. По-человечески ясно, но с точки зрения действующего законодательства — очень непростая задача.

Это сложная ситуация, но здесь мне понятно, чего нужно добиваться. А бывает, что ты сам не уверен, какой путь решения проблемы будет оптимальным для ребенка. Вот мать, за которой числится и хронический алкоголь, и наркотики, и просто дома притон был, — но вроде пришла в себя, взялась за ум. Но откуда ты можешь знать, что она не сорвется через неделю, через месяц, через год? Так бывало — возвращали ребенка в семью, а потом оказывалось, что там снова творится что-то ужасное. А бывало, что именно привязанность к ребенку возвращает родителей к нормальной жизни.

— Не могу не спросить о случаях вопиющих, о которых громче всех говорит Борис Альтшулер на сайте «Движение семей SOS». Почему ваша служба не реагирует на описанные там ситуации — многодетные мигрантские семьи ютятся чаще всего в одной комнате, а то и просто оказываются без жилья?

— Мы не только реагируем, мы знаем каждую из этих семей, они не раз были здесь. Такие ситуации рассматривает суд. И если суд не нашел подтверждения десятилетнего проживания в Москве, то по закону эта семья не может претендовать на жилье в столице. Да и может ли город в приоритетном порядке давать таким семьям квартиры, если несколько тысяч московских многодетных семей по десять лет стоят в очереди на жилье?

— А чем вы можете помочь этим семьям?

— Мы стараемся сделать то, что можем: несмотря на проблемы с регистрацией, обеспечиваем детям медицину, возможность учиться в школе, иногда эти семьи получают в виде исключения и московские пособия. Квартирный вопрос мы решить не можем. Да и вообще, большая часть обращений к нам — именно по поводу жилья. И это уже общая социальная проблема. Число людей, претендующих (по закону!) на социальное жилье в Москве, совершенно не соответствует темпам строительства социального жилья в городе. Москве нужно найти новые подходы к решению этой острейшей проблемы.

— Один случай, другой, третий, когда вы понимаете, что нужно делать, но ничего не выходит — или из-за упрямства чиновников, или потому, что закон действительно не предполагает исключений. Как после этого жить, чтобы руки не опустились?

— Это непросто, конечно, но надо делать свое дело, пока ты видишь в нем смысл. Сегодня и у общества, и у власти (надеюсь) есть понимание, что ну не может быть в стране столько сирот. Это позор. И программа «Россия без сирот» должна стать приоритетной. А какой смысл говорить о цивилизованности, стабильности и успехах при такой массе проблем с больными детьми, детьми-инвалидами? Как называть себя цивилизованным европейским государством при таких цифрах детской смертности?

И что-то получается, удается, хотя каждый раз не перестаю этому удивляться. Видимо, у меня не слишком оптимистический взгляд на мир. Иногда сам не понимаю, почему одно вроде бы сложное дело решается быстро и легко, а другое, куда проще, очевиднее — медленно, тяжело, а то и вообще не находит осмысленного решения.

— Дело в хаотическом характере самой системы?

— Все недостатки нашей системы я знаю не понаслышке. Но все-таки в юности я начитался Кафки и отдаю себе отчет, что любая административная система обладает иррациональными свойствами. И когда стал детским омбудсменом, знал, что нужно будет спорить с властью на всех уровнях, и был готов к этому.

А вот чего, честно говоря, не ожидал, хотя, казалось бы, столько лет в образовании, так это такой косности значительной части нашего общества. Если очевидные слова о том, что детей бить нельзя, вот нельзя, и все, кажутся значительному числу сограждан революционным заявлением, вот это на самом деле страшно.

— По-моему, страшнее ничего просто нет.

— Однажды, дело было как раз в День защиты детей, мне возразил один журналист. «А вот меня в детстве били, — говорит, — и ничего». Спрашиваю его: «Почему вы уверены, что ничего? Может, если бы вас не били, вы были бы совсем другим — лучше, свободнее, достойнее?» Исследования, которые заказала наша служба, показывают, что почти 60% подростков считают это нормальным. И больше 50% родителей считают это нормальным.

— Это ведь, кроме всего прочего, еще говорит о нашей исключительной необразованности, неспособности интересоваться тем, чем живет мир. Западное общество осудило доктора Шребера, автора теории крайне жесткого обращения с детьми, не менее горячо, чем фашизм. И доказало, что садистская потребность истязать других — прямое следствие того, что ребенок недополучил в детстве тепла и нежности. Из серьезных психологических трудов подобные сведения давным-давно шагнули в мир популярных пособий по воспитанию. Не знать этого — все равно что теорему Пифагора не знать.

— Кстати, я помню свой спор на телевидении с неглупыми вроде бы людьми по поводу «Белой ленты» Михаэля Ханеке. Фильм ведь ровно об этом — о том, как фашизм рождается из детского опыта унижения и лицемерия. Но это далеко не для всех очевидно. И пока я действительно не знаю, как переломить это отношение к бытовому насилию. О словесном унижении даже не говорю — его у нас вообще мало кто считает унижением.

Мне только одно ясно: об этом нужно говорить, обсуждать, спорить. И эти усилия не безнадежны, все-таки что-то в обществе меняется. Посмотрите, как на наших глазах изменилось отношение к детям с проблемами здоровья, к детям-инвалидам. Еще десять лет назад многим казалось, что закон об инклюзивном образовании (такой закон дает детям с ограниченными физическими возможностями право учиться вместе со здоровыми сверстниками. — «МН») у нас невозможен в принципе. А теперь это реальность, правда, пока только в Москве. Только в московском законе есть понятие инклюзивного образования. Это стоило немалых усилий, но эти усилия не напрасны, в это я верю.

Отношение к бытовому насилию тоже должно измениться. Давайте над этим работать. Я же не зря вам сказал в начале, что главное — изменить атмосферу в обществе.

— Как вы думаете, о чем свидетельствует такая статистика: когда школьников спрашивают, к кому они обратятся в трудной жизненной ситуации, на первом месте всегда близкие взрослые, потом друзья, знакомые и только в самом конце списка — уполномоченный по правам человека?

— В Москве другая статистика, и меня она огорчает еще больше. Московские школьники в два раза чаще говорят, что скорее обратятся к детскому омбудсмену, чем к учителю. И это меня действительно пугает. Да, институт уполномоченного в Москве дольше живет. Но то, что к омбудсмену за защитой готовы обращаться чаще, чем к учителю, говорит, что не в лучшую сторону меняется школьная атмосфера. Пытаемся и в этом направлении что-то изменить. Вот в последние годы в московских школах появились так называемые уполномоченные по правам участников образовательного процесса. Это трудное дело. И форсировать его, по-моему, не нужно. Здесь главное, чтобы в школе существовала такая атмосфера, из которой подобная практика защитника и детей, и родителей, и учителей рождается естественным путем.

— Скажите, пожалуйста, что делается в Москве для того, чтобы защитить право ребенка на бесплатное среднее образование — право, которое ставит под угрозу обсуждаемый сейчас повсеместно 83-й федеральный закон?

— Давайте посмотрим, в каких странах образовательная модель лучше работает. Опыт показывает, что не там, где образование строится только на финансово-экономических механизмах, а там, где о нем думают, исходя из соображений национального блага. Именно так поступают в Финляндии, в Канаде, в других странах, стабильно дающих наилучшие результаты в международных исследованиях знаний школьников. В отличие от нас.

У российских чиновников есть представление, что уж если и нужно помогать учителю, то потому, что он бедный. Но сфера образования не собес. В образование, в учителя нужно вкладываться всерьез потому, что экономически это очень выгодные для страны вложения. Это не я просчитывал, это выводы экономистов, нобелевских лауреатов: вложения в образование сегодня самые выгодные. Эффективнее вложений в нефть и газ. Только результат будет не на следующей неделе. Но если нас заботят перспективы страны, в том числе экономические, не надо заниматься крохоборством в школе.

Идеология «образовательных услуг», смешение в одной государственной школе платного и бесплатного образования — еще одно наше сомнительное отечественное ноу-хау. Это ведь еще и серьезная травма для ребенка, если в школе есть предметы, факультативы, кружки, за которые твои родители не могут платить. Такая ситуация социально опасна, она провоцирует разделение общества, агрессию, злобу.

— Почему опытом Канады и Финляндии не интересуются те, кто пишет эти законы? Почему вас не слышит Министерство образования?

— Проблема не в Министерстве образования, проблема в том, что образовательными вопросами ведает совсем другое министерство — Министерство финансов, и судьбами школы у нас занимаются даже не экономисты, а бухгалтеры. У бухгалтера нет далеко идущих стратегических планов, главное — сэкономить сейчас.

— Что делать людям, которые не хотят, чтобы этот закон воплотился в жизнь?

— Смотрите, какая складывается ситуация. Новый министр образования в ближайшее время обязательно будет встречаться с Союзом ректоров — это влиятельная организация. Возможно, встретится с Патриархией, с военными. А проблемы школы ему с кем обсуждать? Где реальный союз учителей, где родительский союз? А ведь такие общественные организации есть во многих странах, и они чрезвычайно авторитетны, попробуй там проигнорируй их мнение.

Вспомните прошлогодний пример московского учителя Сергея Волкова: человек собрал в интернете несколько тысяч подписей, в том числе академиков и многих писателей, — и стандарты образования не были подписаны. С силой общественного мнения вынуждена считаться любая власть, и нам очень не хватает сейчас действенных общественных организаций.

Так что простого ответа на ваш вопрос я дать не могу. Да, объединяться, создавать организацию — это трудное дело, не на один день, но простых решений вообще очень мало. Простые решения в нашем сложном мире, увы, не работают. А общество не слишком готово осознать это.

Здесь есть еще и такая проблема. Театральные люди борются с сомнительными новациями театральной системы. Люди из мира образования — со своим маразмом в школе, библиотекари — с библиотечным, ученые — с научным. Когда я пытаюсь тем, другим и третьим объяснить, что разбираться нужно вместе с моделью как таковой, мало кто слышит. Каждому важно, чтобы его собственный театр или школа сейчас выпутались из ситуации. Так что пока не будет в обществе этого уровня осознания, ничего по существу не изменится.

— Логика всего, о чем вы говорите, ведет к тому, что вы вернетесь в политику. Это же политики могут изменить не отдельную ситуацию, а климат в отдельной сфере или в стране в целом.

— Что значит «вернетесь в политику»? Мне кажется, я из нее не уходил ни на день, просто сама политика принимает сейчас совершенно другие формы.

Всю жизнь я занимаюсь детьми, образованием, культурой. И сегодня вопросы образования и культуры стали действительно центральными. Еще лет пятнадцать назад в опросах общественного мнения они стабильно занимали последние места. Сегодня ситуация принципиально другая. Не случайно такой в общем-то частный вопрос, как ЕГЭ, оказался в центре публичного внимания: чуть ли не все ключевые политические фигуры вынуждены высказываться по этому поводу. Потому что образование стало довольно серьезным тестом для политика в глазах его избирателей.

— Но писать законы — это все же несколько иной уровень полномочий. Если бы партия «Яблоко», в которой вы состоите, была в Госдуме, если бы вы работали в думском комитете по образованию, думаю, и новый закон об образовании у нас был бы другим.

— Это вопрос не ко мне. Знаете, политики любят делать комплименты избирателям, но я в данном случае не типичный политик. Я говорю: дорогой избиратель, дорогой гражданин, если ты не пройдешь свою часть пути, то ничего не будет. Я в школе всегда был готов заниматься после уроков с учеником, который что-то не понял или пропустил. Но только если и он сам готов работать, осваивать, постигать, а не дурака валять. Вообще я считаю, что одна из целей образования — воспитание грамотного электората, которому нельзя лапшу на уши навешать. А уж кого выберет этот грамотный избиратель — его дело.

— Самый последний вопрос. Вы можете помочь двум образовательным учреждениям, которые сейчас оказались под угрозой закрытия? За них в последние недели как раз активно собирают подписи. Оба в Хамовническом районе Москвы, одно называется «Родные вещи», другое — «Мамина школа». Скорее всего речь идет о банальном рейдерстве.

— Попробуем, пусть приходят, будем разбираться.

Любить ребенка

Евгений Бунимович — потомственный педагог, математик,с 2009 года уполномоченный по правам ребенка в Москве.Более 35 лет преподает математику в школе, в составе авторского коллектива подготовил более десяти учебников и методических пособий по математике. В 1997–2009 годах депутат Московской городской думы от фракции «Яблоко», председатель комиссии по науке и образованию в Мосгордуме. Инициатор проведения в Москве Дней исторического и культурного наследия, куратор московских поэтических биеннале. Публицист, телеведущий, поэт.

Россия. ЦФО > Образование, наука > mn.ru, 1 июня 2012 > № 565814 Евгений Бунимович


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter