Всего новостей: 2256934, выбрано 4 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Адамишин Анатолий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Адамишин Анатолий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 28 августа 2016 > № 1877787 Анатолий Адамишин

«США в определенный момент испугались распада СССР»

Экс-заместитель главы МИД СССР Анатолий Адамишин о внешней политике Михаила Горбачева

Александр Братерский

Внешняя политика президента СССР Михаила Горбачева, которая характеризуется улучшением отношений с США, до сих пор вызывает жаркие споры в российском обществе. На чем была основана эта политическая доктрина, «Газете.Ru» рассказал заместитель главы МИД СССР в годы президентства Горбачева Анатолий Адамишин. Недавно в печать вышла его книга «В разные годы: внешнеполитические очерки», посвященная тому времени.

— Как бы вы охарактеризовали внешнюю политику времен Горбачева?

— Кратко на этот вопрос не ответишь. Среди важных достижений горбачевской команды можно назвать следующее. Был положен конец идеологической конфронтации между Востоком и Западом, прекратилась сорокалетняя «холодная война» с США, была остановлена гонка вооружений, разорявшая страну. Отношения с Китаем были переведены из враждебных в нормальные, были восстановлены отношения с Израилем, Албанией, нормализованы отношения с Югославией. СССР открылся внешнему миру, а внешний мир — советским людям, и с изоляцией было покончено.

— Изменения начались с приходом в МИД Шеварднадзе, который не был кадровым дипломатом. Каков был характер этих изменений?

— Михаил Сергеевич (Горбачев. — «Газета.Ru») сделал правильный выбор, назначив Шеварднадзе, во многом своего единомышленника. Оба были убеждены, что внешнюю политику надо менять коренным образом.

Первое, что изменилось в МИД СССР, — появилась возможность высказываться, не особенно гадая, понравится ли это начальству. При позднем Громыко (глава советского МИДа с 1957 по 1985 год. — «Газета.Ru») это было практически исключено.

С новым министром языки развязались. В МИДе почувствовали свободу отстаивать свою точку зрения, предлагать варианты.

Заработала, наконец, коллегия МИДа. По идее, она была призвана выполнять ту же роль, что и совет директоров компании или корпорации. На практике, однако, наш совет директоров никогда ничего не решал. Однажды Громыко выразился так: «Мы проводим коллегию не для того, чтобы принять решения, они уже приняты и доведены до вашего сведения, но кое-какую новую информацию можем получить».

Шеварднадзе же выносил на коллегию крупные и актуальные вопросы, требовал, чтобы свое мнение высказал каждый член коллегии. Наиболее важные проблемы, как и прежде, докладывались в ЦК (Центральный комитет Компартии Советского Союза, высший партийный орган страны. — «Газета.Ru»), но после детального рассмотрения, часто с привлечением научных экспертов. Отмечу, что, выполняя директиву генсека ЦК, Шеварднадзе серьезно обновил руководящий состав МИДа.

Главное же — появилось ощущение, что мы делаем действительно нужное для страны дело, то, о чем мечталось годами: покончить с конфронтацией, распространившейся на полмира и подрывавшей силы СССР. Работали, не щадя себя.

Шеварднадзе засиживался допоздна, не давая себе передышки ни в субботу, ни в воскресенье.

Анатолий Адамишин. Фото: Михаил Фомичев/РИА «Новости»

Анатолий Адамишин. Фото: Михаил Фомичев/РИА «Новости»

— Шеварднадзе часто обвиняют в том, что он шел на много уступок Западу на переговорах. Насколько это было так?

— Шеварднадзе, могу говорить это с чистой совестью, честно отработал на перестройку. Уже после того, как он перестал быть министром, его обвиняли во всех смертных грехах: и то, что слишком много брал на себя, и что вывел наши войска из Восточной Европы в чистое поле, и на Дальнем Востоке отдал не ту часть моря, когда разграничивали с американцами экономические зоны.

Обвинения несправедливые. Они выдвигаются по большей части теми, кто просто не знает конкретной фактуры. Одно скажу с определенностью: решения были коллегиальными, с привлечением в каждом случае заинтересованных ведомств. МИД не принимал их в одиночку.

Часто другие ведомства на МИД списывали собственную недоработку. Что, Шеварднадзе должен был строить жилье для выводимых частей Советской армии? Соответствующие ведомства заблаговременно предупреждали, что надо быть готовым к тому, что наши войска могут покинуть восточноевропейские страны.

Добавлю, Горбачев и во время событий, и уже спустя много лет отзывался о Шеварднадзе как о человеке, который действительно много сделал для капитального прорыва в наших отношениях и с Западом, и с Востоком.

— В Америке поначалу было большое недоверие к инициативам Горбачева. Казалось сначала, что Горбачев блефует. Американцы не ожидали такой открытости?

— Конечно, проблемы, накопившиеся за 40 лет «холодной войны», полное отсутствие доверия, взаимные обиды создали тяжелый шлейф для отношений. Горбачев решил вытащить центральное звено: отношения с США. Так же поступил в свое время Хрущев с его «оттепелью» и Брежнев с «разрядкой». И он, в конце концов, не сразу нашел в лице президента США Рональда Рейгана и госсекретаря Джорджа Шульца людей, с которыми можно разговаривать и с которыми удалось заключить полезные для страны соглашения.

А так как и при плохой, и при хорошей погоде США давали своим союзникам рекомендации — когда с СССР дружить, когда не дружить, — за американцами последовали и остальные.

Но в американском истеблишменте все время существовало и другое крыло. Был министр обороны Ричард Чейни, кто призывал не верить Горбачеву: «Это сейчас он сладко поет, на деле же только выигрывает время, чтобы преодолеть экономические трудности, а потом вновь начать конфронтацию». Несмотря на это при Рейгане и Шульце наше сотрудничество с США шло от низшей точки по восходящей. При Джордже Буше-старшем, сменившем Рейгана, сотрудничество остановилось, а затем пошло вниз.

У Буша не было стратегического видения мира, он совершил ряд тяжелых геополитических ошибок. Рейган и Шульц были готовы к совместной с СССР борьбе с угрозами ХХI века, Буш — нет. Правда, для такого кондоминиума требовались бы усилия и с нашей стороны. Например, не разваливать Союз.

— Есть мнение, что мы делали слишком много уступок США и мало получали взамен.

— Когда я слышу такого рода утверждения, обычно отвечаю: назовите мне, какие жизненно важные для Союза уступки (сейчас говорят экзистенциальные) сделал Горбачев? И что считать уступкой?

Вот один пример. В свое время мы вооружили наши ВС несколькими сотнями ракет средней дальности «Пионер». Уже в перестройку Громыко задним числом назвал это грубой ошибкой в нашей европейской политике. До США они не доставали, но по Западной Европе били прямой наводкой. Представив дело так, что это просьба западноевропейцев, США разместили в ФРГ ракеты Pershing-11, которые в считаные минуты достигали Москвы. Рейган предложил знаменитый нулевой вариант: уберите все свои «Пионеры», и мы уберем наши.

Пришедший к власти Горбачев решил принять «рейгановский ноль». Тогда американцы стали предлагать оставить какое-то количество ракет, уж слишком большие преимущества они им давали. Мы не согласились. Кроме всего прочего, речь шла о первой физической ликвидации целого класса ядерных вооружений, причем такого, который давал преимущества больше американцам, чем нам. По договору мы должны были сократить вдвое больше ракет.

Это уступка? Если не знать подноготной — большая. И в ней долго обвиняли Горбачева. Но он, говоря фигурально, убрал ядерный пистолет от виска, исправляя грубую ошибку предыдущего политбюро СССР.

— Почему все-таки мы не получили письменных гарантий от США по поводу расширения НАТО?

— А как вы представляете себе такие гарантии? Договорное обязательство, что НАТО не примет больше в свой состав ни одного члена? Или что Польша, тогда еще член Варшавского договора, дает обязательство, что не будет проситься в НАТО? Мы вообще выступали против участия объединенной Германии в НАТО, как же в этом случае сходить на позицию условий будущего членства?

Несколько лет Запад продержался на позиции нерасширения блока НАТО. Затем ее поломал Клинтон, ему в преддверии выборов нужны были голоса выходцев из Восточной Европы. Он убедил западноевропейских союзников по НАТО. И тогда пошел в ход пропагандистский выверт: никаких обещаний вообще не давалось. Мол, это были высказывания в беседах, не зафиксированные де-юре.

Получается, США подтвердили российские подозрения: что бы они ни говорили, на веру не принимайте. То, что жульничество имело место, признают и некоторые западные аналитики.

Нападая на Горбачева и его команду, задают риторический вопрос: как вы могли поверить западникам? Во-первых, все же, как правило, деятели высокого ранга держали свое слово, сказанное в беседах. Во-вторых, нас заверяли, что называется, со всех сторон — не только госсекретарь США Джеймс Бейкер, но и глава МИД ФРГ Ганс Дитрих Геншер, и премьер-министр Великобритании Джон Мэйджор.

В-третьих, надо представить себе, какая была атмосфера того времени. Собирается в июле 1990 года Совет НАТО и принимает декларацию: Варшавский договор для нас не враг, мы заключаем с ним соглашение о ненападении, обещаем никогда не применять силу первыми и т.д. Сама мысль, что Варшавский договор исчезнет, а НАТО не только останется, но и пойдет дальше на Восток, казалась тогда абсурдной.

Они говорили потом, что давали свои обязательства Советскому Союзу. То есть когда СССР перестал существовать, то и обязательства уже не имели значение. Это лукавство.

Россия стала правопреемницей Советского Союза, сохранила место в Совете Безопасности ООН с правом вето. Все обязательства, которые были у СССР, она выполнила, включая выплату советских долгов.

Конечно, упразднение Советского Союза сильно повлияло на всю политику, но это не позволяет брать слова назад. Была, мягко скажем, неразбериха в собственных рядах. Не спишешь же со счетов фразу Ельцина, сказанную во время визита в Варшаву: если Польша вступит в НАТО, мы не будем считать для себя это угрозой.

— Объединение Западной и Восточной Германии — ГДР и ФРГ — оно все равно бы не произошло без нашего участия. Может быть, проблема в том, что объединение произошло слишком быстро?

— В общем-то, я не вижу, какие особые плюсы мог бы дать растянутый процесс объединения. Когда в Кремле поняли, что воссоединение Германии неизбежно, что ГДР нам не сохранить, ставка как раз была сделана на то, чтобы его замедлить, упорядочить, сделать менее болезненным.

Последнее удалось, остальное — нет. Беда в том, что СССР слишком долго держался за позицию «никакого объединения». Не исключаю, что можно было договориться с Гельмутом Колем (последний канцлер Западной и первый канцлер объединенной Германии. — «Газета.Ru») о промежуточных стадиях типа конфедерации ГДР и ФРГ.

Но свое слово сказали граждане ГДР. Сначала люди там выходили на демонстрации за демократию, а не за воссоединение. Но повторилась старая история: революционеры шли за народ, а народ пошел за другими, теми, кто обещал колбасу.

Демократизация — это надо объяснять. А колбаса — это реально. В ФРГ ее было больше.

Кроме того, режим гнил с головы. На первых же свободных выборах он рухнул. Когда люди поняли, что в них не будут стрелять, они вышли на улицу. Так было практически во всех странах, как мы их когда-то называли, «народной демократии». А в ГДР еще добавлялась мощная тяга к единству.

Мог ли Советский Союз остановить этот вал? Мог, но только силой.

К счастью, ни у кого в советском руководстве не возникла мысль бросить наших молодых солдат на местное население Германии.

Сложнейшую обстановку, когда людские массы шли впереди политиков, удалось разрядить мирными средствами. И при этом процесс воссоединения Германии завершился на вполне приемлемых для нас условиях: закреплены послевоенные границы, на Германию наложены серьезные ограничения. Была лимитирована численность войск. Германия до сих пор не может иметь ни атомное, ни химическое, ни бактериологическое оружие.

Популярно умозаключение: немцы могли дать больше. Это невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Фактом остается то, что мы получили значительные суммы на пребывание наших войск до 1994 года — это три года после Горбачева — на строительство квартир для военнослужащих, и кое-что еще. Самое же главное, что в памяти немцев осталось: «зеленый свет» на удовлетворение их чаяний дал Советский Союз, дал Горбачев.

Воссоединение прошло таким образом, что привело к историческому примирению между нами и немцами. Германия стала для нас привилегированным партнером. После Крыма это меняется. Тем не менее немцы все-таки в первых рядах тех, кто пытается уменьшить возникшее напряжение.

— Я хотел бы вас спросить по поводу Буша-старшего. В своей речи в Киеве он предупреждал об опасности «суицидального национализма». Можно ли говорить, что Буш был против развала СССР?

— Я думаю, за сохранение СССР в США никого не было. Однако в администрации в определенный момент испугались, что развал СССР приведет к тому, что ядерное оружие останется не в тех руках. Поэтому было два-три таких высказывания, которые потом выдавались за стремление сохранить Советский Союз. Затем, однако, Буш — еще до украинского референдума — заявил, что если в результате будет провозглашена независимость Украины, то США ее признают. Что американцы сразу же и сделали, соревнуясь с Ельциным, кто сделает это первым.

— А чем бы США не устроил демократический, так сказать, отчасти рыночный, не тоталитарный, дружественный Советский Союз?

— Позиция Буша в отношении СССР из разряда тех геополитических ошибок, которые я упомянул. Сначала его администрация поддержала не Горбачева с его реформаторством, а Ельцина с его разрушением, что способствовало гибели Союза.

Далее, преследуя свои избирательные цели, Буш выдвинул тезис: «Холодная война» не закончилась, «холодная война» была выиграна Соединенными Штатами». Отсюда наша страна — побежденная держава. В таком случае, какой это партнер?

И одна из самых неприятных ошибок американцев в том, что в этом контексте они рассматривали Украину как геополитический приз. Это один из истоков нынешнего кризиса. Но американцы вряд ли смогли бы чего-то добиться, если бы не ошибки Януковича, да и наши собственные.

Украиной надо было заниматься гораздо более основательно.

— Вы как-то сказали, что мы проиграли «холодную войну». В то же время президент СССР Михаил Горбачев говорил, что мы «вместе ее завершили». Какова ваша версия?

— Правильнее было бы сказать, что мы проиграли идеологическое и материальное соревнование между социализмом и капитализмом. Но, конечно, сама идея, что мы вместе покончим с «холодной войной», а затем вместе будем работать над совершенствованием мира, была правильной идеей. В нее верил Рейган, от нее отказался Буш.

— Сегодня Горбачев говорит и пишет о том, что США не сдержали своих обещаний.

— Мы видели, что Буш поступил в отношении Горбачева скверно. Но это ему не помогло. Выборы он проиграл Клинтону, не поняв, что американцев волнует не столько внешняя политика, сколько собственный кошелек.

Высмеивая претензии Буша-старшего на победу в «холодной войне», Клинтон сравнивал его с петухом, который думает, что рассвело, потому что он прокукарекал.

Беда в том, что при Буше американскую элиту охватила эйфория: все, история кончена, мы — хозяева над миром. Какое-то время им не была нужна не только Россия, но даже собственные союзники. Эйфория эта им дорого обошлась, ибо привела еще к двум геополитическим срывам: к войне в Ираке и в Афганистане. Обе их США проиграли.

Но и мы пострадали в том смысле, что американские действия вызывали у нас острое неприятие, которое мешало рассуждать и поступать выдержанно. В материальном плане мы мало что потеряли из-за вторжения в Ирак, ибо пошла вверх цена на нефть. В Афганистане американцы больше десяти лет сдерживали талибов, а они — серьезная угроза для России. Мы им в этом даже помогали.

Сейчас ситуация поменялась. Наши действия в Крыму и Донбассе США восприняли как вызов себе и ведут себя много жестче, чем раньше. Такая ситуация вряд ли изменится до выборов в США. После них предстоит искать возможности для постепенной нормализации отношений.

— У Горбачева была идея «общеевропейского дома». Насколько эта идея может быть жизнеспособной сейчас?

— Фактически это была идея безопасности в Европе, за которую бы отвечали все европейцы, в том числе наша страна. Работая послом в Италии, я это серьезно обсуждал в 1992 году с министром иностранных дел Джанни де Микелисом. Речь шла о формировании Совета безопасности для Европы. У Геншера была довольно цельная концепция общеевропейской безопасности, с которой перекликалась идея конфедерации Миттерана.

Поломали все это американцы, и совершенно сознательно. Это была та цена, которую они потребовали у Германии за воссоединение: она остается в НАТО, а сам Североатлантический альянс остается вместе с американскими войсками в Европе.

Стремление США к доминированию оказывает негативное влияние на обстановку во многих районах мира. Но это не означает, что ответ на такую политику только один: острием против острия. Это вроде законно и справедливо, но на практике часто ведет к тому, что теряешь больше.

— Недавно мы отмечали годовщину августовского путча против Горбачева. Как вы оцениваете его последствия?

— Согласно одному из недавних социологических опросов, более половины опрошенных заявило, что дела в стране пошли после этого в неправильном направлении. Да, путч имел разрушительные последствия, но нельзя говорить, что после путча СССР был обречен.

Вероятно, СССР как единое государство обречено не было. Огаревский вариант — то есть новый союзный договор — был подписан десятью республиками, которые составляли 90% ресурсов и населения СССР. Шансы на сохранение Союза были. В Беловежской пуще самонадеянно посчитали, что СССР скончался, и выписали ему свидетельство о смерти.

Теперь никто не узнает, удалось бы завершить реформирование и сохранить единое государство. Наиболее вероятно, что да, в форме конфедерации, жесткой или мягкой. Тогда были бы сохранены многие полезные конструкции, которые в СНГ пошли на слом. Мы бы гораздо большего добились на международной арене.

— Чем для вас лично было крушение СССР?

— Чистой воды трагедия. Серьезные трудности, с которыми сталкивалась внешняя политика при Ельцине, в значительной степени были связаны с тем, что исчез такой генератор мощи, как Советский Союз. В те годы у нас появилась изжога на Запад, и стало возможным культивировать представление, что всегда было с Западом плохо, всегда он нас гнобил, а Крым вкупе с Донбассом — ни при чем.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 28 августа 2016 > № 1877787 Анатолий Адамишин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 6 июня 2015 > № 1395141 Анатолий Адамишин

Идеализм высокой пробы

Анатолий Адамишин

Почему перестройка все равно победила

А.Л. Адамишин – заместитель министра иностранных дел СССР (1986–1990), первый заместитель министра иностранных дел России (1993–1994), министр РФ по делам СНГ (1997–1998).

Резюме Перестройка и, в частности, ее внешняя политика, остается неоцененной в собственной стране. И пока мы не сможем объективно взглянуть на этот важнейший этап, так и будем ходить по кругу исторической обреченности.

Весной исполнилось 30 лет перестройке – уникальному периоду в истории нашей страны, когда мирным образом произошла кардинальная смена всей парадигмы развития, была пересмотрена система приоритетов, намечены новые ориентиры.

Общество переживало огромный подъем, искренне тянулось к переменам. Тем горше оказалось разочарование – реформы конца 1980-х закончились глубочайшим социально-экономическим кризисом и распадом страны. Мы до сих пор живем в шлейфе тогдашних событий, возвращаемся к одним и тем же вопросам, ответов на которые так и не дано, ведем все те же споры, казалось, завершившиеся еще в то время. Перестройка и, в частности, ее внешняя политика остается неоцененной в собственной стране. И боюсь, что до тех пор, пока мы не сможем объективно взглянуть на этот важнейший этап нашего развития, мы так и будем ходить по кругу исторической обреченности.

Зачем все это было нужно, стоило ли вообще что-то круто менять в Советском Союзе?

Хорошо помню, как в январе 1986 г. мидовский коллега Олег Гриневский, разоткровенничавшись, сказал без обиняков: «Не надо было затевать перестройку в стране, не готовой к переменам. Вскрыв язвы, мы ухудшили ситуацию. В нашем обществе с его малыми потребностями тление могло длиться долго. А то, что отставали – так отставание не есть обязательно провал».

Другой мой товарищ по МИДу Юлий Квицинский, страдавший, что «сдаем» ГДР, воскликнул в сердцах: «Если бы не Горбачёв, лет двадцать еще бы продержались». За кадром остается вопрос: кто бы «продержался»? Номенклатура, отгородившаяся от народа в плане обеспечения жизненными благами – наверное, да. А все остальные?

В моем понимании перестройка была необходима в силу следующих групп факторов.

1) Бедственное положение страны. Экономические двигатели фактически остановились, а социальные и политические структуры, много лет тормозившие развитие, не были в состоянии перезапустить их. Университетский товарищ Борис Владимиров, работавший в одном из отделов ЦК, рассказывал мне в феврале 1982 г., что с мест приходят душераздирающие письма, даже не злые, а печальные: последние годы нет ни мяса, ни молока, ни яиц, а сейчас едим только картошку и капусту. Помогите хотя бы к празднику. Самое страшное, добавлял Борис, что никуда эти вопли не идут.

В 2013 г. я попросил старого друга Абела Гезовича Аганбегяна, классика нашей экономической мысли, кратко обрисовать, как мы выглядели к весне 1985 года. Вот его анализ: «Последние несколько лет из полутора десятилетий застоя практически не росли ни валовой продукт, ни капитальные вложения, ни промышленное производство. Жили за счет вывоза нефти и газа, продаваемых в тот период за бесценок. По части научно-технического прогресса страна все дальше откатывалась назад, особенно по передовым отраслям, таким как электроника и компьютеры. В космосе, где мы были первыми, нас обошли американцы. Дефицит бюджета, как и другие негативные финансовые показатели, скрывался. Сельское хозяйство как вышло на уровень 1978 г., так на нем и застряло. К 1981 г. импорт зерна составил почти половину выращенного в стране. И тем не менее государство не могло накормить народ. Вырос дефицит в розничной торговле, усилились разные формы прямого распределения товаров через ведомственные столовые, закрытые распределители и т.п. Пошло на спад жилищное строительство. Средняя продолжительность жизни снизилась по сравнению с 1964 г. с 70 до 66 лет. Державу завели в тупик, и выхода из него видно не было».

Добавляю запись, которую я сделал, когда в декабре 1983 г. был привлечен к работе над речью Андропова на экономическом совещании: «В силу несопряженности планов от 20 до 30% производственных мощностей в некоторых отраслях не загружено, омертвлено на миллиард рублей оборудования, отечественного и импортного. 200 млрд рублей в сберкассах – из них, разумеется, три четверти в обращении, 60 млрд на руках. Вместе с тем план реализации товаров не выполняется ни в одной республике, на них просто-напросто нет спроса, количество денег в обращении все увеличивается. В стране образовались огромные капиталы, которые ищут оборота, есть подпольные миллионеры, они выходят за границу через внешнеторговые организации, открывают анонимные счета в иностранных банках, заключают тайные сделки, вывозят большие суммы в рублях за рубеж, которые меняются по бросовому курсу. Самое страшное, что проели будущее! На девяностые предвидится падение темпов производства до 1%, ибо не вкладывали в базовые отрасли, которые должны были обеспечить подъем: машиностроение, металлургия, железнодорожный транспорт, станкостроение. Куда же ушли народные деньги? Основные статьи: оборона, сельское хозяйство, жилищное строительство, помощь вовне (Вьетнам, Монголия, Куба, да и социалистические страны стоят недешево). Реальные доходы падают в силу ползучей инфляции. С 1965 г. нажимали на печатный станок».

Что касается соцстран, приведу свидетельство Олега Тимофеевича Богомолова, в те годы директора Института мировой социалистической системы: «Участок это для нас самый важный, а внимания ему мало. Друзья (так у нас именовались соцстраны) уходят вперед, мы играем роль косную, сдерживающую, отсталую; притом еще и субсидируем их, где в открытой, а больше в скрытой формах. Наш колоссальный научно-технический потенциал на внешнеэкономические нужды не работает, его удел – ВПК. Лозунг дня – соединять науку с промышленностью и внешней торговлей (как комбинаты в ГДР), но даже уже имеющиеся постановления не выполняются. Только 18% взаимных поставок продукции машиностроения в СЭВе соответствуют требованиям мирового рынка. Соцстраны идут за технологией на Запад. Предприятие у нас не заинтересовано давать продукцию на экспорт, ему выручка не идет, а вкалывать, чтобы обеспечить качество, надо будь здоров как. Права предприятий, возросшие было при Косыгине, теперь опять урезаны».

2) Вероятность опасного политического развития. В советском обществе накануне перестройки было разлито глухое недовольство. Оно не было, как сейчас бы сказали, структурировано, но крепло ощущение «так дальше жить нельзя». Вот что писала хорошо знавшая нас американская журналистка Флора Льюис: «Главная опасность для Запада – внутри России. Не может народ терпеть вечно, тем более что после Леонида Ильича наверняка будет ужесточение; значит, раньше или позже произойдет взрыв, на мирную эволюцию в сторону послабления надежд мало».

Опасность могла прийти и с другой стороны. Не случайно брежневские руководители в разные периоды были настроены на реабилитацию Сталина. Особенно этого требовало, по моим наблюдениям, среднее партзвено. Оно в наибольшей степени сталкивалось с маразматическими явлениями застоя. Тогда у многих было предчувствие, что выход из «бардака» (это слово было у всех на устах) будет найден за счет прихода нового Сталина. Не Сталина-террориста, а Сталина – царя с железной рукой, ибо иначе порядок не наведешь.

Не угадали. Непредсказуемая Россия родила Горбачёва с его «я дам вам свободу». Необходимость перестройки также и в том, что она предотвратила и социальный взрыв, и новый вариант сталинизма.

3) Роль личности. Капитальные сдвиги – и хорошие, и плохие – идут в России сверху. Давно прослежена их цикличность: краткие периоды свободы, демократии, либерализма – назовите как хотите – сменяются длительным господством несвободы. Это: Александр Второй, сменивший Николая Первого «Палкина». После царя-освободителя – реакция, вплоть до Февральской революции 1917 г., когда Россия несколько месяцев была «самой яркой демократией Земли». Затем долгая сталинская диктатура, которую сменила короткая хрущевская оттепель. Еще двадцать лет авторитаризма средней тяжести – и, наконец, Горбачёв.

За произвол и трагические ошибки самодержцев расплачивались голодом, холодом и еще страшнее – кровью: Крымская война, Первая мировая и революция, на которую обрекли страну Николай II вместе с тупой и эгоистичной элитой, Отечественная с ее миллионами погибших по вине Генералиссимуса, наконец, афганская.

Перестройка стала возможна после того, как на вершине властной пирамиды оказался, вероятно, впервые за всю историю КПСС и советского государства руководитель, ставивший интересы страны и ее народа выше стремления любой ценой остаться у власти. И при этом убежденный сторонник нравственных начал в политике. Это не было часто встречающимся качеством: жертвы, которые несло советское общество во имя идеологических ценностей, наложили глубокий отпечаток не только на жизнь, но и на ментальность людей, в т.ч. правящего класса, серьезно исказив образ мышления в сторону однолинейности и агрессивности.

Созревшие и перезревшие перемены, можно сказать, ждали того, кто бы решился на них. Таких любителей обнаружилось не много. За весь доперестроечный период, подходя с широким допуском, можно насчитать двоих: Хрущёв и Косыгин.

Человеческое восприятие устроено таким образом, что мы, хорошо помня, что произошло, редко задумываемся, что могло бы произойти, если бы события приняли другой оборот. В нашем случае: если Горбачёв решил бы отказаться от столь трудоемкого предприятия, как перестройка, и безбедно, подобно своим предшественникам, править на кремлевском троне. На его век, если прав был Квицинский, точно хватило бы. Горбачёв выбрал для себя другую судьбу. И, кстати, как был среднего достатка, так и остался, хотя был Генеральным секретарем ЦК КПСС, президентом СССР.

Конструкция «что было бы, если бы не…» в полной мере касается также четвертого фактора, внешнеполитического. Международное положение СССР было к концу брежневского правления весьма напряженным и уязвимым. Образно говоря, одни против всех. Опасности были не только локальные. С годами возрастала вероятность ядерного апокалипсиса. Никто не хотел его, но никто не мог гарантировать, что он не случится. К 1982 г., году ухода Брежнева из жизни, у нас с США было установлено на носителях и лежало в хранилищах столько взрывчатки, что на каждого жителя Земли приходилось по четыре тонны тринитротолуола.

Чтобы хотя бы уменьшить масштаб угрозы, надо было договариваться с Соединенными Штатами о принципиально ином характере отношений. Уже для одного этого была необходима перестройка. Во всяком случае, до Горбачёва никто не взял на себя смелость пойти на мир с классовым врагом. Проблему недопущения ядерной войны решали посредством наращивания средств ее ведения, стремясь предотвратить, чтобы одна держава имела оружия больше, чем другая.

Предвижу вопрос: если перестройка была так необходима стране, почему она закончилась поражением, потерей власти ее лидером и развалом СССР?

Мой ответ: перестройку, равно как и Советский Союз, погубила борьба за власть, «ключевой вопрос всякой революции» и, соответственно, за дележ собственности. К 1985 г. СССР стараниями предыдущих руководителей от Сталина до Черненко был доведен до такого состояния, что для его спасения потребовались бы гигантские усилия всего правящего класса. Но он был расколот яростной борьбой противостоящих друг другу отрядов от ортодоксально-консервативных до ультрарадикальных. Для большей их части определяющей мотивацией было отнюдь не сохранение СССР и, уж конечно, не его демократическое реформирование.

Горбачёв проиграл, но начатая им перестройка за отпущенное ей короткое время: а) коренным образом улучшила международное положение страны и б) осуществила глубокие демократические преобразования внутри. Немало из них было впоследствии выкорчевано. Так обычно и случалось в прошлом. Но, как и в предыдущие светлые периоды российской истории, ряд завоеванных плацдармов остался, укоренился в политической культуре. С них будет продолжен путь к России честных людей, о которой мечтал Достоевский. Историческая практика говорит, что это неизбежно. Весь вопрос, когда.

Внешнеполитические достижения перестройки

Один из заделов Горбачёва – внешняя политика, которую он оставил Борису Ельцину. Она разительно отличалась от брежневско-сталинской, ибо была наконец приведена в соответствие с реальными нуждами страны. Это нашло конкретное содержание в том, что горбачёвская команда:

положила конец идеологической конфронтации по принципу «кто кого закопает» между Востоком и Западом, убрав из общественного сознания и политики образ врага;

прекратила сорокалетнюю холодную войну с Соединенными Штатами и их союзниками;

остановила гонку вооружений, разорявшую страну, договорилась с США о физическом уничтожении целого класса оружия – ракет средней дальности, представлявших непосредственную угрозу безопасности Союза;

всем этим многократно уменьшила угрозу ядерной войны, хотя не сняла окончательно, поскольку запасы ядерного оружия до сих пор неоправданно велики;

нашла в себе силы прекратить девятилетнюю войну в Афганистане, вывести оттуда войска, оставив после себя дружественное Советскому Союзу правительство (оно было свергнуто после того, как уже Ельцин прекратил его поддержку);

способствовала урегулированию целого ряда региональных конфликтов – в Анголе, Кампучии, Никарагуа;

перевела отношения с Китаем из враждебных в нормальные; первой осознала значимость смещения центров силы к Азиатско-Тихоокеанскому региону;

не только восстановила отношения с Израилем, но и наладила с ним сотрудничество;

после двух кровопролитных войн смогла воздействовать на процесс германского воссоединения таким образом, что он завершился историческим примирением с Германией; примечательно и то, что не был повторен печальный опыт окончания Первой мировой войны, когда Версаль заложил семена нового конфликта;

не пыталась силой удержать восточноевропейские страны в лоне обанкротившегося советского режима; в бывшем социалистическом лагере не произошло восстаний, которые могли бы поставить нас перед нелегким выбором (единственное исключение – Румыния, но и там судьбы страны были определены самим народом, без нашего вооруженного вмешательства);

в решающей степени способствовала превращению европейского континента из полигона будущей войны в зону сотрудничества и многократно возросших обменов;

повернула страну лицом к Европе общих с нами ценностей;

подняла на щит не только во внутреннем, но и в международном плане права и свободы людей, чем особенно способствовала росту престижа СССР, который на март 1985 г. опустился почти до нулевой отметки;

взяла курс на интеграцию в мировую экономику;

впервые за десятилетия открыла Советский Союз внешнему миру, а внешний мир – советским людям;

уменьшила, а во многих случаях сняла финансовое бремя, исчислявшееся миллиардами рублей, которые шли на поддержку реальных и мнимых национально-освободительных движений, на подкармливание верных или не очень друзей;

начала наводить порядок в военной области: армию и ВПК лишили монопольного права на определение внешней и оборонной политики.

Могу с уверенностью утверждать, что каждый из перечисленных пунктов отвечает национальным интересам России. В целом не будет преувеличением сказать, что за неполные семь лет 1985–1991 гг. мир изменился. Внешняя политика Горбачёва надолго определила ход мировых дел по ряду ключевых направлений. По милости правителей страна десятилетиями жила по регламенту осажденной крепости, что оправдывало жесткость и репрессии внутри нее. Перестройка оставила Россию в беспрецедентно благоприятных международных условиях. Фактически у нее не осталось таких внешних врагов, парировать угрозы которых стоило в прошлом огромного напряжения сил.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 6 июня 2015 > № 1395141 Анатолий Адамишин


США. Сербия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 31 августа 2013 > № 885366 Анатолий Адамишин

Югославская прелюдия

С чего начинались современные подходы к «мирному урегулированию»

Резюме: В большинстве горячих точек Запад изначально выбирает «правильную» сторону, которой и оказывается помощь – политическая, военная, дипломатическая – для победы над «неправым» неприятелем. Начиналось все с Югославии первой половины 1990-х годов.

Урегулирование международных кризисов, связанных с локальными войнами, испокон веку было одной из основных задач мировой дипломатии. Однако эпоха после холодной войны принесла новые веяния. Вместо того чтобы, занимая по возможности нейтральные позиции, подталкивать участников конфликта к миру, ведущие западные державы стали действовать иначе. В большинстве горячих точек изначально выбирается «правильная» сторона, good guys, которой и оказывается помощь – политическая, военная, дипломатическая – для победы над «неправым» неприятелем. Тот факт, что в междоусобицах, гражданских войнах правых и виноватых, как правило, не бывает, ответственность лежит на всех, игнорируется, исходя из текущих интересов больших стран. Примеров тому за последние годы можно насчитать немало, и интересно вспомнить, с чего все начиналось. С Югославии первой половины 1990-х годов.

Плата за внутриполитическую индульгенцию

На поле, расчищенном перестройкой от конфронтации, Борис Ельцин и Андрей Козырев в целом продолжили внешнюю политику Михаила Горбачёва. Прежним оставалось стремление вернуться в общий поток той цивилизации, из которого Россию вырвала Октябрьская революция. Идеологическое противостояние и холодная война больше этому не мешали. Был подтвержден приоритетный курс на сотрудничество с США и Западной Европой.

Во внешнеполитической повестке дня остался такой важный пункт, как сокращение вооружений, сделаны реальные шаги в этом направлении. Россия объявила себя правопреемницей Советского Союза и признана таковой, сохранив за собой место одного из пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН.

Стратегическая линия себя оправдывала. Но в практической политике со старта была допущена принципиальная ошибка: во главу угла поставили безоговорочное равнение на «цивилизованные» государства, в первую очередь Соединенные Штаты. Даже в ослабленном состоянии Россия могла претендовать на нечто большее, чем младший партнер США. В дело, однако, вступал такой фактор, как острая внутриполитическая борьба.

Если американцы давали Ельцину индульгенцию на действия внутри России (чего стоит один расстрел парламента), то в международных делах он должен был это отрабатывать. Здесь ни Джордж Буш-старший, ни сменивший его Билл Клинтон, ни их госсекретари особенно не церемонились. Кризис в Югославии – печальное тому подтверждение.

Вплотную я столкнулся с ним осенью 1992 г., вернувшись после службы в Италии в МИД в качестве первого замминистра. Вскоре события вокруг Югославии стали принимать суровый оборот. Чувствовалось, что идет психологическая подготовка силового вмешательства извне. Зачем это нужно американцам, поначалу было не очень понятно. Ранее они старались держаться от Балкан подальше и какое-то время выступали против дезинтеграции Югославии. Еще в декабре 1991 г. Соединенные Штаты не поддерживали идею признания Хорватии. К весне же следующего года они признали не только ее, но и Словению, и – что хуже всего – Боснию и Герцеговину (БиГ): там сейчас же вспыхнула война. Судя по всему, в Вашингтоне поняли, что на Балканах можно сорвать куш: одна только поддержка мусульман давала большие плюсы, как бы компенсируя союз с Израилем. Едва ли не решающее влияние оказал внутриполитический мотив – роль вершителя судеб на Балканах оказалась для Клинтона, лидера единственной оставшейся сверхдержавы весьма привлекательной. Линия на силовое подавление сербов была призвана облегчить последующее навязывание мира на американских условиях.

При таком раскладе задача России должна была бы заключаться в том, чтобы не допустить военного вмешательства, тем более что речь шла о гражданской войне, это в конце концов стали признавать и на Западе. Противопоставить силе политическое урегулирование при равном подходе к трем конфликтующим сторонам – сербам, хорватам и боснийцам. В принципе такой линии мы и следовали, но в ключевые моменты срывались, пасуя перед давлением со стороны США.

Первой серьезной ошибкой явилось голосование в мае 1992 г. за резолюцию Совета Безопасности, вводившую «жесткие и немедленные» санкции против Югославии. Говорю это не задним числом. Будучи послом в Риме, я писал в Москву: давайте не торопиться с санкциями против Сербии. Во всяком случае, подсчитаем, во сколько они нам обойдутся. Тем, кто нас торопит, наше нежелание всегда можно объяснить экономическим положением России. Может быть, даже спросить: чем вы нам компенсируете ущерб? Надо на Балканах играть свою игру, как это делает та же Германия. А для этого нельзя отталкивать традиционного союзника – Сербию. Слободан Милошевич и нынешние его «подвиги» забудутся, но если Россия предаст сербов, это останется в исторической памяти. (Моя телеграмма против санкций оказалась единственной среди депеш российских послов и наверх из МИДа не ушла. Ситуацию «поправил» кто-то из доброхотов, передав полный текст в правонационалистическую газету «День». По старым меркам за такую утечку надо было сажать.)

Позже Виталий Чуркин, ответственный тогда в министерстве за Югославию, рассказал мне, что ни один эксперт в МИДе не поддерживал санкции, но боялись, против не высказался никто. Объем санкций был беспрецедентно большим, мы же пошли на них скоропалительно. Для сербов и санкции, и позиция России стали настоящим шоком. А ведь могли использовать и такой аргумент, что китайцы ни на какие санкции не пошли, прямо заявив, что им это невыгодно. Милошевич до последнего верил, что Россия не даст его в обиду.

Понимаю, что в таких обстоятельствах, когда сербов клевали – и по делу – со всех сторон, трудно было не поддаться господствовавшим настроениям. Но Милошевичу активно помогали в разжигании конфликта и хорват Франьо Туджман, и боснийский президент Алия Изетбегович. Руководствоваться принципом справедливости хорошо тогда, когда и остальные ему следуют. Среди западных же стран пристрастность была в широком ходу. Действовало правило: если виноваты сербы, то только они; если виноват кто-то другой, виноваты все. Мы располагали ресурсами, чтобы играть более многоплановую игру. Наше длительное сопротивление силовым методам это продемонстрировало.

Твердо держались американец Сайрус Вэнс и англичанин Дэвид Оуэн – сопредседатели Исполнительного (его иногда называют Координационным) комитета, созданного Лондонской конференцией по урегулированию в бывшей Югославии. Генсек ООН Бутрос Гали и его представители на местах также долго были против вооруженных акций, ибо боялись за судьбу своего персонала. В январе 1993 г. Марти Ахтисаари, председатель рабочей группы по БиГ, публично заявил, что благодаря России сейчас на первый план выдвигаются политические, а не силовые методы.

Боюсь, однако, что Милошевича у нас помимо всего прочего относили вслед за американцами к разряду тех «коммуняк», с которыми боролись внутри России. Наше одобрение санкций в частном порядке было прокомментировано: решили, мол, эту шпану наказать. Внешняя политика превращалась из общегосударственной в партийную. Под сурдинку отказа от идеологии забывались различия, идущие из геополитики. Знамя достоинства страны отдавалось в руки национал-патриотов. А потом не шли даже на разумные шаги по той причине, что это была бы уступка правым.

Дискордия у нас внутри была немалая. Чего стоила одна только не реализованная, но всерьез предложенная идея выделить российские самолеты в американские эскадрильи, чтобы обойти категорическое неприятие Верховным Советом воздушных ударов по сербам.

«Это вам не Ирак!»

В январе 1993 г. министр точно сказал, что мы уже два месяца употребляем в Совете Безопасности скрытое вето против военного вмешательства. Не прошло, однако, много времени, как последовала новая атака. На этот раз начали французы, предложив силовое обеспечение бесполетной зоны, которой объявлялась БиГ. Их поддержали практически все. Эта мера должна была войти в качестве составной части мероприятий по осуществлению мирного плана Вэнса–Оуэна, если все к нему присоединятся. (Имеется в виду план мирного урегулирования в Боснии и Герцеговине, подготовленный в начале 1993 г., который Россия поддержала.) Налицо явное нарушение ранее достигнутых договоренностей.

Представитель России в ООН Юлий Михайлович Воронцов сообщил из Нью-Йорка, что вопрос о применении санкций в отношении тех, кто будет нарушать бесполетную зону, доложен министру (тот прилетел в Америку для подготовки встречи Ельцина с Клинтоном), проголосуем за французский проект. Мы знали, что Козырев с самого начала склонялся к поддержке этой резолюции, писал Ельцину, что хотя она внесена французами, это одна из личных идей Клинтона. Вслед за Бушем он повторил, что США готовы силой обеспечить запрет полетов.

Но вся эта затея с бесполетной зоной – чисто антисербская, у них одних там самолеты, их лишают этого преимущества. Что это, как не ослабление одной стороны в конфликте? Сухопутные войска, где перевес на стороне мусульман не трогают. Сербы отрицают нарушения, ссылаются на то, что ООН отслеживает все их действия. Но французы мне прямо говорят: вне зависимости от того, нарушают сербы или нет, общественное мнение настроено против них, мы не можем этого не учитывать. Дело не олько в сербах: впервые вводится узаконенное вмешательство из вне.

У нас с Сергеем Лавровым, ведшим в качестве замминистра ооновское направление, оставался единственный путь помешать этому – апеллировать к президенту. По соображениям лояльности к Козыреву мы все оттягивали этот ход. Этика была вознаграждена: Ельцин позвонил мне сам. Голосом с довольно характерными интонациями стал говорить: почему меня не информируют по принципиальным вопросам? Вы с Козыревым думаете, сами с усами, так я вас накажу, и очень легко это сделаю. И начал сладострастно объяснять, как накажет. Потом воскликнул: «Бомбить Югославию! (Правильно понял Борис Николаевич!) Это американцы хотят, а мы разве хотим? Это вам не Ирак. Немедленно сообщите Козыреву, чтобы голосовал против резолюции или в крайнем случае воздержался». Сказал на это: «Вы сами разрешили Козыреву голосовать за эту резолюцию». Ельцин ответил: «Не знаю, не знаю». Затем перезвонил: «Держу перед глазами записку по Югославии, никакого разрешения я не давал».

Надо пояснить, что Козырев действительно иногда «химичил». На этот раз наряду с запиской, подготовленной Лавровым специально по Югославии, в тот же день направил Ельцину записку о своих беседах в Вашингтоне. Ее никто кроме него и, видимо, замминистра Георгия Мамедова не видел. На 10-й или 11-й странице, то есть там, куда и в лучшие времена никто не заглядывал, а сейчас и подавно, был такой пассаж: если не удастся убедить французов сделать свое предложение частью общего комплекса мер, проголосовать за французский проект. Естественно, никто и не думал убеждать французов. В конце же этой длинной бумаги проект распоряжения – одобрить представленные соображения. Фактически президенту не объяснили, что это за французская резолюция. А она как раз и дает возможность наносить удары, причем не только по воздушным, но и по наземным целям.

Так что наша позиция изменилась в самый последний момент лишь благодаря вмешательству президента. Кто-то из помощников подсказал, дай ему Бог здоровья. К сожалению, Ельцин изменил позицию еще раз. Силовая резолюция сыграла впоследствии пагубную роль. Единственное, что сумели мы сделать – снять удары по земле. Для этого настояли на возвращение в текст резолюции ранее бывших там слов «в воздушном пространстве», которые успели под шумок вычеркнуть. Без той борьбы, которую мы устроили вокруг резолюции, не удалось бы добиться и этого.

Следует признать, что наши международно-правовые усилия пошли прахом: США и НАТО в итоге просто-напросто нарушили те решения, за которые проголосовали.

Очередной антисербский накат был приурочен к встрече Клинтона и Ельцина в Ванкувере (начало апреля 1993 года). Проект решения Совета Безопасности касался введения дополнительных, на этот раз финансовых санкций против СРЮ. Записку с согласием на новые санкции Козырев быстренько направил Ельцину, нам ничего не сказав. Это якобы соответствует нашей политической линии в югокризисе, как она изложена в заявлении президента от 9 марта о безальтернативности плана Вэнса–Оуэна. Нет там этого. Отказываемся от тех элементов самостоятельности, которые было появились в нашей позиции по Югославии.

Американцы, как и в случае с выводом наших войск из Прибалтики, не стеснялись увязывать международные проблемы с возможностями оказания нам помощи. И подумалось: если бы мы сами, по своей доброй воле, принимали решение о санкциях против Югославии и никто бы на нас не давил, разве мы бы пошли на них? Значит, все-таки дело во внешнем воздействии. А будь Россия не так слаба, разве на нас бы так давили? И будь у нас другое руководство, может быть, мы не поддались бы на нажим?

Вот что говорит Воронцову американская представительница в ООН: согласия с Россией по проекту резолюции о новых санкциях следует достичь до ванкуверской встречи на высшем уровне. Главный вопрос там – американская программа помощи России, и не дело президентов заниматься решениями ООН. Строб Тэлботт, второе лицо в американском Госдепе, в закрытой беседе с нашим послом в Вашингтоне Владимиром Лукиным, и Клаус Кинкель, немецкий министр иностранных дел, – публично связали и содействие нам, и вообще политику в отношении России с тем, как мы поведем себя в вопросе о санкциях. Не церемонятся ребята: делай так, как мы скажем, иначе останешься без помощи. По-хорошему, из-за одного этого стоило бы заветировать резолюцию.

Американцы жали на нас не только в Нью-Йорке и Вашингтоне. Кристофер звонил в Москву – замминистра Мамедову: «Мы хотели бы предостеречь Россию от использования права вето при голосовании резолюции в Совете Безопасности, поскольку это нанесет ущерб российско-американским отношениям. В частности, это может усложнить усилия американской администрации по обеспечению поддержки в Конгрессе вопроса об оказании помощи России». Помощи-то еще никакой нет, на одних обещаниях выбивают из нас все новые уступки.

Ельцин на присланной ему Козыревым записке начертал грамотную резолюцию: сначала разберемся на Совмине, о каких санкциях идет речь, соберем в МИДе мнения ведомств и только после этого примем решение. Недолго, однако, пришлось радоваться. 18 апреля прошла резолюция Совбеза об ужесточении санкций против Белграда. Подарок на Пасху православным сербам. Проясняется, что всю ночь Козырев и Воронцов были в контакте. В пять утра Воронцов получил указание воздержаться, а не ветировать.

Почему такая поспешность? Посреднические усилия до конца доведены не были – раз. Изучить, какие будут для нас последствия экономические, не дали – два. (Позже Козырев публично заявил, что финансовые потери, которые Россия несет от санкций, превышают все то, что она получает в виде иностранной помощи из всех источников.) Своим обещанием заветировать резолюцию, если она не ко времени, пренебрегли – три. Референдума, из-за которого мы весь сыр-бор затеяли (просили отсрочить голосование до даты плебисцита, 26 апреля), не дождались, более того, накануне получили подарок – четыре. Все кругом видят: надави на нас, и мы даем слабину – пять. И еще: какая будет нам вера, если мы говорим одно, а делаем другое?

Пытаюсь выяснить, каким образом возникло «воздержание». Получается, что в последний момент президент с подачи премьера скорректировал козыревское «да» (а первоначально-то вовсе было «нет», как предложил Воронцов) на «воздержаться». Ельцин давно хотел последовать примеру китайцев – те тоже воздержались. Но это означает пропустить резолюцию, то есть дать ход введению санкций, обязательных и для тебя.

США и некоторые другие западные страны не хотят мирного урегулирования на волне военных успехов сербов, затягивают политическое решение. Заговорили уже открыто: надо бить с воздуха по сербской тяжелой артиллерии, мостам и дорогам, по которым в Боснию поступает вооружение из Югославии. Когда сербов побьют и будет удовлетворено, наконец, общественное мнение, воспитанное на телевизионных передачах, показывающих, кстати сказать, подлинную жестокость, но жестокость только одной стороны; когда, наконец, удовлетворит все свои предвыборные нужды и утешит свое самолюбие Клинтон как решительный, хотя и молодой президент, тогда можно будет говорить и об урегулировании.

Близорукая позиция, что ни говори, ибо неизвестно, чем окончится эскалация против сербов. Кто гарантирует, что сербы, находясь в униженном и разбитом состоянии, пойдут на переговоры? Чувствуя настрой западников, албанцы в Косово готовы потрясти мечами после десятилетней летаргии. Крупная может быть заварушка.

Не подгоняю свои тогдашние записи под произошедшие события. Разве что не о близорукости шла речь, а о последовательной линии на ослабление сербов, которых помимо всего прочего считали главным проводником влияния России на Балканах. Самое интересное, что западники ошибались насчет Милошевича. Он был горазд просить нас, чтобы мы уменьшили нажим на него Запада. Но нас в свою игру фактически не пускал. Сербы не облегчали нам жизнь, потому что не верили ельцинской команде, голосовавшей за санкции. Ждали, что она сменится, различные эмиссары из Москвы им такими пророчествами все уши прожужжали. Считаю достижением МИДа, что смогли поломать приезд Караджича, лидера боснийских сербов, направлявшегося только для того, чтобы поговорить с Хасбулатовым и Руцким, другими словами с оппозицией.

Мы поддерживали сербов не из-за славянофильства, хотя историю тоже так просто не вычеркнешь. Важнее, что на югославских делах отрабатывался международный механизм навязывания мира в этнических конфликтах. Этот механизм оказался сугубо американским. Россия не смогла там найти свое самостоятельное место. Не случайно урегулирование на Балканах, достигнутое исключительно в интересах Запада и при вспомогательной роли России, преподносилось в качестве образца.

Но и о близорукости можно говорить: заигрывание с исламским фундаментализмом в Боснии не могло не привести к его общему усилению. Есть внушающие доверие данные, что не менее трех лиц, причастных к взрыву небоскребов в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г., находили прибежище у боснийских мусульман (об этом писала International Herald Tribune в декабре 2012 г.).

Мишень – сербы

8 февраля 1994 года. Как же правильно боролись мы сотоварищи – и как же плохо, что пропустили – решение Совета Безопасности о силовом обеспечении зоны, запретной для полетов в Боснии и Герцеговине. Сегодня американские F-16сбили – так сказать, на «законных основаниях» – четыре сербских самолета. Это – первая боевая акция НАТО за все время существования блока. Одновременно серьезно обострилась общая обстановка. 5 февраля орудийный снаряд попал в заполненный людьми воскресный рынок в Сараево, убив 69 человек и ранив более двухсот. В этом тут же обвинили сербов, хотя последующее расследование указывало скорее на мусульман. НАТО предъявило ультиматум сербам – отвести от Сараево тяжелое вооружение. Их орудия, что ни говори, варварски обстреливали с окружающих гор беззащитный город. В случае невыполнения боснийским сербам пригрозили авиаударами.

Когда мы обсуждали ситуацию на утренней сходке у министра, я предложил, чтобы Россия включилась в происходящее, а именно: отмежевалась от ультиматума НАТО, который с нами согласован не был, и обратилась напрямую к сербам с просьбой отвести свое тяжелое вооружение. Не потому, что они испугались НАТО, а потому, что просит Россия, т.е. по собственной доброй воле. Причем обратиться на высшем уровне. Согласятся сербы – хорошо, не примут – наша совесть чиста: мы пытались отвести от них удар.

Козыреву идея понравилась и он оперативно провел ее через президента. Тот обратился со специальным посланием к Милошевичу и Караджичу. Свои слова мы подкрепили делами: перевели 400 «голубых касок», часть наших миротворцев, находившихся в соответствии с мандатом ООН в Хорватии, в районы вокруг Сараево, занятые сербами. Это давало сербам гарантии против возможного наступления босняков.

Наша комплексная акция – это признавали и европейцы (но не США!) – привела к положительному и для многих неожиданному результату: сербы (и мусульмане) стали отводить свое тяжелое вооружение, либо передавать его под контроль ООН.

Ельцин был очень доволен, в списке тех, кто был награжден месячным окладом за «высокий профессионализм при выполнении поручения президента по Боснии», была и моя фамилия. К сожалению, этот наш успех развития не получил.

На окровавленной сцене югославской трагедии главными протагонистами становились США и НАТО.

Усилиями американцев была прекращена война между хорватами и мусульманами, (она длилась до весны 1994 г.), и создана хорватско-мусульманская федерация в Боснии. США получили своего «good guy». Федерация стала усиленно вооружаться. Эмбарго на поставки оружия БиГ в части, касающейся мусульман, дырявое. Аналогично американцам вооружали Хорватию немцы. Международные посредники теряли влияние, ибо американцы сумели отстранить ООН от мирного процесса, передав его в Контактную группу пяти государств (Германия, Франция, Великобритания, США и Россия), где у Вашингтона больше рычагов, а у нас нет права вето.

К середине 1994 г. Контактная группа (КГ) выработала предложения по политическому урегулированию, близкие к тому, что задолго до этого предлагали Вэнс (потом его сменил норвежец Столтенберг) и Оуэн. Ключевым предложением КГ была карта раздела Боснии и Герцеговины в соотношении 51% – хорватско-мусульманской федерации и 49% – боснийским сербам, образовавшим Республику Сербскую (РС). Американцы поступили слегка (а может быть, не слегка) мошеннически. Они сперва согласовали предложения и карту с мусульманами, которых теперь поддерживали почти открыто, а затем передали «пятерке». Нам уготовили миссию уговорить сербов, чем мы и занялись.

Милошевич на американскую инициативу согласился: ему было обещано снятие или сокращение санкций, от которых задыхалась Югославия. Он даже сделал то, чего от него давно требовали западники – объявил 4 августа 1994 г. о разрыве отношений с Республикой Сербской и о закрытии границы с ней. Сыграв поначалу роль расширителя сербских пределов, он теперь мог выступить как вдохновитель мира. Но и Караджич претендовал на общесербское лидерство и не был склонен уступать его Милошевичу. Соперничество двух «королей» ослабило в конечном счете все три сербских образования – в СРЮ, в Боснии и в Хорватии. Разобщенность сербов, их просчеты и самонадеянность привели к тому, что их били поодиночке.

В начале августа 1994 г. министры иностранных дел пяти стран, входящих в Контактную группу, заявили на своем заседании в Женеве, что принятие боснийскими сербами предложений КГ (хорватско-мусульманская федерация их уже приняла) должно явиться первым шагом к возобновлению мирного процесса.

Это был плохо замаскированный ультиматум. Не без расчета он был и составлен так, чтобы затруднить боснийским сербам согласие на предложения КГ. Наверное, зря мы согласились на игру с выдвижением предварительных условий, тем более что она была продолжена и в дальнейшем. По вине американцев надолго останавливались переговоры в Контактной группе. Попытки с нашей стороны воздействовать на них носили стерильный характер. Затянувшаяся пауза вполне устраивала мусульман и хорватов, укрепивших при щедрой помощи извне боеготовность своих армий. Она явно работала в ущерб боснийским сербам, оставшимся к тому же без поддержки Белграда.

1 мая 1995 г. началось первое наступление хорватов с использованием танков, артиллерии и авиации. Они перерезали связи между хорватскими и боснийскими сербами, не остановившись ради этого перед нападением на миротворцев ООН. За пару дней все было кончено, 15 тысяч сербов Западной Славонии обращены в бегство с насиженных мест. Наступление хорватов синхронизировано с вылазкой мусульман в районе Пасавинского коридора. Без всякого зазрения совести немцы и американцы оказывали поддержку двум сторонам в конфликте – хорватам и мусульманам – против третьей.

А что Россия? Все, чего нам удалось добиться, это довольно беззубое заявление председателя Совета Безопасности. Наше требование наложить санкции на Хорватию удовлетворено не было.

В мае же НАТО нанесла воздушные удары по сербам в Боснии, не обращая внимания на наши возражения. Отбомбили даже Пале, столицу Республики Сербской. Гибнут мирные граждане и миротворцы ООН, их десятками и сотнями берут в заложники, причем и сербы, и мусульмане. Натовцы решили включить не только Горажде, но и остальные так называемые зоны безопасности в список районов, защищаемых альянсом. В случае, если они подвергаются нападению сербов, дается мощный ответ. А мусульмане постоянно провоцируют сербов, устраивая вылазки из этих районов, которые так никогда и не были демилитаризованы.

У Соединенных Штатов ясная цель – закончить войну за счет сербов в пользу мусульман и хорватов. Мы – неохотно и огрызаясь – поддерживаем антисербскую линию. Сила солому ломит. Нет физических возможностей помешать американцам делать то, что они хотят. Остается, как выражались в моем дворовом детстве, «брать на глотку». Можно было хотя бы драматическими жестами типа приостановки участия в Контактной группе привлечь внимание к обстановке. На худой конец отмежеваться как следует. Не сделали и этого.

4 августа 1995 г. стотысячная хорватская армия – Туджман готовил и вооружал ее три года – начала наступление по широкому фронту, и к 6 августа практически вся территория Сербской Краины, включая Книн, в ее руках. Все сербское население, а это 150 тыс. человек, изгнано с земель, где они жили в течение трехсот лет. Ни Милошевич, ни Караджич, ставший у себя в республике Верховным главнокомандующим, не вмешались. Западники вновь ограничились фарисейскими призывами к хорватам, в душе радуясь такому повороту событий. Мало кто вспомнил, что и Краина была объявлена территорией под международной защитой. Честь Запада, если можно так выразиться, спас Карл Бильдт, который не только подверг критике правительство Хорватии, но и упомянул ее президента Туджмана в контексте военных преступлений. За это Бильдт был объявлен персоной нон грата в Хорватии. Тысячи домов покинуты, разграблены и сожжены. Самая большая этническая чистка за время войны, гуманитарная катастрофа.

Хорватского генерала Готовину, устроившего бойню краинских сербов, Международный трибунал в Гааге смог заполучить лишь через два десятилетия после его преступлений. Много лет спустя на поверхность вышли сообщения о том, что американцы не только вооружили и обучили хорватскую армию. Они спланировали операцию против краинских сербов и предоставили разведывательную информацию, включая собранную беспилотными самолетами. Мнения разошлись лишь насчет того, были ли это отставные военные и частные фирмы или были задействованы ЦРУ и Пентагон.

Осенью 2012 г. ооновский суд в Гааге, специально созданный для осуждения военных преступников в бывшей Югославии, освободил генерала Готовину и его сообщников. Равное «милосердие» было проявлено по отношению к Рамушу Харадинаю, бывшему косовскому премьеру. Теперь среди осужденных этим трибуналом числятся почти исключительно сербы. Никто не ответил ни за этнические чистки в отношении сербов, ни за расправу над сербским населением Краины.

К этому времени миротворев ООН в Боснии больше не оставалось, и 60 самолетов НАТО (в качестве предлога был использован взрыв на рынке в Сараево, вину за который приписали сербам) нанесли сильнейший удар по позициям и коммуникациям боснийских сербов, потом еще и еще. На земле к ним присоединились англо-французские силы быстрого реагирования. Вот на какой предмет они были созданы. Козырева, которому говорили, что это миротворческие соединения, обманули в очередной раз. За разрешением на столь крупные силовые акции в Совет Безопасности ООН просто-напросто не обратились. Притянули за уши резолюцию СБ № 836 (голосовать за которую нам, кстати, не следовало) и не постеснялись сослаться на решения Североатлантического Совета, «одобренные Генсеком OOН». Вот так попиралось международное право.

После натовской артподготовки мусульмане силами в 120 тысяч человек плюс хорватские подразделения перешли в наступление. Мы вновь ограничились сотрясением воздуха и угрозой в одностороннем порядке снять санкции с СРЮ. Осуществить угрозу духа не хватило.

В те самые дни, когда бомбили боснийских сербов, Милошевич встретился в Белграде с представителем Клинтона на Балканах Ричардом Холбруком для «мирных переговоров». Так и пошло дальше по двойной колее: навязывание урегулирования и удары по боснийским сербам, причем по все более обширным по обхвату целям, включая мосты, дороги и другую инфраструктуру. Всей мощью Североатлантический альянс навалился на небольшой, от силы 1,3 миллиона, народец. Крылатые ракеты целили теперь практически по всем объектам боснийских сербов. НАТО уничтожило часть сербского ПВО, что весьма пригодилось альянсу в 1999 году. Всего же натовцы совершили 3 тыс. 400 боевых вылетов. Под натовским прикрытием объединенные силы мусульман и хорватов теснили сербов, что сопровождалось массовым бегством гражданского населения. Так день за днем менялась карта БиГ. В конце концов раздел ее территории в пропорции 51% к 49% приобрел географические очертания. Они были близки к тому, что можно было принять мирным путем осенью 1994 г. или даже раньше, избавив от ужасов войны сотни тысяч людей. Такой знающий инсайдер, как лорд Оуэн, прямо пишет, что затянули войну не только боснийские сербы, но и в большой мере Вашингтон.

Балканская одиссея быстро катилась к концу. В октябре 1995 г. американцы навязали враждующим сторонам прекращение огня. 1 ноября начались мирные переговоры в Дейтоне, где мы, да, присутствовали, но в качестве статистов. А подпись России под дейтонским миром, навязанным сербам, по выражению Оуэна, бесславным, лишь подчеркнула ее маргинальную роль.

Милошевич получил в Боснии меньше, чем то, на что сербы могли бы рассчитывать, ибо боялся вернуться в Белград с неснятыми санкциями. Вот сколько его продержали на крючке! Боснийские сербы покидали места, отходившие мусульманам и хорватам, сжигая дома и выкапывая могилы. 12 ноября Милошевич пошел на последнюю уступку Туджману, передав Хорватии Восточную Славонию. Хорватия стала самой этнически чистой из республик бывшей Югославии. 21 ноября президенты Боснии, Хорватии и Сербии парафировали мирные соглашения.

Недолго заставил себя ждать прогноз насчет того, как поступят с Милошевичем, чему он сам в значительной степени способствовал. Подавить сепаратистов в Косово силой ему не дали. То, что казалось немыслимым в 1995-м, стало зловещей реальностью в 1999 году. Начиная с апреля этого года авиация США и других стран НАТО три месяца била с большой высоты по Сербии, выпустив в общей сложности 40 тысяч бомб и ракет – без санкции Совета Безопасности ООН, в прямое нарушение Устава ООН. Члены альянса нарушили и свой собственный устав, ибо атаковали первыми государство, которое ничем не угрожало их безопасности. Нарушили они и Основополагающий акт Россия–НАТО, заключенный в 1997 году. Экономика страны – заводы и электростанции, нефтехранилища, мосты и дороги, системы связи – была покалечена. Погибли тысячи людей. Несмотря на это в определенный момент стало очевидным, что насилие бессильно. И тогда выступила Россия, но с какой миссией? Помочь американцам выйти из тупика, заставить Милошевича принять условия НАТО. В конце концов сломали границы уже в самой ослабленной Сербии – она потеряла часть своей территории Косово, историческую родину сербской нации.

Одно из незабываемых тяжелых впечатлений: вечером стоим с женой на террасе приморского отеля в Словении. Кругом курортная роскошь, а с неба часами доносится тяжелый гул – самолеты НАТО летят бомбить Белград и другие «объекты» в Сербии, прекрасно зная, что делают это в полной безнаказанности. К этому времени я, к счастью, оставил государственную службу, написав летом 1998 г. прошение об отставке.

* * *

Вместо постскриптума. Сложности, с которыми столкнулась российская внешняя политика в 1990-е гг., не были, естественно, обусловлены лишь субъективным, личностным подходом типа следования в фарватере одной определенной группы стран. Не стало мощного генератора воздействия на международные дела, каким служил Советский Союз. Его упразднили, и теперь вряд ли кто-нибудь определит, сколько он смог бы прожить как геополитическая реальность, если бы не Беловежье. Развалив СССР, получили слабую Россию. Предстояло пройти большой путь, прежде чем с нею стали считаться так, как считались с Союзом. Тем более, что российская правящая верхушка полагалась для удержания власти на поддержку извне. Ее шаткое внутриполитическое положение тоже было следствием дисквалификации Советского Союза. Последовавшее после декабря 1991 г. хаотическое ведение внешней политики довершило картину, приведя к тому, что Россия на какое-то время исключила себя из числа основных международных игроков. В ходе развития югокризиса это чувствовалось на каждом шагу.

Анатолий Адамишин – заместитель министра иностранных дел СССР (1986–1990), первый заместитель министра иностранных дел России (1993–1994), министр РФ по делам СНГ (1997–1998). Член научно-консультативного совета журнала «Россия в глобальной политике».

США. Сербия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 31 августа 2013 > № 885366 Анатолий Адамишин


Таджикистан. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 сентября 2012 > № 735536 Анатолий Адамишин

Уроки примирения в Таджикистане

Опыт российской дипломатии девяностых

Резюме: Во время гражданской войны посадила таджиков за стол переговоров Россия. Она же удерживала их за переговорным столом, когда возникал очередной тупик. Но мы всегда исходили из того, что не можем договориться за них.

Летом 2012 года в Таджикистане вновь заговорило оружие, на этот раз в Горном Бадахшане, куда были введены правительственные войска. Произошло это через несколько недель после того, как страна отметила 15-летие прекращения гражданской войны, которая едва не разрушила хрупкую государственность, появившуюся в результате упразднения Советского Союза. Мирное соглашение, подписанное в 1997 г. в Москве, открывало перспективу преодоления кланово-региональных противоречий в таджикском обществе на путях его постепенной демократизации. Руководство страны предпочло другую политику, в ней причина нынешних проблем. Рано или поздно их придется решать по сути дела повторно.

Разрушение баланса

Таджикистан был, пожалуй, наименее развитой республикой СССР. Демография била через край, а пахотной и пастбищной земли не хватало. Невысокий жизненный уровень, отсталая социальная сфера, монокультура – хлопок, отравленная окружающая среда. Стабильность Таджикской ССР придавал этно-территориальный расклад. Первый секретарь ЦК Компартии всегда из Ленинабада (ныне Худжанд), председатель Президиума Верховного совета – из Горного Бадахшана или Гарма. Кулябцы преобладали в силовых структурах. Второго секретаря ЦК присылали из Москвы, как и главу местного КГБ.

В стране накопилось серьезное и законное недовольство прежним коммунистическим режимом. Раздражения добавляло то, что в ноябре 1991 г. президентом был избран Рахмон Набиев, в прошлом первый секретарь ЦК, руководитель, по многим оценкам, слабый. Ставилась под сомнение и законность его избрания (кандидатом демократов был известный кинорежиссер и общественный деятель Давлат Худоназаров). Набиева поддержал Ташкент и, скорее всего по его совету, Москва. Таджикистан напрямую зависит от своего соседа: через узбекскую территорию проходят газовые и транспортные магистрали.

В марте 1992 г. недовольство выплеснулось на улицу. На площади Шахидон, бывшей Ленина, в Душанбе, митинговали Демократическая партия Таджикистана (ДПТ), значительная ее часть вдохновлялась идеями горбачёвской перестройки и гласности, Партия Исламского возрождения Таджикистана (ПИВТ) – с декабря 1991 г. она действовала легально – и ряд мелких движений. С самого начала противостояние определялось не столько политическими и религиозными, сколько региональными факторами.

Из-за упорства власти умеренные поначалу требования приобрели политический характер, вплоть до отставки правительства и избрания нового Верховного совета. Не справившись с митингом, принявшим постоянный характер, Набиев сначала объявил, что он президент «по воле Аллаха», а затем вызвал подкрепление из Куляба и раздал оружие. В начале мая пролилась первая кровь. К середине месяца столица и подъезды к ней, а также телевидение перешли в руки митингующих. В Душанбе было сформировано коалиционное правительство, где оппозиция, включая ПИВТ, получила больше трети мест. В Худжанде и Кулябе этот шаг восприняли как антиконституционный переворот.

События в столице стали детонатором для сельского юга – Кулябской и Курган-Тюбинской областей. Борьба за власть сместилась в Вахшскую долину и другие районы. Наружу вышли, казалось бы, преодоленные за годы советской власти регионально-общинные противоречия. Пагубную роль играли и вышедшие на свет дельцы теневой экономики, торговцы наркотиками, выпущенные из тюрем преступники. Начались ожесточенные бои, грабежи, этнические чистки. Быстро наступил беспредел: кто с автоматом, тот прав.

Угроза двойного подчинения

На Таджикистан я был «брошен» в конце октября 1992 г., мало что о нем зная. Учиться пришлось на ходу, равно как и собирать команду. Благо было немало крепких профессионалов, оставшихся не у дел после чистки союзного МИДа. Поначалу не мог избавиться от впечатления, что Россия в стороне от таджикского кризиса. Российская внешняя политика находилась еще на этапе болезненного становления. В конкретном случае с Таджикистаном (и Средней Азией в целом) не было четкого представления о том, чего мы, в сущности, хотим в новых условиях, когда бывшие союзные республики в одночасье превратились в независимые государства. Отсюда спонтанность и импровизация в решениях, до многого просто не доходили руки.

Судьба 201-й мотострелковой дивизии, оставшейся в Таджикистане после разлома Советского Союза и по большей части заблокированной в военных городках, решается лишь осенью 1992 года. Генерал-полковник Эдуард Воробьев, направленный со специальной миссией в Душанбе, предложил: дивизию не выводить, оружие, раздачи которого требуют вооруженные группировки, никому не отдавать, городки деблокировать, что и было сделано силами вновь введенных пяти десантных батальонов. В обстановке анархии дивизия – единственно реальная сила, в первую очередь для защиты русского населения, а его там больше чем 300 тыс. человек.

Тем более меня озадачивает, что министр иностранных дел Андрей Козырев поддерживает идею о передаче 201-й дивизии в двойное подчинение – наше и таджикское. Ею может распоряжаться и.о. председателя Верховного совета Акбаршо Искандаров. Он уже отдает распоряжения командиру дивизии Мухридину Ашурову (в будущем герою России). Мы втягиваемся в поддержку одной из сторон в конфликте, неминуема жесткая реакция кулябцев и вооружающих их узбеков. Не говоря уже о такой «мелочи», как использование вооруженных сил за рубежом без санкции Верховного совета РФ. Не сумев убедить Козырева, решаюсь обратиться к главе правительства Егору Гайдару. Он отвечает: назад хода нет, уже есть договоренность на этот счет с Ельциным.

На мою мельницу льет воду сообщение от Виктора Комплектова, направленного мною в Среднюю Азию, что ни президент Киргизии Аскар Акаев, ни казахстанский президент Нурсултан Назарбаев не будут поддерживать Искандарова. За ним, считают они, стоит ПИВТ, а за ней Иран. Не помогает: соглашение о временном двойном подчинении подписывается. Довод: надо искать фигуру вроде Наджибуллы, Искандаров с Ашуровым (он таджик по отцу) наведут порядок и защитят русскоязычное население. Но оно сразу же попадает под огонь другой стороны. Глава ДПТ Шодмон Юсуф, обвинив российских военных во вмешательстве во внутренние дела Таджикистана, заявляет, что теперь русскоязычное население становится заложником. Бегство русских из страны резко увеличивается, осуществлять эвакуацию приходится в экстремальных условиях.

Помощь приходит с неожиданной стороны: уже подписанное с Искандаровым соглашение не прошло через Государственно-правовое управление президента РФ. Те потребовали: заключайте соглашение о передаче дивизии таджикам, но при условии ратификации Верховными советами обеих стран. Таджикский неизвестно когда будет созван, а наш не ратифицирует ни под каким предлогом. Но и это не конец: через несколько дней вернулись к двойной юрисдикции. Искандаров в Москве, ему обещают оружие и поддержку: в каждом кабинете своя внешняя политика. В ответ Узбекистан готовит наступление кулябцев. Их лидер грозит, что «разрежет Ашурову живот и набьет его камнями». Вернувшийся из поездки в Среднюю Азию Козырев рассказал, что Назарбаев в его присутствии многозначительно бросил Каримову: «Ты смотри, Душанбе не возьми, пока мы тут разговариваем». Совместное воздействие на министра среднеазиатских президентов окончательно снимает вопрос о передаче дивизии.

«Есть, Егор Тимурович, позиция»

13 ноября, заседание глав правительств стран СНГ. В перерыве Гайдар обращается ко мне (я представляю МИД в качестве первого зама Козырева): «Анатолий Леонидович, у нас ведь нет позиции по Таджикистану?» Отвечаю: «Есть, Егор Тимурович, позиция». – «И вы можете ее назвать?» – «Да, могу» – и перечисляю те пункты, которые успела наработать «таджикская» команда:

– не присоединяться ни к одной группировке, особенно не заключать соглашения с Искандаровым, который вот-вот уйдет;

– подталкивать страны СНГ к введению в Таджикистан миротворческих сил, лучше, чтобы мы там были не одни;

– попытаться усадить противоборствующие стороны за стол переговоров, попробовав созвать Верховный совет;

– защищать русскоязычное население силами 201-й дивизии, но не больше того, в остальном она должна соблюдать нейтралитет;

– оказывать гуманитарную помощь, где только можно.

Главное: определить конечной целью наших усилий национальное примирение. Гайдар: «Да, пожалуй, что так». Еще я предложил, исходя из советского опыта, создать при президенте межведомственную группу по Таджикистану во главе с министром иностранных дел.

Встречаясь в Алма-Ате с руководителями среднеазиатских республик, Козырев публично заявил: «Россия не может отказаться от многолетних тесных связей с Таджикистаном». Это было принципиально важно на фоне настроений об уходе в стане российских демократов. Участники встречи обратились к Акбаршо Искандарову с коллективным призывом срочно созвать внеочередную сессию народных депутатов в Худжанде, наиболее спокойном городе страны. 16 ноября 1992 г. там удалось собрать не только Верховный совет, но и республиканское собрание представителей регионов и даже полевых командиров. Это-то вообще рассматривалось как совершенно невероятное.

В результате полумесячной работы сделаны начальные шаги к национальному согласию. Конституционную законность приобрела добровольная на этот раз отставка Рахмона Набиева, в сентябре в душанбинском аэропорту оппозиция заставила его силой подписать заявление об уходе. Пост президента решили вообще отменить, ушел Искандаров и еще ряд деятелей. Председателем Верховного совета был избран Эмомали Рахмонов. Скорее всего, имел место компромисс между худжандцами и кулябскими полевыми командирами, среди которых выделялся жесткий и решительный Сангак Сафаров. Власть впервые в новой истории Таджикистана перешла к кулябскому клану. Ее укрепление станет в дальнейшем для кулябцев центральной задачей. Россия в отношении кандидатуры Рахмонова была поставлена перед свершившимся фактом.

Верховный совет единогласно обратился к странам СНГ с просьбой ввести миротворческие силы. Уже 1 декабря заключено соответствующее соглашение. Миротворцы состояли в основном из российских военнослужащих, но «бренд» был многосторонний, службу несли также небольшие подразделения Казахстана, Узбекистана и Киргизии. Вклад миротворцев велик: они, в частности, доставили, в том числе в труднодоступные горные районы, сотни тонн гуманитарного груза. Нередко это означало спасение от голодной смерти.

Результаты Худжанда российская пресса встретила плохо. В то время наши демократы с порога выступали против возвращения к власти «прежних», вне зависимости от того, как складывались конкретные обстоятельства. Правительству Рахмонова предрекали короткую жизнь. (Эмомали Шарифович через два года был избран на восстановленный пост президента и занимает его до сих пор.) Но какова была альтернатива? Продолжение безвластия и хаоса, окончательная криминализация общества, распад страны? Неизвестно, как повели бы себя в этих условиях Афганистан, где к власти шли талибы, и Иран, где господствовали муллы. Появившаяся в Таджикистане власть имела наибольшую легитимность, какой можно было добиться на декабрь 1992 года. Под российско-таджикские отношения стал подводиться международно-правовой базис. В случае внешней угрозы Россия могла бы прийти на помощь на законных основаниях.

Другое дело, что в качестве следующего шага напрашивался поиск согласия с оппозицией. Хунджандская сессия Верховного совета именовалась примирительной. К сожалению, новые власти сделали упор на силу. Был вооружен (главным образом Узбекистаном) так называемый Народный фронт (НФ). Его костяк составили кулябцы и узбеки, как таджикские, так и из соседней республики. Военными советниками служили узбеки и, приходится признать, россияне; эти последние нанимались на личной основе. Уже в начале декабря – Назарбаев как в воду глядел – вооруженные отряды НФ захватили Душанбе. Рахмонов, говорили его противники, въехал в столицу на узбекском танке. Есть свидетельства того, что в последовавшей расправе пострадали несколько сот памирцев и гармцев, значительную часть которых составила интеллигенция. Был брошен лозунг: «Победителям можно все!» Гражданская война не утихла, скорее ужесточилась. Бои развернулись к востоку и югу от Душанбе, в некоторых использовалась авиация, по данным российских историков Валентина Бушкова и Дмитрия Микульского, узбекская. Этнические чистки приобрели широкие масштабы, убивали друг друга только из-за принадлежности к различным регионам. Вооруженные бандиты расстреливали безоружных крестьян, насиловали женщин, грабили. Десятки тысяч людей, боевиков, но больше мирных жителей были выдавлены в Афганистан, уходили целыми совхозами. Бежали и в соседний Узбекистан. Летом 1993 г. демократические и исламистские партии и движения были запрещены.

Наши постоянные обращения к правительству с призывом начать поиски мирного урегулирования результата не давали. Что удалось на том этапе сделать, это подключить ООН. Ее Генеральный секретарь назначил своим специальным представителем по Таджикистану бывшего уругвайского посла в Москве Рамиро Пирис-Бальона.

По-прежнему были сильны настроения насчет того, что нам нечего делать в Таджикистане, «втором Афганистане», что он дорого обходится и самое разумное – уйти. Но это означало бросить на произвол судьбы русскоязычное население, пренебречь уникальными экономическими интересами, оставить оголенной границу. На тысячи километров дальше в Среднюю Азию и в Россию не осталось бы никакой преграды ни для заброски наркотиков, ни для проникновения террористов. Единственную возможность удерживать какие-то рубежи давали внешние границы СССР. С другой стороны, надо было действительно следить за тем, чтобы не повторять афганских ошибок. Мы исходили из того, что Россия должна помочь таджикам, но не может действовать за них. На местном руководстве лежит ответственность за то, чтобы навести порядок, договориться о балансе клановых, региональных и политических сил.

Трагедия 12-й погранзаставы

Гром грянул в июле 1993 года. Вооруженная оппозиция, базировавшаяся в Афганистане, постоянно совершала набеги на таджикскую территорию, иногда подолгу удерживая довольно обширные плацдармы. Это вело к беспрерывным стычкам с российскими пограничниками. Охраняли границу именно они в соответствии с соглашением между Россией и Таджикистаном, 16 тыс. пограничников составляли мощное прикрытие. Удар, нанесенный 13 июля по 12-й погранзаставе, был из ряда вон выходящим. Огонь шел и со стороны Афганистана, и в спину пограничникам с таджикской территории. Подходы, откуда шла помощь армейцев, заминировали. В результате застава разгромлена, погибли 25 пограничников из 51.

На совещании, coзванном премьером Виктором Черномырдиным, выяснилась серьезнейшая неподготовленность и пограничников, и 201-й дивизии. Между ними постоянные препирательства, Министерство безопасности не может сговориться с Министерством обороны, в погранотрядах не хватает людей. Вопрос вынесен и на заседание Совета Безопасности под председательством президента. Завершилось оно указанием Бориса Ельцина подготовить указ о мерах по урегулированию конфликта на таджикско-афганской границе, что мы и сделали в кратчайшие сроки. Приоритетными назывались мероприятия политического характера. Впервые на таком уровне Россия с полной определенностью заявила, что будет содействовать установлению контактов между правительством Таджикистана и оппозицией.

Когда слово дали МИДу, я попытался объяснить, что главное не таджикско-афганский и не русско-афганский, а таджикско-таджикский конфликт. Вытесненная в Афганистан оппозиция продолжает бороться с правительством, пытаясь привлечь на свою сторону моджахедов. Афганцы лишь используются в качестве наемников и не всегда лезут на рожон. Есть данные, что Ахмад Шах Масуд запретил полевым командирам поддерживать таджиков. Важно было сделать на этом акцент, поскольку таджикское руководство нередко списывало свои упущения на то, что ему приходится воевать с Афганистаном. Президент одобрительно закивал, но тут меня перебил министр обороны Павел Грачёв: «Посол у них там паршивый в Душанбе, надо менять». Я был о после другого мнения и ответил: «Сами будем разбираться, кто и как работает, кого менять». На это последовал выговор от Бориса Николаевича: «В МИДе должны прислушиваться к мнению опытных людей», вступил в разговор премьер, предложивший уволить еще и Георгия Кунадзе, заместителя Козырева, так что обсуждение по существу было свернуто. (И того и другого МИДу удалось отстоять.) В числе мер, принятых после трагических событий на границе, Грачёву было поручено координировать деятельность военных и политических ведомств, а Козырева назначили специальным представителем президента по таджикскому конфликту. Но на следующий день оба они ушли в отпуск.

«Эмомали, ты же сам воевал»

После заседания Совета Безопасности лечу на Юг. В делегацию включили представителей МО и МЧС с тем, чтобы принять меры по техническому и военному обеспечению охраны границы. Всем главам среднеазиатских республик везу послание российского президента. Благодаря этому могу обращаться с просьбой быть принятым первыми лицами. Излагаю им основные положения позиции России: предотвратить новый раунд гражданской войны в Таджикистане, который может перерасти в крупномасштабный конфликт, обеспечить безопасность многонационального населения, вывести страну на путь демократизации и национального примирения, не допустить превращения Таджикистана в источник экстремизма и насилия для всего региона СНГ. Российский подход встречает понимание во всех пяти столицах.

С Эмомали Рахмоновым 30 июля разговор длительный и серьезный на базе послания Ельцина. А в нем жесткая позиция Москвы: вызывает сожаление, что в Таджикистане не действуют многие демократические законы, принятые ранее, нет гарантий безопасности для возвращающихся из Афганистана беженцев, нет спокойствия у русскоязычного населения. Пора крепко задуматься о гражданском примирении. Россия твердо за переговоры с оппозиционными лидерами и командирами вооруженных группировок. В свою очередь, мы выполним все обязательства по отношению к Таджикистану, которые вытекают из двусторонних соглашений. Мне показалось, что в настрое главы Таджикистана появились подвижки. Не успели мы, однако, уехать из Душанбе, как на официальном уровне было сказано, что возможность переговоров с оппозицией – «людьми, у которых руки по локоть в крови» – исключается. Захватывающие командные высоты кулябцы считают, что продолжение боевых действий играет им на руку.

Тем более так важна встреча в Москве, на которую Ельцин пригласил высших руководителей пяти республик. Для достижения своих целей Россия пускает в ход «тяжелую артиллерию». Встреча, первая в таком формате после образования СНГ, состоялась 7 августа 1993 года. Удалось собрать всю «пятерку», включая Туркмению, она, правда, представлена не на высшем уровне. Как я ни уламывал Сапармурата Ниязова приехать в Москву, он отказался, прислав зампремьера Бориса Шихмурадова.

Первое, что поразило меня на встрече, это поведение лидеров, стремившихся заполучить расположение Ельцина, «руководителя великой державы, играющей решающую роль в Центральной Азии», и все в том же цветистом стиле, весьма схожем с прежним советским. Разительный контраст по сравнению, скажем, с выволочкой на имперские темы, которую узбекский президент устроил мне за несколько дней до этого в Ташкенте, когда мы три часа провели за коньяком. Самое обидное, что не во всем он был не прав. Наивно думал, что и тут он будет возмущаться по поводу политики Москвы. Ничего подобного. Потом я понял, что такая манера была весьма эффективна в смысле получения льгот у России.

Главное, естественно, – результаты встречи. Они оправдали ожидания. Шесть государств заявили, что ключевой задачей является политическое урегулирование, и призвали международное сообщество поддержать направленные на это усилия. На Рахмонова навалились все. В какой-то момент Назарбаев сказал: «Эмомали, ты же сам воевал, что это за разговоры: “по локоть в крови”». В итоге правительство Таджикистана впервые согласилось начать диалог с оппозицией.

Но даже московский саммит полного результата не достиг. Душанбе либо не мог, либо не хотел договариваться со своими противниками. Точнее, там были готовы говорить только с внутренней оппозицией при условии, что будут разоружены отряды, находившиеся в Афганистане. А это была основная боевая сила ОТО – Объединенной таджикской оппозиции. К чести правительства, оно способствовало возвращению из Афганистана нескольких тысяч беженцев. Но сил на подавление оппозиции вооруженным путем у него не хватало. Отсюда тупик и опасность ползучего втягивания России в военные действия по афганскому сценарию. В числе других мер задействовали межведомственную комиссию по Таджикистану. Пришли к общим выводам: Рахмонов убежден, что при всех обстоятельствах Россия и Узбекистан будут его поддерживать. Он выдвигает к оппозиции требование сложить оружие в качестве предварительного условия для начала разговора. На такой основе никто с ним говорить не будет. В то же время Рахмонов – лучшая из возможных фигур для руководства страной, надо откровенно поговорить с узбеками, пусть прекратят попытки сместить его. Самого Рахмонова нужно постоянно нацеливать на диалог с оппозицией и в перспективе на то, чтобы поделиться властью. В качестве одного из рычагов воздействия рассмотрели возможность приостановить военную помощь, но решили пока держать это в уме.

Но, в общем-то, нам плохо давались нажимные методы. Брежневский восемнадцатилетний период не прошел даром. Власть в республиках привыкла к парадигме: Москва делает вид, что командует, мы делаем вид, что подчиняемся. Нас обвиняют в имперских привычках, но как раз имперскому управлению мы так и не научились.

«Захотели независимости, так ешьте ее»

Перелом произошел в феврале 1994 года. Козырев был с весьма продуктивным визитом в Ташкенте, за ним туда проследовал я. Узбеки проявили полную готовность к сотрудничеству по Таджикистану: пора сажать за один стол правительство и оппозицию. Не сошлись мы в том, что касается внутренних таджикских дел. Узбеки выступали за кадровые перестановки, что иногда казалось правильным по существу, ибо клановая борьба могла развалить страну на ряд самостоятельных регионов. Но перемены они хотели сделать нашими руками, на что мы, разумеется, не шли. Пусть будет референдум, как хотят таджики, пускай пройдут выборы, как хотят таджики, пусть выберут того, кого они сами хотят.

В Душанбе, куда перелетели из Ташкента через великолепный Гиссарский хребет, теплый и вроде даже доверительный разговор состоялся с Эмомали Рахмоновым. На этот раз он согласился на мою поездку в Тегеран для переговоров с оппозицией. Долго противился, неровен час придется делиться властью. Но в Москве твердо исходили из того, что без такого, безусловно, трудного шага риск возобновления гражданской войны снят не будет. Очень просился Рахмонов к Ельцину в Москву, поскольку ситуация действительно тяжелейшая, муки в городе осталось на три дня. В депеше в Москву я обозначил возможность короткого рабочего визита Рахмонова для встречи с российским президентом, сильно сомневаясь, что это получится. Самадов, новый таджикский премьер, прилетел в Москву специально для встречи с Черномырдиным, тот его проволынил несколько дней, но так и не принял. Затем и зампремьера отказался от встречи: «Нечего летать, пока не позвали, захотели независимости, так ешьте ее».

«Мы приедем обязательно»

Теперь Тегеран, поскольку пришло подтверждение от специального представителя Генсека ООН по таджикскому урегулированию, что нас там ждут лидеры оппозиции. Когда мы обсуждали с ним вопрос о месте будущих переговоров, почувствовал, что Пирис Бальон не будет отстаивать Москву. По его словам, этого не хочет оппозиция, она предпочитает Тегеран или Исламабад, в крайнем случае Женеву. Тогда я предложил такой ход: скажите оппозиции, что я прилечу к ним в Тегеран, чего они добиваются, но они за это согласятся на Москву как место для переговоров. До отлета в Тегеран ответа мы не получили, и я сказал министру: возможны напрасные хлопоты, Москву они могут не дать. Решили, что все равно лететь надо.

В ключевом для нас вопросе – таджикском – у иранцев произошли перемены. В начале смуты они вели себя весьма активно: первыми открыли посольство, их дипломатов замечали раздающими деньги таджикам. Тегеран был явно не прочь посадить в Душанбе послушное ему правительство. Ничего не вышло, поскольку в дело вступила Россия. Не отказываясь окончательно от перетягивания Таджикистана на свою сторону, персы намеревались теперь помочь близким к ним по духу деятелям сохранить влияние в стране. А это было невозможно без достижения модус вивенди с правительством. Тут наши интересы стыковались.

Первый контакт с оппозицией состоялся в иранском МИДе, встречу открыл министр Велаяти. От оппозиции было четверо: два исламистских лидера, Ходжа Акбар Тураджонзода, руководитель делегации и Мухаммад Шариф Химматзода; и два демократа – Отахон Латифи, единственный, кого я знал, ибо он был в свое время корреспондентом «Правды», и Абдунаби Сатторов, доктор филологических наук, профессор таджикского университета. Все они показались мне людьми, с которыми можно разговаривать. Слегка, как водится, блефовали. Уверяли, что могли бы свергнуть правительство вооруженным путем, но не делают этого, поскольку гражданская война уничтожит таджиков как нацию. В ходе переговоров добились их согласия начать прямой разговор с правительством Душанбе. До сих пор они отвергали это под высокомерным предлогом, что будут говорить только с русскими. Кстати, я отвечал на это так: если бы Россия была хозяином в Таджикистане, диалог с оппозицией уже шел бы полным ходом.

У нас с Бахтияром Хакимовым, главным нашим экспертом по Средней Азии, была задумка: перетащить встречу в посольство, на нашу территорию. Помимо всего прочего мы бы избавлялись от излишней опеки персов. Когда дело в иранском МИДе шло к концу, сказал, что мы хотим продолжить разговор, и я приглашаю таджикских представителей в посольство России. К некоторому нашему удивлению, Акбар сразу же ответил: «Мы приедем обязательно». В посольстве мы хорошо их приняли, накормили обедом, показали зал, где проходила тегеранская конференция 1943 года. Если на встрече в иранском МИДе наше предложение избрать местом переговоров Москву они встречали уклончиво, то в посольстве вполне определенно согласились и на проведение переговоров, и на их первый раунд в российской столице.

«Вы самый уважаемый человек»

Сложности пришли с неожиданной стороны. Побывал в Душанбе Козырев, собрав там министров иностранных дел среднеазиатских государств. Каково же было мое изумление, когда, рассказывая нам об этом, он вдруг начал говорить, что политический диалог с оппозицией не нужен. Таджики не хотят переговоров, узбеки тоже, вернее, обе стороны хотят, но позже, а сейчас важнее заняться таджикскими внутренними делами, прежде всего экономическими. Было ясно, что настропалили министра в Душанбе, где Рахмонов снова попытался уйти от переговоров. Но это уж, действительно, дальше некуда: столько месяцев добиваться своего, уговаривать вместе с узбеками Рахмонова, сделать, как написала одна газета, невозможное в Тегеране, вытащив оппозицию в Москву, и все для того, чтобы самим отказаться от переговоров. Министр, надо отдать ему должное, упорствовать не стал, мы ему оппонировали вчетвером. Потом началось тоже нелегкое дело, ибо таджики настроились на одно, а тут звоню я и вытаскиваю их на прежний путь. Они твердят: разве Козырев не передал, что договорились отложить переговоры? Премьеру Самадову, не выдержав, говорю: «Вы просите денег, но мы не можем позволить такого положения, при котором Россия одной рукой дает рубли, а другой получает пощечины». Не очень складно по-русски, но понятно.

На следующий день раздается по ВЧ звонок (советская связь работает), на трубке Рахмонов. Ему я, естественно, ни слова насчет увязки между деньгами и приездом делегации в Москву не сказал. Больше того, подтвердил, что Дубинин, министр финансов, выделяет Таджикистану наличность. С Дубининым мы сговорились накануне, что задержим выплату, причем я ему честно сказал: у меня, Сергей Константинович, нет на этот счет разрешения, действую по собственному пониманию. Дубинин вник в ситуацию и на день-два деньги задержал. Без этого, возможно, ничего бы не получилось. В Таджикистане убили зампремьера Моеншо Назаршоева, горного бадахшанца, который должен был возглавить делегацию в Москву. В преступлении обвинили оппозицию, и Рахмонов заявил на митинге, что не сядет за один стол с убийцами.

Накат против переговоров вообще был сильный. Приводились доводы, что никого тегеранская оппозиция не представляет, хотя имена тех, с кем мы разговаривали, были согласованы с таджиками, утверждены в Москве. Пустили, не без помощи некоторых наших военных, слух о том, что Абдулло Нури, верховный лидер исламистов, дезавуировал тегеранцев. На поверку выясняется, что заявлений такого рода со стороны Нури нет, все наоборот, он поддерживает переговоры. Но и на эти темы я с Рахмоновым говорить не стал, упирал на то, что переговоры, имеющие целью национальное примирение, еще больше повысят его авторитет. И услышал в ответ такие слова: «Вы самый уважаемый в Таджикистане человек, и я направляю в Москву делегацию».

Теперь начали тянуть таджики с той стороны. Это волновало меня меньше: если они сорвут переговоры, то вся ответственность ляжет на них, МИД и о таком варианте предупреждал. Позже узнал, что Туранджонзода не капризничал. От своих людей в Таджикистане и от иранцев до него доходили слухи, что в Москве его могут убить. Скорее всего, его запугивали, пытаясь в последний момент помешать московским переговорам. Изобретательный «Бах» Хакимов уговорил министра выдать двум исламским лидерам на короткий срок российские дипломатические паспорта, случай беспрецедентный. Дело накануне переговоров усугубилось еще и тем, что военные собрались проводить учения миротворческих сил с танками и самолетами, да еще вблизи Тигровой балки, уникального таджикского заповедника.

Так что когда 5 апреля 1994 г. в Москве начались таджикско-таджикские переговоры, это был действительно прорыв. Присутствовали наблюдатели от ООН, России, Афганистана, Ирана, Узбекистана, Казахстана, Киргизии, Пакистана. На начальной церемонии министр Козырев предупредил: «В России не поймут, если одна из сторон покинет переговоры и возьмется за оружие». Это стало камертоном на весь длительный процесс. Переговоры – их второй раунд состоится, как и договаривались, в Тегеране (июнь 1994 г.), третий в Пакистане (сентябрь), а всего их будет восемь, – так и пойдут со спадами и подъемами и под аккомпанемент боевых действий. Ни та ни другая сторона длительное время не отказывалась от силы как решающего средства воздействия на противника. От нас требовалось постоянное внимание, как в том, что касается правительства и оппозиции, так и в том, что касается посредников ООН. У душанбинцев складывалось впечатление, временами обоснованное, что ООН поощряет оппозицию и недолюбливает правительство («прокоммунистическое», как выражались ооновцы, хотя коммунистического в нем точно ничего не было). Мы не стеснялись при необходимости указывать, что в позиции Организации Объединенных Наций имеется перекос, который надо исправить. Но то, что с самого начала к таджикскому урегулированию удалось подключить ООН, было крупным достижением. В целом она и ее военные наблюдатели – мы долго пытались их привлечь, что и удалось в октябре 1994 г., – сыграли положительную роль.

Необходимый «чемодан без ручки»

Общая для всего постсоветского пространства борьба за власть, за раздел и передел собственности сплела в один клубок в Таджикистане социально-экономические, кланово-родственные, региональные и религиозные противоречия. Их конгломерат принял причудливые формы современных политических движений. Здесь не подходило прямолинейное деление на демократов и бывших коммунистов с безусловной поддержкой первых и априори отметания вторых, что превалировало в нашем первоначальном отношении к таджикским событиям.

Значение религиозного фактора, возможно, преувеличивалось, порой он использовался как жупел соседним Узбекистаном. Какое-то время Ташкент не проявлял активности в деле национального примирения в Таджикистане, уповая больше на силу. Но с первых месяцев 1994 г. Узбекистан, его президент Ислам Каримов внесли существенный вклад в достижение договоренностей между Душанбе и оппозицией. Реальной угрозой исламский фундаментализм стал позднее, не в последнюю очередь в силу жестких методов правления в среднеазиатских странах. Тем не менее, если бы мы продолжили поддерживать коалицию ДПТ и ПИВТ (это им хотели передать 201-ю), то с учетом слабости первых и более организованной силы вторых могли бы сыграть на руку тем в Таджикистане, кто втайне вынашивал идеи исламистского государства. На это были нацелены усилия ряда стран Ближнего Востока, международных мусульманских организаций.

В те времена бывшие советские республики сравнивали с чемоданом без ручки: и тащить тяжело, и бросить жалко. Россия не бросила. Уйди мы из Таджикистана, кто заполнил бы вакуум? Не получилось бы так, что исламский экстремизм раскачал бы, пользуясь выражением Назарбаева, одну бывшую республику за другой? Уйди мы из Средней Азии, не превратилась бы она в котел, постоянно клокочущий у наших границ? Таджикистан остался на российской орбите, и решилось это в 1992–1994 годах.

Активно поддерживая правительство Таджикистана, мы одновременно весь наш вес бросали на достижение примирения между таджиками, сдерживали, как могли, воинственные настроения и правительства, и оппозиции. Куда было воевать дальше? Жертвы, прежде всего среди мирного населения, таджиков, узбеков, русских были огромными. Позже были названы такие цифры: погибли более 60 тыс. человек, пропали без вести 100 тыс., 55 тыс. детей остались сиротами. Беженцы и вынужденные переселенцы насчитывались сотнями тысяч. Промышленность была парализована, сельское хозяйство разрушено. Материальный ущерб от войны оказался сопоставим с национальным доходом республики за 15 лет. Из всех конфликтов, разгоревшихся на постсоветском пространстве после «бескровного» упразднения СССР, таджикский был наиболее разрушительным.

Посадила таджиков за стол переговоров Россия, это можно сказать с полной определенностью. Она же удерживала их за переговорным столом, когда возникал очередной тупик. Вместе с тем мы всегда исходили из того, что не можем достичь договоренности за таджиков. В условиях тяжелейшей кровавой встряски, в атмосфере взаимной ненависти и продолжающихся вооруженных столкновений мирный процесс не мог не быть долгим. Он занял три с половиной года. 27 июня 1997 г. в Москве, там, где начались переговоры, Эмомали Рахмонов и лидер ОТО Саид Абдулло Нури подписали Общее соглашение об установлении мира и национального согласия в Таджикистане. Россия – один из международных гарантов этого соглашения.

Рахмонов поделился властью, отдав оппозиции 30% властных полномочий на разных уровнях, от правительственного до местного. Таджикистан оказался единственным среднеазиатским государством, где исламисты были допущены в правительство. Несколько тысяч боевиков нашли место в гражданской жизни, огромное число беженцев репатриировано. Многое из того, что Рахмонов отдал, Рахмон, как теперь именуется таджикский президент, отыграл назад, ряд обещаний, касающихся демократических реформ, не выполнил. Но это уже сюжет для другого рассказа, к сожалению, не очень веселого.

Было бы прегрешением против истины утверждать, что российские солдаты ни разу не были вовлечены в межтаджикские столкновения. Но пограничники, бойцы 201-й дивизии главным образом давали отпор вооруженным нападениям. Потери мы понесли сравнительно небольшие.

Есть законная гордость за то, что Россия добилась в 1992–1994 гг. основных целей, которые ставила перед собой. (Если вспомнить перечень, предложенный Гайдару, он оказался полностью выполненным.) Причем добилась почти исключительно мирными средствами, даже если обе стороны пытались втянуть Россию в свою борьбу. Мы не сделали из Таджикистана свой протекторат, хотя не раз высказывалась просьба об опеке со стороны России и даже о вхождении в ее состав. Кстати, тем более беспочвенны утверждения о геноциде русских.

А.Л. Адамишин – заместитель министра иностранных дел СССР (1986–1990), первый заместитель министра иностранных дел России (1993–1994), министр РФ по делам СНГ (1997–1998). Член научно-консультативного совета журнала «Россия в глобальной политике».

Таджикистан. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 сентября 2012 > № 735536 Анатолий Адамишин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter