Всего новостей: 2260541, выбрано 6 за 0.002 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Винокуров Евгений в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаФинансы, банкивсе
Винокуров Евгений в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаФинансы, банкивсе
Казахстан. Китай. Евросоюз. ЕАЭС > Внешэкономсвязи, политика. Транспорт > kapital.kz, 28 марта 2017 > № 2121451 Евгений Винокуров

Шелковый путь: успех в решении логистических проблем

В случае решения логистических проблем Казахстан может стать одним из основных бенефициаров трансевразийского транзита

Евгений Винокуров, директор Центра интеграционных исследований

Вот уже два года эксперты, аналитики стран ЕАЭС обсуждают китайскую инициативу Экономического пояса Шелкового пути (ЭПШП). Рассуждают о перспективах участия в этом проекте политики, политологи, экономисты, транспортники. Наибольшая разница во взглядах и позициях — между транспортниками (железнодорожниками, логистическими компаниями, специалистами по автоперевозкам, портовиками), с одной стороны, и политологами и экономистами общего профиля — с другой.

Политологи живут в своем мире больших геополитических конструкций. Торговые экономисты ратуют за увеличение торговых потоков и обсуждают, чем наполнить торгово-экономическое соглашение с Китаем. Специалисты по региональной экономике выступают за усиление конкурентных преимуществ территорий, не имеющих выхода к морю, за увязку транспортных коридоров с точечными проектами сухих портов, складов и терминалов. А транспортники не понимают, о чем с ними можно говорить, и работают в своем мире больших практических проблем и зачастую скромных, но реальных достижений.

ЭПШП для Китая — это история развития западных и северо-восточных провинций. Китай заинтересован в использовании сухопутных маршрутов для продвижения товаров из западных (Синьцзян-Уйгурский автономный район, Тибетский автономный район, Цинхай) и северо-восточных провинций (Внутренняя Монголия, Хэйлунцзян). Для Китая стратегически важно преодолеть несбалансированность в экономическом развитии внутренних регионов Китая, в первую очередь отставание западных провинций от восточных. Для этого КНР развивает новую транспортную инфраструктуру, которая будет способствовать росту перевозок на запад. Сейчас же китайские компании, например из Синьцзяна, несут повышенные издержки, ежегодно направляя контейнерные поезда с продукцией на $15 млрд за 3000 км на восточное побережье для отправки товаров морем.

Никто и никогда не будет возить стандартные грузы из приморских промышленных районов КНР по железной дороге в Европу — это неоправданно по всем параметрам. Но запад и северо-восток Китая — это ниши для нас по совокупности факторов стоимости и времени. Между прочим, это районы с населением около 200 млн человек.

Именно контейнерные грузоперевозки являются фактически единственным способом транспортировки товаров в евразийском транзите. Контейнер обеспечивает сохранность груза, стандартные размеры, сниженные затраты на тару для товара, ускоренные темпы погрузочно-разгрузочных работ, унифицированную транспортную документацию и экспедиторские операции. Основной грузопоток по оси ЕС — ЕАЭC — Китай если и пойдет по суше, то именно в 20- и 40-футовых контейнерах. Насыпных и наливных грузов не будет.

В настоящее время сухопутные перевозки грузов по оси Китай — ЕАЭС — Европа по объемам ничтожны по сравнению с морскими перевозками. Так, в грузопотоке между Россией и Китаем на морской транспорт приходится 77%, на сухопутные перевозки через российско-китайскую и российско-монгольскую границы — 21% грузов, а на транзит через Центральную Азию — лишь 2%. Даже китайский экспорт в Казахстан на 60% идет через Петербург или Владивосток! Подавляющая часть экспортного грузопотока между Белоруссией и Китаем также идет морем (через Клайпеду, Гданьск и Санкт-Петербург).

Перевозки сушей через Россию и Казахстан заметно подешевели за последние два года в долларах — помогло ослабление рубля и тенге: соответственно повысилась конкурентоспособность. Сухопутные маршруты по оси Китай — Европа остаются значительно дороже морских, однако на более коротком плече — до Москвы, Урала, Казахстана — логистам уже есть о чем подумать.

Перспективной представляется перевозка товаров с высокой стоимостью на килограмм веса и на контейнер. По оценкам специалистов, если в контейнер можно поместить товар на $50−60 тыс., это уже становится интересным. По нашим оценкам, перспективная номенклатура примерно такова. Во-первых, это экспортные товары западных и северо-восточных провинций Китая. Во-вторых, это узкая номенклатура экспортных «дорогих» товаров из центральных и восточных провинций Китая. К таким товаром можно отнести прежде всего электронику, автомобильные комплектующие, фармацевтические изделия, косметику, ювелирные изделия и т. д. Причем это относится к перевозкам в обе стороны. Не случайно уже сейчас из Европы в Китай по железной дороге идут контейнерные поезда (два-три состава в неделю из Польши и Германии) с компьютерными (Hewlett-Packard) и автомобильными комплектующими (BMW, Audi). В-третьих, сухопутные маршруты могут быть полезны поставщикам товаров, для которых важна высокая скорость доставки (часть продовольственных товаров; текстиль премиум-класса). В-четвертых, при повышении эффективности перевозок по скорости и удобству для грузоотправителей может открыться ниша почтовых отправлений (DHL, Alibaba и т. п.), конечно, не до Европы, но, возможно, до европейской части России.

Сухопутные маршруты могут выигрывать по фактору времени, но это преимущество еще надо реализовать. Этот фактор играет в пользу транзитных перевозок по суше, но требуется выполнение дополнительных условий. Например, специалисты по логистике утверждают, что поезда должны быть линейными — идти по расписанию и желательно ежедневно. Только в этом случае фактор скорости доставки начинает работать в пользу сухопутных перевозок.

Пока на конференциях обсуждают концепцию сопряжения, мы видим, что объем контейнерных перевозок по сухопутным маршрутам Китай — ЕАЭС — Европа ежегодно растет, хоть и с очень низкой базы. С 2013 года поток грузовых поездов через Достык (граница Казахстана и Китая) ежегодно увеличивается вдвое и уже достиг почти 100 тыс. контейнеров. Потоки через Забайкальск (выход с северо-восточных провинций Китая на Транссиб) и Наушки (выход через Монголию опять-таки на Транссиб) ежегодно растет на 20−30%. Реагируя на изменение ценовой конъюнктуры, грузоотправители начинают более активно пользоваться сухопутными транспортными маршрутами.

Успешное «освоение» темы ЭПШП будет связано с прогрессом в российской экономике, которая сейчас «неконтейнеризована», и это большая системная проблема. В системе РЖД контейнерные перевозки занимают всего 2% грузооборота и 6% стоимостных объемов. По уровню контейнеризации Россия уступает США более чем в два раза, а Китаю — более чем в три раза. Аналогичная проблема — относительная неразвитость контейнерных перевозок и использования контейнеров промышленностью — характерна и для Казахстана.

Нереализованный потенциал контейнеризации во многом связан с инфраструктурными ограничениями. Есть проблема недоинвестирования в контейнерные станции (логистические центры) и нехватки малой и средней механизации для обработки грузов. В части регионов России станции работают либо только на прием контейнеров, либо только на отправление. В некоторых регионах крупного контейнерного бизнеса нет в принципе (к югу и юго-востоку от Москвы до границы с Украиной и до Волги). Перевалка грузов осуществляется автотранспортом — это дорого, а альтернативы нет. Что касается Казахстана, то его транспортно-логистическая инфраструктура имеет небольшой запас транзитной мощности. С ростом грузопотоков ее эффективность будет снижаться, а это отразится на предпочтениях грузоотправителей. Для решения этой проблемы на территории Казахстана необходимо строительство современных контейнерных терминалов. Их появление наряду со строительством и реконструкцией железнодорожных путей (и в меньшей степени — автомобильных дорог) увеличит совокупные транзитные мощности Казахстана от 3 до 5 раз в зависимости от направлений. Построив 3−4 базовых инфраструктурных объекта (современных контейнерных хабов), по экспертным оценкам, Казахстан сможет добиться роста пропускной способности в транзите более чем в 2 раза и удешевить внутреннюю логистику на 40%.

Мы считаем, что сухопутные маршруты через евразийский регион могут оттянуть до 4% товаров, которые идут морем между Китаем и Европой. Звучит скромно, но это самые высокомаржинальные товары. Так что интересная ниша есть. Для раскрытия потенциала сухопутных маршрутов нужны системные усилия на развитие контейнерного трафика и для устранения узких мест в инфраструктуре Казахстана.

В конечном же счете главное в этой теме — это вовсе не приятная глазу картина контейнерных поездов, транзитной стрелой проносящихся через евразийские просторы. Главное — решение внутренних проблем транспортно-логистической инфраструктуры, контейнеризации экономик и оптимизации регулирования отрасли, таможенного администрирования и т. д. Это приведет к интенсивному росту межрегиональных грузоперевозок, повысит связанность регионов, улучшит логистическую позицию регионов, не имеющих выхода к морю, а также всей Центральной Азии.

Казахстан. Китай. Евросоюз. ЕАЭС > Внешэкономсвязи, политика. Транспорт > kapital.kz, 28 марта 2017 > № 2121451 Евгений Винокуров


США. Китай. Корея. ЕАЭС > Внешэкономсвязи, политика > kapital.kz, 15 марта 2017 > № 2121458 Евгений Винокуров

Окно возможностей для EАЭС

Каковы последствия от сворачивания Транстихоокеанского партнерства?

Директор Центра интеграционных исследований Евразийского банка развития Евгений Винокуров о новых возможностях для Евразийского экономического союза.

В самый первый день своего президентства Дональд Трамп, только сев в свое кресло в Овальном кабинете, поставил крест на согласованном и подписанном Транстихоокеанском партнерстве (ТТП). Тем самым он выполнил одно из своих предвыборных обещаний. Это знаковое событие с массой последствий, в том числе для ЕАЭС.

Тема так называемых «мега-соглашений» встала на повестку дня около 10 лет. Потенциально она исключительно важна — такие мега-соглашения, как Транстихоокеанское и Трансатлантическое партнерства потенциально меняют правила игры в мировой экономике и особенно торговых отношений, отодвигаю на задний план механизмы ВТО. Но пока судьба у них трудная, и это очень неплохо для стран Евразийского союза.

Ратификация ТТП привела бы к формированию крупнейшей зоны свободной торговли в мире, охватывающей 12 стран, 1 млрд населения и 40% мирового ВВП. Среди этих 12 стран — все крупные экономики с выходом на Тихий океан, кроме КНР, Южной Кореи и России. Предположительно, оно привело бы к увеличению ВВП входящих стран на 1,1%, а объема торговли — на 11 % в долгосрочном периоде.

Почему же Трамп проводил кампанию против этого соглашения и подписал соответствующий документ на следующий день после вступления в должность? Сторонники ТТП указывали на макроэкономические эффекты — усиление конкурентоспособности ведущих отраслей с наиболее высокой добавленной стоимостью, рост налогов, выгоды для американского потребителя от более дешевого импорта.

Но кто был бы непосредственным бенефициаром в случае ратификации ТТП?

Наиболее существенно выиграл бы крупный бизнес и высокотехнологичные отрасли. Соглашение фактически лоббировало интересы американских корпораций инновационных секторов экономики (фармацевтика, биотехнологии, IT, электроника). В ходе переговоров США активно отстаивали положения о защите интеллектуальных прав собственности, технических и экологических стандартах, создавая таким образом комфортную площадку для своих производителей. Усиливалась защита патентов: фактически жесткие нормы защиты интеллектуальной собственности, действующие в США, возлагались на торговых партнеров. США вовсю пользовались своим весом и продвигали именно свои стандарты, стремясь закрепить свою роль генератора правил торговли, стандартов, технических регламентов в Азиатско-Тихоокеанском регионе, а если бы и Трансатлантическое партнерство стало реальностью — то в большей части мировой экономики.

Взамен США обнулили бы практически все импортные пошлины на промышленные товары и большинство пошлин на сельскохозяйственные, всего 18 000 тарифных позиций. Следствием стал бы переток рабочих мест в страны Азии. Это и стало основным аргументом Трампа: «жирные коты» не должны обогатиться за счет американского рабочего класса, Кремниевая долина и Бостон не должны жировать за счет Среднего Запада.

Теперь США собираются стать на путь двусторонних соглашений со странами-партнерами. По словам нового министра торговли Уилбура Росса, в двусторонних переговорах Америка «всегда сильнее» и может получить лучшие условия.

Что в этой истории важно для Eвразийского экономического союза (EАЭС)?

В долгосрочной перспективе — если и ТТП, и Трансатлантическое партнерство были бы реализованы, — EАЭС оказался бы в торгово-инвестиционной изоляции. Интеграционный блок, на который приходится всего 2,5% мирового ВВП, категорически не может себе этого позволить. Eму нужны комфортные выходы на мировые рынки, комфортные условия для встраивания в международное разделение труда и глобальные цепочки добавленной стоимости не только в качестве поставщика сырья.

Поэтому с системной точки зрения выход США из соглашения создает окно возможностей для EАЭС. Текущая внешнеторговая стратегия EАЭС предполагает создание ряда зон свободной торговли (ЗСТ), имеющих дополнительные компоненты, прежде всего регулирование инвестиционного режима. Эта стратегия правильная и отвечает текущим вызовам. Напомню, что компетенции по формированию единого таможенного тарифа и заключению соглашений о ЗСТ переданы на уровень EАЭС.

Теперь разрабатывать и заключать такие соглашения в Азиатско-Тихоокеанском регионе будет легче. ЗСТ с Вьетнамом уже работает. 20 декабря 2016 г. высший орган EАЭС признал целесообразным начать переговоры по заключению соглашения о ЗСТ с Сингапуром. Ожидается, что переговорный процесс пойдет по двум трекам: по торговле товарами будут договариваться Eвразийская экономическая комиссия и государства-члены, по торговле услугами и инвестициями — государства-члены при координации России.

Не исключено, что Новая Зеландия, вышедшая из переговоров весной 2014 г., снова постучится в дверь Eвразийской экономической комиссии. Вполне возможно, что теперь станет легче продвинуться с Южной Кореей, Индонезией, Таиландом, Чили. Пусть товарооборот с такими странами, как Чили, незначителен, но это полезные плацдармы, а товарооборот имеет свойство расти при создании благоприятных условий. Закрывшаяся за ТТП дверь приоткрывает окно возможностей по развитию торгово-экономических отношений EАЭС со странами Азиатско-Тихоокеанского бассейна.

США. Китай. Корея. ЕАЭС > Внешэкономсвязи, политика > kapital.kz, 15 марта 2017 > № 2121458 Евгений Винокуров


Казахстан > Финансы, банки > kursiv.kz, 16 июня 2016 > № 1796990 Евгений Винокуров

Евгений Винокуров: С введением единой валюты нельзя торопиться

Николай Дрозд

Со вступлением Казахстана в Евразийский экономический союз в мае 2014 года то и дело возникали различные торговые споры с соседями по Союзу. Все это вызывало небольшое напряжение между странами и ставило под сомнение дальнейшую целесообразность интеграционных процессов. По словам директора Центра интеграционных исследований Евразийского Банка Евгения Винокурова, одной из главных причин таких разногласий была слабая координация определенных политик, в частности, связанных с таргетированием инфляции в странах ЕАЭС. Значительная часть беседы, состоявшейся во время Астанинского Экономического Форума, оказалась посвящена не только сугубо евразийской проблематике, но и отношениям ЕАЭС и Китая.

Россия такая же сырьевая страна

– Каким образом сказываются на процессе интеграции в ЕАЭС экономические сложности в России? Насколько справедливой является точка зрения, что причиной остроты кризиса на домашних рынках является членство в ЕАЭС?

– С точки зрения макроэкономики, весь ЕАЭС, включая Россию, это маленькая открытая экономика. Данные 2015 года: наш ВВП по номиналу – 2 триллиона долларов (примерно 2,5% от мирового ВВП) или 3–4% по ценовому паритету. Это субъект мировой экономики, который, в общем, не имеет особого влияния на внешние процессы. Он воспринимает политику и внешние цены на нефть, на металлы и на зерно. Поэтому аргумент, что все происходит из-за экономических сложностей в России, абсолютно не проходной. Россия не определяет ситуацию, она такая же сырьевая страна, как Казахстан. Скорее, если уж на то пошло, Евразийский союз в последний год выступил как некий амортизатор удара, но в определенной степени, конечно.

Пропагандой заниматься не будем. У нас есть цифры по взаимным инвестициям, мы ведем собственную базу данных. Бесспорно, что взаимные инвестиции в СНГ сократились. Но картина внутри ЕАЭС такова: если российские инвесторы зашли в Казахстан или Беларусь, а казахстанские – в Кыргызстан, то они сохраняют позиции. Они реинвестируют то, что зарабатывают. А по СНГ довольно значительный инвестиционный спад происходит, в основном, за счет Украины. Такая же ситуация и по торговле. Если смотреть на статистику по взаимной торговле, то – да, она в 2015 году упала на целых 26%, но это влияние снижения цен на многие экспортные позиции. Если смотреть на пропорции торговли внутри ЕАЭС ко всей внешней торговле – происходит увеличение. За 2015 год – с 12,3 до 13,5%. Получается что внешняя торговля за пределами единого пространства сокращалась опережающими темпами. Понятно, что сейчас цены на нефть и металлы «отскочили», и в 2016 году динамика будет гораздо веселее. Так что есть основания говорить, что Евразийский Союз частично выступает как такой демпфер, а мог бы смягчать ситуацию в еще большей степени, если бы был прогресс в координации валютных политик.

– Считаете, что это вообще реалистично?

– Просто существует слишком много стереотипов. Все воспринимается как немедленное введение «Алтына», «Евраза», в лучшем случае мелькает еще появление единого Центробанка. На самом деле Евразийская экономическая комиссия сделала колоссальное по объемам исследование в прошлом году, в котором мы математически пришли к выводу, что с введением единой валюты ни в коем случае нельзя торопиться. Это просто экономически вредно на данном этапе. Но есть десятки практических мер координации политик, которые принесли бы уже сейчас пользу.

Самой центральной темой нам кажется координация, связанная с таргетированием инфляции. Вся наша математика подвела нас к мысли, что без низкой инфляции ни интеграции, ни какого-либо устойчивого экономического роста не получается. Инфляция должна быть однозначной, предпочтительно на уровне 4-5-6%. И она должна быть предсказуема и более того – сравнима во всех странах Союза, чтобы они не разбегались. Если такая координация будет, то союз сможет избежать тех торговых конфликтов, которые происходили в 2014 и 2015 годах. Периодически возникали серьезные проблемы: то российские продукты становились сверхконкурентоспособными на казахстанском рынке и вызывали недовольство местных производителей, то вводились ограничения в торговле. После введения свободного плавания и инфляционного таргетирования все это не было столь болезненным.

– Все ли перешли к свободному плаванию?

– Слава Богу, да. Следующий этап – это достаточно гибкая и либеральная координация валютных курсов. И все пока. Дальше двигаться не нужно.

– Привязка к рублю?

– О привязке к рублю тоже речи не идет, как и о валютном союзе. Речь идет о таких скучных материях, как координация инфляционного таргетирования, повышение ликвидности валютных пар. Так, чтобы пара рубль-тенге торговалась с глубокой ликвидностью.

Львиная часть китайских инвестиций в ЕАЭС пока приходится на Казахстан

– Что касается замедления темпов роста, которое одновременно испытывает и китайская экономика, являющаяся одним из крупнейших рынков и крупным инвестором в инфраструктурные проекты. Различается ли влияние этого замедления от страны к стране?

– Для Казахстана и Кыргызстана, конечно, сильней влияние Китая. В чистом виде экономическая гравитация, больше процент торговли и инвестиций. Соответственно, относительное замедление китайской экономики (дай Бог каждому такое замедление) наверное, скажется больше на Казахстане и Кыргызстане. По России китайский фактор оказывает влияние через динамику нефтяных цен и через металлы, конечно. Китайский рынок является определяющим в металлургии. Цены упали вдвое в прошлом году, начали расти в начале этого, а сейчас за 20 дней снова снизились на 20%, просто сумасшедшая волатильность. Это все китайский фактор.

У нас есть очень интересные цифры по инвестициям. Это статистика, формируемая снизу вверх. Наша команда с участием партнерского института ИМЭМО (Институт Мировой Экономики и Международных Отношений РАН) отслеживает все квартальные и годовые отчеты, прессу, все перепроверяет, и в результате получается статистическая база, которая дополняет центробанковские статьи платежного баланса. В последние полтора года мы расширили эту статистику и на внешних евразийских игроков, в частности, на Китай. Посчитали и оказалось, что эти цифры бьются и с Нацбанком, и с китайскими цифрами, но в чем-то очень существенно дополняют картину. Получается, что китайские прямые инвестиции составили $27 миллиардов в Евразийский Союз. Из этих 27 миллиардов 23,6 приходится на Казахстан и только 3,6 – на Россию.

В Беларусь инвестиции крайне невелики. На Казахстан приходится таким образом 86% и по большому счету это 6 проектов – 3 месторождения, 3 трубы. В Россию китайцы до последнего времени не шли, их просто не пускали. Сейчас ситуация резко изменилась – их сейчас везде пускают, даже заманивают в нефтегазовую и горнодобывающую отрасль, в Сибирь и на Дальний Восток, но инвестиционные процессы ведь инертны. Принятие решений занимает годы. Тот шквал меморандумов, который был подписан в 2014 и 2015 годах, только сейчас в течение квартала, максимум двух, начал материализовываться в конкретные деньги. Конечно, по итогам 2016 года инвестиционная статистика здорово изменится. Будет скачок китайских инвестиций в Россию.

Раньше влияние инвестиционного фактора было крайне незначительно. Есть яркий пример: два месяца назад Новатэк продал 9,9% акций (портфельная инвестиция в проекте сжиженного газа Ямал) китайскому фонду Шелкового Пути. Стоимость $1, 2 миллиарда, плюс они получили как часть сделки 15-летний евровый кредит плюс кредит в юанях. То есть, портфельные инвестиции пошли, причем, очень интересны именно они – возможность, входя в проект с небольшими деньгами, получить осязаемый контроль. Раньше были более распространены либо торговое финансирование, либо уж классические прямые инвестиции.

– А конкуренция между странами ЕАЭС за китайские инвестиции возможна?

– Получается что да. Если раньше Россия говорила «чур меня, никаких китайских денег, боимся», то теперь Казахстан и Россия будут конкурировать, другое дело, что этих денег много, и кроме того – могут появиться проекты, где может быть совместный интерес, например, транспортные коридоры. Мы провели предварительный анализ того, как эти коридоры могут выглядеть в деньгах и в товарообороте. К октябрю будет закончена оценка инвестиционных потребностей по 6 веткам железнодорожных коридоров – через Казахстан и Россию из Западного Китая в Западную Европу. Из 6 веток 5 проходят через Казахстан, за исключением Транссиба. Казахстан, очевидно, ключевое звено и как бенефициар, и как крупнейший объект приложения инвестиций.

Но тема конкуренции тоже присутствует, можно реально обжечься, если не координировать политику России и Казахстана по отношению к Шелковому Пути. Допустим, условно, как пример: Казахстан закачает деньги в коридор, который доходит до Актау, с перевалкой на Махачкалу, а Россия, допустим, в переход Омск – Астана. Нужны предварительные подсчеты, определение приоритетных коридоров и планирование инвестиций. Вообще, в идеале, нужен единый голос Евразийского Союза в отношениях с Китаем, поскольку выстраивая отношения со странами поодиночке, он может решать вопросы.

– Вообще изначально Таможенный союз выглядел протекционистским объединением по отношению к Китаю с помощью принятия более высоких российских таможенных тарифов. Насколько первоначальный протекционизм сочетается с начавшимися переговорами с Китаем, пусть не о зоне свободной торговли, но об общем торговом соглашении?

– Ситуация такова: когда Единый таможенный тариф вступил в действие 1 января 2011 года средневзвешенный уровень был 10,6%. Действительно, немаленький тариф, он, в основном, соответствовал российскому, Казахстан был вынужден поднять существенно тариф по части позиций. Потом он начал каскадно снижаться и сейчас, насколько мне известно, он составляет в среднем 7,6%. Серьезно снизилась таможенная защита. Евразийская комиссия недавно получила мандат на подготовку соглашения о торгово-экономическом сотрудничестве с Китаем. Дьявол всегда в деталях: каким оно будет? Содержания пока нет. От самого по себе наличия соглашения «ни тепло, ни холодно». Главное, что будет там внутри.

По идее, отталкиваясь от знания, которым обладаем, было бы чрезвычайно недальновидно сливать евразийский рынок. Тем более, что в плане тарифов уже произошло снижение. Где-то будут сделаны уступки по каким-то товарным группам, где-то будет происходить каскадное снижение, когда тарифы в течение определенного переходного периода снижаются, определенная либерализация произойдет. Но главное, что должно быть записано в соглашении, это, наверное, прежде всего, инвестиционные режимы. У ЕАЭС ведь тоже есть свои интересы в Китае, а там все совсем не так гладко. Например, очень велики ограничения на внутреннем китайском рынке для российских и казахстанских банков. Получается, что российские банки не могут на китайском рынке кредитовать в рублях или почти не могут, за исключением кредитов в очень смешных размерах, серьезно не могут расширить объем операций. Банки также не могут кредитовать свои предприятия в юанях. Есть чисто технические ограничения. Это только начало списка. Если мы насчитали 27 миллиардов китайских инвестиций, то обратный поток – $300 миллионов. Инвесторы не идут не случайно – есть ограничения, есть требования по совместным предприятиям, ограничения на банковские услуги. То есть торговля не должна приоритезироваться, а основной акцент мог бы быть сделан на увеличении возможностей для инвестиций. А вообще, главное взаимодействие с Китаем на евразийском пространстве сейчас – это отбор инвестиционных проектов в рамках Шелкового пути. Конкретные деньги и технологии, заливаемые в инфраструктуру – это и есть Шелковый путь. А соглашение может формализовать эти взаимоотношения.

– С точки зрения торговли и инвестиций рынок сельскохозяйственных поставок, и рынок металлургии могут быть приоритетами для Евразийского союза в Китае?

– Металлургия там избыточна. Вряд ли туда полезут российские и казахстанские металлурги. Разве что на каких-то продвинутых стадиях производственного цикла. Я не специалист, мне сложно оценивать. Два направления, однако, очевидны, во-первых, это нефтянка, нефтепеработка и нефтехимия В прошлом Роснефть затевала большой проект с крупным НПЗ в Тяньцзине, он пока буксует. Во-вторых, это производственные проекты в расчете на собственный внутренний рынок.

Для новой волны банковской экспансии крайне мало предпосылок

– Докризисной тенденцией на части постсоветского пространства была экспансия российских банков. Сейчас их рыночная доля снижается на многих рынках. Есть ли какие-то оценки относительно того, при каких условиях возможно возобновление этого процесса?

– Небольшой исторический экскурс: было две экспансии банков в СНГ. Первая волна была казахстанской до 2008 года. Тогда выход российских банков был крайне ограничен. Дочки присутствовали у них в Беларуси. Там уже были Альфа и Газпромбанк, были, естественно, какие-то дочки на Украине, но все это носило кэптивный характер, поскольку обслуживались проекты традиционных клиентов с российского рынка. А вот казахстанцы до 2008 года проводили полномасштабную экспансию. Это БТА, не к ночи будь помянут, Казком и Халык. Большая тройка инвестировала массированно. В 2008 это все закончилось, и с 2009 началась вторая волна, уже российская, когда Сбер, ВТБ и в меньшей степени Альфа и Газпромбанк и банки второго эшелона пошли за границу. Именно в 2009 году Сбер докапитализировал в Казахстане приобретенный ранее Texakabank и начал бурно расти.

– Альфа-Банк присутствовал в Казахстане очень давно, с 90-х.

– Это всегда был небольшой кэптивный банк, который не претендовал на очень значительную рыночную долю. А Сбер-то конечно, четвертый банк в Казахстане. Кроме того, большим рынком была Беларусь – там доля российских банков до сих пор очень велика, кроме того, хорошо поднакачали банковские дочки на Украине. Эта волна, можно сказать, тоже закончилась условно в 2014 году в силу как внутренних факторов, ограниченности ресурсов, так и проблем на Украине. Будет ли третья волна – неизвестно. Мне кажется, что в том виде, в каком были первые две волны, нет оснований на нее рассчитывать. Предпосылок нет, все ниши заняты. Да, какие-то кэптивные клиенты есть, какие-то плацдармы есть, но не станет же Сбер когда-либо первым банком Казахстана? Собственные казахстанские банки высокотехнологичны и с очень приличными бизнес-моделями. Пытался себе представить, какой могла бы быть третья волна, но, во-первых, если она и будет, то очень не скоро. Чисто гипотетически, она, пожалуй, могла бы быть связана с материализацией Евразийского Союза. Есть определенный скепсис по этому поводу. Это возможно, только если бы начали осуществляться крупные производственные инвестиции, например, в ГЭС в Кыргызстане, состоялись крупные заходы металлургов из страны в страну или состоялись инвестиции зерновиков. То есть, банки могут в будущем следовать за такими проектами.

Региональные союзы крайне уязвимы сразу после рождения.

– Растет ли эффективность межгосударственных институтов и их узнаваемость в странах экономического союза?

– Последнее исследование на эту тему было проведено нами год назад и показало, что уровень поддержки в ЕАЭС выше, чем в ЕС. Наивысшие рейтинги были в Кыргызстане, который в тот момент только подписал соглашение о вступлении в ЕАЭС, высокие – в Казахстане. Не советовал бы обольщаться по этому поводу, поскольку наши граждане оценивают возможное будущее и в принципе перспективы интеграции, а в Европе – конкретные результаты. Вообще постоянные сравнения с Европой вряд ли продуктивны, нам надо чаще сравнивать себя с другими региональными объединениями.

– Отсутствие опыта институционального развития на постсоветском пространстве может влиять на развитие ЕАЭС?

– Наши исследования подтолкнули нас к очень интересным выводам. Региональные организации чрезвычайно уязвимы на начальной стадии своего развития. Тривиально конечно, но мы это подтвердили эконометрикой. Если региональная организация проходит первое десятилетие, то дальше она набирает внутреннюю силу и становится более устойчивой. Отсюда вывод, что Евразийский Союз, комиссию, суд, другие институты нужно всячески оберегать именно сейчас. Потом станет гораздо легче. Да, может быть нужно создавать тепличные условия по финансированию, по кадрам, по уровню политической поддержки. Это реально важно только сейчас.

Еще есть новелла, также подтвержденная цифрами, что для того, чтобы региональная организация была успешной, она должна быть прозрачной и подотчетной. Если не обеспечивается прозрачность процедур, бюджета, механизмов принятия решений, то организации сваливаются в обеспечение бюрократических интересов. Ночью в самолете читал про то, как разрешается ситуация с обложением посылок из Интернет-магазинов из-за рубежа – там расхождения колоссальные. Нужен реальный компромисс на уровне консенсуса всех сторон, а это компетенция Евразийской комиссии. Евразийская комиссия, естественно, не может собраться и принять волевое решение: сбор будет таким-то.

Это длительный процесс, который идет в подкомитетах, комиссиях. Если чиновники уж никак не могут договориться, то это выносится на все более высокие уровни – министерский, уровень курирующих вице-премьеров, премьерский или президентский. Конечно, совсем не стоит выносить каждый технический вопрос на уровень президентов.

Казахстан > Финансы, банки > kursiv.kz, 16 июня 2016 > № 1796990 Евгений Винокуров


Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230706 Евгений Винокуров

Мегасделка на фоне кризиса

Почему интеграцию Евросоюза и Евразийского экономического союза надо обсуждать уже сейчас

Е.Ю. Винокуров – доктор экономических наук, директор Центра интеграционных исследований Евразийского банка развития.

Резюме Идея соглашения об интеграции между Евросоюзом и Евразийским экономическим союзом кажется сегодня странной. Сотрудничество сворачивается на фоне обмена санкциями. Но новые устои часто зарождаются именно в кризисное время

Идея соглашения об экономической интеграции между Европейским союзом и Евразийским экономическим союзом кажется сегодня странной. Отношения Евросоюза и России – страны, на которую приходится 87% ВВП и 75% населения ЕАЭС, – в глубоком кризисе. Экономическое сотрудничество сворачивается на фоне обмена санкциями. Отчетливо осознавая трудность момента, вспомним об истоках Евросоюза и дискуссиях 1944–1945 годов. Тогда закладывались основы европейской интеграции (равно как и Бреттон-Вудской системы, то есть современного мирового торгового и финансового устройства). Новые устои часто зарождаются именно в кризисное время. Кто мог подумать в 1944 г., что буквально спустя 10 лет европейские сообщества начнут обретать осязаемые формы?

Лидеры стран и официальные лица уже выражают поддержку идее европейско-евразийской экономической интеграции. Президент России Владимир Путин на саммите ЕС–Россия 28 января 2014 г. предложил приступить к рассмотрению идеи зоны свободной торговли с Евросоюзом. 5 февраля это поддержал президент Казахстана Нурсултан Назарбаев. А 12 сентября комиссар по вопросам расширения ЕС и политики соседства Штефан Фюле высказался в пользу переговоров по свободной торговле. По мнению Фюле, настало время для официальных связей на уровне двух союзов – Европейского и Евразийского – для начала переговорного процесса. К европейцам приходит понимание, что без России проблему «Восточного партнерства» не решить. Кроме того, возник новый субъект, с которым нужно работать – ЕАЭС (несколько лет ЕС упрямо игнорировал Таможенный союз и Евразийскую экономическую комиссию). Впрочем, срок полномочий Фюле подходит к концу.

Экспертное сообщество уже несколько лет обсуждает тему интеграционного соглашения Евросоюза и Евразийского экономического союза. Из новейших работ обращу внимание на доклад Центра интеграционных исследований Евразийского банка развития «Количественный анализ экономической интеграции ЕС и ЕАЭС: методологические подходы» (апрель 2014 г.) и доклад «Тупик борьбы интеграций в Европе», вышедший в мае 2014 г. под эгидой Комитета гражданских инициатив. Сейчас, в обстановке глубокого кризиса в отношениях, на будущее «европейско-евразийских» связей нужно взглянуть по-новому с учетом создания ЕАЭС и в максимально прикладном ключе.

Предполагаемое соглашение – или пакет соглашений – в силу огромного круга поднимаемых тем должно иметь характер «мегасделки». Компромиссы будут взаимоувязаны. Важность различных тем неравноценна для сторон. Уступая в одном, партнер будет просить «размена» по другой проблеме. Работа предстоит долгая, тяжелая, иной раз будет казаться, что перспектив выхода на финишную прямую нет. Но шансы на успех существуют. Особый вопрос – это, конечно, позиция США, не заинтересованных в мегасделке. Нащупывание точек соприкосновения с интересами этой страны представляет отдельную тему, критически важную для успеха проекта, но выходящую за рамки данной статьи.

По нашему мнению, в контексте соглашения проблемы общего соседства могут получить долгосрочное рамочное решение. Речь идет прежде всего об Украине и Молдавии, но также о Грузии и Азербайджане. Из этих четырех стран сохранение статус-кво относительно приемлемо только для Азербайджана – при условии благоприятной ценовой конъюнктуры на рынках нефти и газа. В Грузии и Молдавии без участия России потенциал развития экономики существенно ограничен. Для Украины же альтернативы просто нет. Последние три страны самым непосредственным образом заинтересованы в успехе мегасделки ЕС–ЕАЭС. Иначе странам общего соседства просто не выйти на траекторию устойчивого роста.

Естественная взаимозависимость

В 2003–2004 гг. возрос интерес к экономическому сотрудничеству и интеграции между Европейским союзом и Российской Федерацией. Однако переговоры по общим пространствам ЕС и России зашли в тупик, и тема перешла в разряд периферийных. Фундамент для взаимной заинтересованности объективно есть. Для формирующегося Евразийского экономического союза тесное сотрудничество с Евросоюзом чрезвычайно важно:

ЕС – крупнейший торговый партнер России и Казахстана, более половины товарооборота Российской Федерации приходится на Европейский союз (Россия в свою очередь является третьим по значимости торговым партнером Евросоюза).

ЕС мог бы сыграть ключевую роль в решении проблем модернизации стран Таможенного союза.

Зарождающийся Евразийский экономический союз инициирует ряд соглашений о свободной торговле с менее значительными по размеру экономики и значимости партнерами, например Вьетнамом и Израилем. Сам по себе факт переговоров полезен: они помогут уточнить приоритеты, сформировать компетенции и отточить переговорную тактику. Между тем именно Евросоюз следует рассматривать как основного долгосрочного партнера.

Проблема Украины в конечном счете может быть решена только в рамках глубокой экономической кооперации ЕС и ЕАЭС, что повышает важность такого сотрудничества.

Для ЕС тесное экономическое сотрудничество с ЕАЭС также представляет принципиальную важность:

ЕАЭС – третий по величине торговый партнер Евросоюза после США и Китая. Влияние российских ограничений на импорт продовольствия показало степень взаимозависимости в торговле и заинтересованности европейских производителей в нормальных коммерческих отношениях.

Проблемы безопасности, включая общее соседство, могут быть решены только в сотрудничестве со странами ЕАЭС.

Существует структурная зависимость от «евразийских» углеводородов.

В общем, режим свободной торговли даст возможность предприятиям Евросоюза не только укрепить конкурентоспособность на важном рынке, но и улучшить условия торговли на рынках, смежных с ЕАЭС. Сочетание конкурентных преимуществ двух союзов дает возможность максимально эффективно реализовать «двойную ренту» – технологическую (со стороны ЕС) и природную (со стороны ЕАЭС). В результате возможен значимый эффект роста конкурентоспособности на всех рынках, прилегающих к пространству от Лиссабона до Владивостока.

Растущий тренд межрегионализма в мире

В последние два десятилетия интерес к региональной интеграции резко возрос, увеличилось количество вновь созданных региональных торговых соглашений. Регионализм превратился в доминирующий фактор развития мировой торговли, инвестиций и потоков труда. Он оказывает влияние как на экономические, так и на политические отношения между странами, ставя их перед выбором: вступать ли в тот или иной торговый блок, какую из форм интеграции предпочесть, какие компетенции передать на наднациональный уровень, какие институты отвечают интересам страны?

Резко выросло число региональных торговых соглашений (РТС). На начало 2014 г. ВТО получила 583 уведомления о создании РТС, из которых 377 являются действующими. ЕС уведомил о создании 47 РТС, США являются участником 14, Япония – 17, Чили – 24, Китай – 15, Бразилия – 4. Согласно базе данных ВТО, большинство созданных в мире РТС являются зонами свободной торговли и только 17 относятся к таможенным союзам. При этом реально функционируют только шесть ТС, из них три полноценные (Евросоюз, ЕС–Турция и ТС Белоруссии, Казахстана и России). Остальные, включая МЕРКОСУР и Южно-Африканский таможенный союз, имеют 30% и более изъятий из единого таможенного тарифа.

Всплеск регионализма объясняли многими факторами. В частности, его связывали с тем, что прогресс в переговорах в рамках ВТО шел очень медленно, особенно это касалось Дохийского раунда. К тому же срабатывал и «эффект домино»: страны считали, что издержки нахождения за пределами торгово-экономических союзов могли бы быть выше, чем от вступления в них. Однако в целом желание стран образовывать РТС вызвано стремлением стимулировать экономический рост за счет получения улучшенного доступа к рынкам, использования эффекта масштаба, привлечения прямых иностранных инвестиций, трансфера технологий и так далее.

В настоящее время формы экономической интеграции постоянно развиваются, усложняются и дополняют друг друга. Например, зона свободной торговли и таможенный союз могут содержать элементы более высоких уровней интеграции, в частности, снижение нетарифных барьеров, снятие ограничений в торговле услугами, движении капитала и рабочей силы, механизмы разрешения споров, политики содействия торговле, механизмы защитных мер, создание институциональных механизмов и так далее. Это связано с растущим пониманием того, что с точки зрения воздействия на экономику устранение только торговых барьеров может приводить к гораздо меньшим положительным эффектам, чем более глубокая интеграция.

Существует несколько стадий коммерческой либерализации и разновидностей интеграционных моделей.

Первая модель – двусторонние соглашения о свободной торговле, которые заключаются между двумя экономиками – может быть относительно простой. Большинство подобных договоренностей касаются только свободной торговли товарами, значительная часть включает товары и услуги, и лишь некоторые ставят более амбициозную цель создания таможенных союзов.

Вторая модель заключается в формировании региональных интеграционных блоков, самым ярким примером является Евросоюз. В Южной Америке группа МЕРКОСУР предприняла попытку сформировать эффективный таможенный союз, но ее единая торговая политика содержит многочисленные изъятия и не продвигается вперед. Многообещающую попытку представляет собой состоящая из 10 стран группа АСЕАН в Юго-Восточной Азии, которая, однако, не является таможенным союзом. Соглашение НАФТА между США, Мексикой и Канадой – еще одна региональная интеграционная инициатива, но она достаточно умеренна в степени интеграции ее членов и также не является таможенным союзом. Из недавних и самых динамичных примеров можно назвать Таможенный союз Белоруссии, Казахстана и России.

Третья модель – межрегиональные интеграционные соглашения, у которых может быть несколько вариантов. Наиболее впечатляющий – межконтинентальные инициативы, среди которых в работе в данный момент находятся две. Первая – Транстихоокеанское партнерство (ТТП), объединяющее большую часть Восточной и Юго-Восточной Азии и западное побережье Тихого океана за исключением Китая. Вторая – Трансатлантическое торговое и инвестиционное партнерство (ТТИП), переговоры по которому ведутся между Соединенными Штатами и Евросоюзом. Вызывающее оживленное обсуждение ТТИП ставит целью более глубокую конвергенцию в вопросах регулирования, что идет значительно дальше обычной свободной торговли.

Работа над ТПП и ТТИП продолжается. Обе инициативы ставят целью глубокую либерализацию большого объема мировой торговли в регионах Тихого и Атлантического океанов, и предполагаемая степень их интеграции всеобъемлюща и глубока. Эксперты полагают, что шансы транстихоокеанской инициативы минимальны – уж слишком она рыхлая. Зато у европейско-американской ТТИП перспективы серьезные. В интеграционные процессы такого рода заложен потенциал как минимум эрозии и частичной подмены современного режима ВТО.

Еще одна разновидность потенциального межрегионализма подразумевает соглашения между блоками и требует наиболее сложных переговоров. До настоящего времени прецедентов не было. Европейский союз пытается вести переговоры с МЕРКОСУР, но слабая внутренняя сплоченность участников последнего осложняет процесс. Между тем именно эта разновидность интеррегионализма с большой вероятностью будет играть возрастающую роль, делая систему глобальной торговли и инвестиций еще более многоуровневой и усложненной.

Характеристики и содержание мегасделки ЕС–ЕАЭС

Мегасделка представляет собой именно идею межрегионального интеграционного соглашения, объединяющего два блока. Дело это новое, а значит непростое. Каковы могут быть основные характеристики этого соглашения?

Во-первых, стороной мегасделки, какую бы юридическую форму она ни приняла, будет не Россия, а Евразийский экономический союз. Национальные представители (соответствующие департаменты министерств экономики, МИДов и так далее), разумеется, будут присутствовать и в решающей степени влиять на ход переговоров и финальные договоренности, но формально вести переговоры будет ЕЭК. Это важная характеристика, новая и непривычная как для стран ЕАЭС, так и для Евросоюза.

Во-вторых, участники ЕАЭС заинтересованы не просто в договоре о свободной торговле, а в глубоком, всеобъемлющем соглашении с Евросоюзом. Причина проста: «голая» зона свободной торговли невыгодна России и Казахстану с их сырьевым экспортом. Из-за существующей структуры торговли Россия и Казахстан не заинтересованы в узко сформулированном режиме свободной торговли с Евросоюзом (это верно и для Белоруссии, хотя в меньшей степени). При этом очевидные проблемы, связанные с уступками в торговле, должны быть компенсированы выгодами в других сферах. Нужен существенный прогресс по другим направлениям экономического сотрудничества для того, чтобы идея зоны свободной торговли обрела смысл. Таким образом, особо актуален характер соглашения как мегасделки, охватывающей широкий спектр проблем. Договор должен быть всеобъемлющим и конкретным.

В-третьих, прототипы такого соглашения между ЕС и ЕАЭС, затрагивающего массу вопросов, многообразны – от глубокого и всеобъемлющего соглашения о свободной торговле (DCFTA) до всестороннего торгово-экономического соглашения (ВТЭС – comprehensive economic and trade agreement, CETA). Последнее выступает юридической формой принципиальной договоренности, достигнутой в 2013 г. Евросоюзом и Канадой. СЕТА и уже упоминавшееся Трансатлантическое торгово-инвестиционное партнерство Соединенных Штатов и Евросоюза могут рассматриваться в качестве особо полезных образцов для мегасделки ЕС–ЕАЭС.

В-четвертых, следует отметить, что полноценные переговоры невозможны без членства всех стран Евразийского экономического союза в ВТО. Соответственно России следует оказать поддержку Казахстану и особенно Белоруссии на переговорах в Женеве. В принципе Россия должна стать локомотивом для этих двух стран на их пути в ВТО.

Однако членство в ВТО – это не только вопрос Евросоюза или России, но и в очень большой степени позиция Соединенных Штатов. В США отношения с Россией – тема внутренней политики и межпартийной борьбы. Вероятно, таковыми они и останутся. Ждать резких улучшений не приходится: вспомним о поправке Джексона–Вэника, отмена которой для России потребовала более 20 лет. Кстати, она продолжает действовать в отношении Белоруссии и Казахстана.

Отдельный вопрос, на который еще предстоит дать ответ: как будут соотноситься нормы ТТИП ЕС–США и соглашения Евросоюза с Евразийским экономическим союзом?

В-пятых, круг потенциальных вопросов, которые могут стать предметом мегасделки (а она может быть оформлена как одно соглашение или пакет соглашений), включает десятки позиций. Вот лишь некоторые из них:

1. Торговля товарами (отмена импортных пошлин с четко оговоренным кругом изъятий).

2. Устранение нетарифных барьеров в торговле.

3. Регулирование трансграничной электронной торговли.

4. Торговля услугами.

5. Либерализация доступа на финансовые рынки.

6. Свободное движение капитала.

7. Регулятивная конвергенция (нормы и стандарты).

8. Права интеллектуальной собственности.

9. Взаимное признание дипломов, включая профессиональное образование.

10. Безвизовый режим, включая пакет соглашений о реадмиссии.

11. Особый режим для Калининградской области (инвестиционный или торгово-инвестиционный).

12. Общие регионы соседства.

13. Массовые обмены в сфере образования (Erasmus Mundus и так далее).

14. Применение Третьего энергопакета Евросоюза к проектам российского газового экспорта.

15. Развитие международной транспортной инфраструктуры (автомобильные и железнодорожные коридоры).

16. Создание общего рынка электроэнергии ЕС–ЕАЭС.

17. Регулирование частичного взаимного доступа к государственным закупкам.

18. Правила конкуренции.

19. Механизмы разрешения споров.

В-шестых, работа по соглашению в базовом сценарии займет несколько лет, а само всестороннее соглашение может быть заключено в 2020-х годах. К определению желательной или возможной даты заключения соглашения можно и нужно применять два подхода. Первый из них отталкивается от потребностей стран ЕАЭС в модернизации. В недавней статье в журнале «Евразийская экономическая интеграция» Александр Широв и Алексей Янтовский задаются вопросом о сроках создания зоны свободной торговли двух интеграционных блоков. Они исходят из базового аргумента: в настоящее время свободная торговля невыгодна для стран ЕАЭС в силу низкой конкурентоспособности евразийских производителей и высокого уровня закрытости рынков Евросоюза скорее за счет технологических стандартов, нежели за счет импортных пошлин. Модернизационные усилия внутри ЕАЭС, прогнозы повышения эффективности использования первичных ресурсов и роста обрабатывающих производств позволяют авторам предположить, что самым ранним сроком для обсуждаемой ЗСТ могут быть 2021–2024 годы.

Мы разделяем это мнение, принимая во внимание и технические факторы. Даже после относительного разрешения украинского кризиса и появления возможности начинать содержательные переговоры, они – чисто технически, в силу чрезвычайной сложности и насыщенности круга вопросов – займут как минимум несколько лет. Понятно, что легкими эти переговоры быть не обещают. Продлятся они пять-восемь лет. Чтобы иметь возможность поднять бокал за подписанное соглашение в середине 2020-х, нужно садиться за стол переговоров, как только позволит политическая ситуация. А задача экспертного сообщества и ответственных государственных органов – определить перспективную повестку и предпосылки для будущих переговоров уже сейчас.

Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230706 Евгений Винокуров


Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2014 > № 1049175 Евгений Винокуров

Евразоскептицизм

Нужно ли его бояться?

Резюме: Скептицизм - нормальный этап в развитии интеграции. И он станет не просто постоянным спутником евразийского проекта, но и органичной его частью, как это происходит в Европейском союзе.

На евразийском пространстве формируется новый устойчивый феномен – евразоскептицизм. Подобно евроскептицизму он проявляется как в массовом сознании, так и в эволюции мнения бизнес- и государственных элит, представителей малого и среднего бизнеса, экспертного сообщества. Этап эйфории по поводу успешного запуска Таможенного союза и Единого экономического пространства закончился. Отношение к евразийскому проекту становится более приземленным, и на этом фоне снижается уровень его одобрения обществом.

В критическом отношении к попыткам реинтегрировать постсоветское пространство нет новизны – оно существует на протяжении последних 23 лет. Сомнениям подвергались и цели, и методы объединительных процессов, причем одновременно изнутри (из интеграционного ядра, в которое устойчиво входят Россия, Казахстан и Белоруссия) и извне. Скептицизм сегодняшнего дня качественно отличается тем, что он развивается как органичная часть проекта – Таможенный союз, Единое экономическое пространство и Евразийский экономический союз, – признанного состоявшимся не только его сторонниками, но и противниками.

Евразоскептицизм как спутник Таможенного союза еще в пеленках. Социологи "Интеграционного барометра ЕАБР" фиксируют в среднем 68-процентную поддержку ТС гражданами входящих в него государств (падение на два пункта по сравнению с 2012 годом). Для сравнения, общеевропейский опрос "Евробарометр" фиксирует общую поддержку Евросоюза на уровне чуть выше 50%. Кредит доверия и резерв прочности у евразийской интеграции есть. Однако уровень критического восприятия ТС, ЕЭП и формируемого ЕАЭС в ближайшие годы вполне может повыситься. К этой мысли предстоит привыкнуть.

СОСТОЯНИЕ И ДИНАМИКА ЕВРАЗОСКЕПТИЦИЗМА

Эта статья основана на данных "Интеграционного барометра ЕАБР", постоянного проекта Центра интеграционных исследований Евразийского банка развития. "Барометр" охватывает широкий круг вопросов – от предпочитаемых населением товаров и партнеров в области инвестиций до образовательных и социокультурных ориентаций – и позволяет ежегодно отслеживать динамику настроений населения стран СНГ. Благодаря этому можно понять, в каких областях интеграции и кооперации все хорошо, а где видны тревожные сигналы.

Одним из центральных вопросов является изучение мнения граждан постсоветского пространства о целесообразности присоединения их государств к ТС и ЕЭП, а также восприятия данных объединений населением. Формулировки вопросов различались в зависимости от того, входит страна в эти объединения или еще нет. Соответственно, в странах – участницах объединений задавался вопрос об отношении к ТС и ЕЭП, а в остальных – о желательности присоединения к ним.

Уровень одобрения ТС и ЕЭП в государствах-членах достаточно высок (Рис. 1). Наиболее значительные показатели зафиксированы в Казахстане (73%). Одновременно там же отмечено снижение уровня одобрения ТС и ЕЭП на 7% по сравнению с 2012 г. (тогда он достигал 80 процентов). Это произошло в основном за счет увеличения числа респондентов, относящихся к участию Казахстана в ТС–ЕЭП безразлично (с 10% в 2012 г. до 15% в 2013 году). Отрицательно к ТС и ЕЭП настроены 6 процентов.

Здесь и далее на диаграммах такого типа (с группировкой по категориям "Страны бывшего СССР", "Страны Евросоюза" и "Другие страны") процентные показатели рассчитаны как доли респондентов, назвавших хотя бы одну страну из соответствующей категории. Например, здесь 52% жителей Таджикистана упомянули хотя бы одну страну на территории бывшего СССР, 18% – хотя бы одну страну ЕС, и 51% – хотя бы одну страну из остального мира (см. вертикальный ряд "Таджикистан" за 2013 год).

Снижение поддержки участия в обоих объединениях произошло и в России: если в 2012 г. одобрение выражали 72% респондентов, то в 2013 г. этот показатель снизился до 67 процентов. Кроме того, в России самой высокой среди стран – членов ТС–ЕЭП оказалась динамика роста безразличного отношения к экономической интеграции, которое за минувший год возросло с 17 до 24 процентов. Отрицательное отношение российских граждан к этим процессам остается на уровне 5 процентов.

В Белоруссии поддержка участия в ТС и ЕЭП возросла по сравнению с прошлым годом с 60% до 65%, приблизившись к российским показателям. Это произошло на фоне несколько улучшившейся экономической ситуации и масштабной помощи со стороны России. Процент граждан, безразлично относящихся к ТС, снизился с 28% до 23%, но, как и в России, остается высоким. С 6% до 3% уменьшилось количество отрицательных оценок интеграции.

Другие вопросы, заданные респондентам в рамках "Интеграционного барометра ЕАБР", выявляют более критический взгляд, особенно в сферах товарных предпочтений, науки и техники, а также образования:

В 2013 г. по сравнению с 2012-м белорусы (-12%) и россияне (-8%) стали отдавать меньшее предпочтение товарам из СНГ. Наиболее привлекательным источником иностранного капитала оказалась группа стран "остального мира" – то есть за пределами Евросоюза и СНГ. Инвестиции от соседей по постсоветскому пространству (читай – России) отнюдь не являются приоритетом. Возможно, это связано с тем, что в общественном сознании российские инвестиции не ассоциируются с технологическим прогрессом и модернизацией производств (хотя на практике все далеко не так однозначно, о чем свидетельствуют данные о вполне диверсифицированных российских прямых инвестициях в СНГ, полученные в рамках другого постоянного проекта ЦИИ ЕАБР, "Мониторинга взаимных инвестиций").Аналогичная картина выявлена и в отношении приоритетных партнеров в области науки и техники: во всех странах СНГ в качестве желательного научно-технического партнера чаще всего упоминаются Япония, США и Германия. Вероятно, это связано с восприятием России как страны, во многом утратившей за последние 20 лет лидирующие позиции в научно-техническом прогрессе.Негативные долгосрочные тренды характерны для образовательного обмена. Если еще в 1990-х гг. такие признанные образовательные центры, как Москва, Санкт-Петербург, Киев, Минск, Алма-Ата, Екатеринбург и Омск, успешно конкурировали с западными университетами в соотношении "цена-качество", то сейчас, по мнению респондентов, эти преимущества утеряны. Для РФ действует еще один фактор, не связанный с качеством образования – бытовой шовинизм. Разумеется, нужно учитывать, что тренды в образовании достаточно долгосрочны и устойчивы. Они относятся к двум постсоветским десятилетиям в целом, а не собственно к краткой истории ТС и ЕЭП.

Предпочтения по наиболее привлекательным странам-партнерам в области научно-технического сотрудничества и образования являются особенно важными в силу того, что они напрямую связаны с долгосрочной стратегической конкурентоспособностью. Поэтому низкие показатели интереса населения СНГ к соседним государствам в этих вопросах должны восприниматься в качестве сигнала тревоги.

Не менее беспокоящим фактом c точки зрения перспектив евразийского интеграционного строительства является довольно высокий уровень автономности в некоторых странах СНГ, что выражается в отсутствии интереса к какому-либо государству из предложенного респондентам списка (Рис. 3). Под автономностью понимается сосредоточенность граждан на внутристрановых проблемах и ресурсах, относительное отсутствие интереса ко всему спектру взаимодействия с миром – от торгово-инвестиционного сотрудничества до культуры. В целом чем богаче страна, тем больше ее граждане склонны к автономизации развития. Исключение составляет Казахстан, достаточно открытый к внешнему миру.

В целом же граждане как стран-участниц ТС, так и их соседей настроены достаточно оптимистично. В государствах "тройки", например, три четверти респондентов и более полагают, что интеграционный проект будет либо развиваться, либо зафиксирует достигнутое, но сворачиваться в любом случае не будет.

ОПЫТ ЕВРОСКЕПТИЦИЗМА

В той или иной форме скептицизм сопровождает дискуссии о постсоветской интеграции с самого начала. Однако евразоскептицизму как спутнику произошедшего в последние годы прорыва не больше года, в то время как евроскептицизм уже имеет богатую историю. Будет полезно сравнить два явления на основе социологических данных.

Опросы, проводимые в Евросоюзе в рамках "Евробарометра", демонстрируют более низкий уровень одобрения интеграции. Население действующих членов ЕС в среднем оценивает приобретения своей страны от участия в европейском Общем рынке скорее положительно, однако доля таких ответов в среднем лишь немного превышает 50%

(Рис. 4). Примечательно, что в первой половине 2000-х гг. уровень одобрения был существенно выше, но снизился на фоне хронического кризиса еврозоны. В Великобритании, Венгрии, Италии, Австрии, Латвии, Греции и на Кипре доля отрицательных оценок в настоящее время сопоставима с долей положительных и даже превышает ее. Население таким образом переносит часть вины за недальновидную фискальную политику и раздувание пузыря непроизводительных активов со своих национальных правительств на Брюссель.

Таким образом, внутреннее восприятие экономической интеграции на постсоветском пространстве в целом более позитивно, чем в Евросоюзе. Впрочем, между вопросами двух "барометров" есть существенная разница, и полученные данные прямому сравнению в строгом смысле не подлежат. Европейцев спрашивали о том, что ЕС им уже дал. На фоне экономического кризиса европейцы отнюдь не склонны позитивно оценивать влияние интеграции на свою жизнь. Гражданам же стран Таможенного союза задавали вопрос об общем отношении к созданию ТС. Поскольку он пока мало затронул повседневную жизнь людей, оценки даются скорее на основе ценностного восприятия ("быть вместе и дружить – это хорошо и правильно").

Аналогичный вывод можно сделать по результатам сопоставления оценок в государствах, не входящих в объединения. На ноябрь 2012 г. из шести стран, претендующих на вступление в Евросоюз, лишь в двух, Македонии и Черногории, более 50% положительно оценивают участие в европейском общем рынке. В Турции эта цифра порождена десятилетиями неудачных попыток присоединения к единой Европе. В Сербии – реакцией значительной части общества на поддержку ЕС сил, разрушивших Югославию. В Исландии – реакцией на жесткую посадку 2008 г. и т. д. На постсоветском пространстве только в Азербайджане оценки ТС и ЕЭП оказались смещены в отрицательную часть шкалы – 53% не желают присоединения своей страны к ТС и ЕЭП, и 37% хотели бы этого. Это следствие карабахского синдрома. В остальных странах сторонников экономической интеграции оказалось заметно больше, причем в некоторых случаях их доля составляет три четверти населения и более (Киргизия – 72%, Таджикистан –75%, Узбекистан – 77%).

ПРИЧИНЫ ЕВРАЗОСКЕПТИЦИЗМА

Не претендуя на полноту списка, кратко перечислим несколько возможных причин евразоскептицизма (их более детальный анализ выходит за пределы данной статьи).

Во-первых, на уровне общественного сознания все чаще звучит вопрос: "А что конкретно мне дал Таможенный союз?". Отношение к евразийской интеграции становится более приземленным. И если для рядовой белорусской семьи на этот вопрос ответить несложно ("взгляните на свой счет за коммунальные услуги"), для казахстанской или российской семьи ответ на этот вопрос не может быть столь однозначным.

Во-вторых, средних и малых национальных производителей, прежде всего в Казахстане, раздражает усиление позиций российских компаний на общем рынке.

В-третьих, на уровне правительств и крупного бизнеса особое недовольство вызывает обилие нетарифных барьеров, защищающих российский рынок, и нереализованность на практике принципа равного доступа к трубопроводной и железнодорожной инфраструктуре РФ. Присутствуют и опасения по поводу грядущего равного доступа к госзакупкам. Российских предпринимателей не устраивают нетарифные барьеры Белоруссии и Казахстана, но, в силу несопоставимых размеров и значимости рынков, это недовольство не столь очевидно артикулируется.

В-четвертых, вне зависимости от реальных успехов и неудач в экономическом объединении с асимметрией участников (ТС, Меркосур, НАФТА) неизбежны периодические волны отрицательных эмоций относительно доминирующей экономики. Даже на фоне реальных успехов всплесков негатива, направленного против России, на которую приходится 75% населения и более 85% ВВП "тройки", не избежать. В Таможенном союзе все усугубляется широко распространенными опасениями возврата к советскому прошлому.

ПРОФИЛАКТИКА ЕВРАЗОСКЕПТИЦИЗМА

Можно смело утверждать, что в настоящее время нет оснований для панического восприятия евразоскептицизма. В целом общественные оценки состояния и перспектив взаимной кооперации и интеграции стран региона преимущественно положительные. Вместе с тем, относительно позитивная "амбулаторная карта" евразийского интеграционного проекта не дает поводов для самоуспокоения. Так, одной из проблем в данном контексте видится все еще низкий уровень осведомленности о реалиях и возможностях евразийской интеграции как со стороны населения, так и со стороны бизнес-сообщества.

В этой связи желательна активная работа на пространстве формируемого ЕАЭС по информационному продвижению процессов интеграции. В отсутствие превентивных информационных мер множество негативных образов и клише довольно легко прирастают к евразийскому проекту и успешно используются силами, препятствующими интеграции. Чего только стоят такие слоганы, как "Таежный союз" или "Евразийский союз = Советский Союз 2.0". Вместе с тем идеология евразийской интеграции заключается в прагматическом ожидании экономических выгод на основе равноправия и уважения суверенитета участников. Позитивный сдвиг в восприятии этого объединения возможен лишь через мощную долговременную и системную работу всей информационной инфраструктуры евразийского экономического пространства. Важно решить проблему элементарного незнания того, что такое ТС и ЕЭП, как работает ЕЭК и в чем смысл создания ЕАЭС.

Европейский союз в этом отношении более чем успешен. Он уделяет много внимания позиционированию на мировой арене. Для продвижения европейских экономических интересов имеется множество инструментов. Мощный информационный компонент, функционирующий на основе грантовых конкурсов, есть и у "Восточного партнерства".

Интеграционный PR евразийского проекта необходим для повышения его привлекательности как внутри, так и за пределами объединения. Партнеры по евразийской интеграции стоят в начале этого пути. В России примерами могут служить Фонд поддержки публичной дипломатии им. А.М. Горчакова и Российский совет по международным делам. Но этого, конечно, мало. Основным каналом системной работы должны стать СМИ. При этом важно не подменять информационную работу пропагандой, на которую у граждан постсоветских государств устойчивая аллергия. Очевидно, что у гигантского по масштабу евразийского проекта есть слабые места. Возникают и ситуации с краткосрочным негативом, на который нужно идти, чтобы добиться долгосрочных позитивных эффектов. Умалчивать о них – контрпродуктивно.

Скептицизм – нормальный этап в развитии интеграции. И он станет постоянным спутником евразийского проекта. Периодический мониторинг общественного мнения высветит "болевые точки", по которым нужно работать. В краткосрочном плане особую значимость имеет информационное позиционирование, системная профилактика евразоскептицизма в форме серьезного и взвешенного диалога с обществом и бизнесом. Ну а в долгосрочном плане интеграция окажется успешной, если будет работать на благо граждан. Это требует проведения последовательной политики, нацеленной на подтягивание не только доходов, но и производительности, и нахождение для членов союза перспективных ниш в международном разделении труда.

Так или иначе, повторимся, к евразоскептицизму придется привыкнуть. Он с нами всерьез и надолго.

Е.Ю. Винокуров – доктор экономических наук, директор Центра интеграционных исследований Евразийского банка развития.

Источник: "Интеграционный барометр".

Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2014 > № 1049175 Евгений Винокуров


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 апреля 2013 > № 886296 Евгений Винокуров

Прагматическое евразийство

Е.Ю. Винокуров – доктор экономических наук, директор Центра интеграционных исследований Евразийского банка развития.

Резюме: Интеграция не должна замыкаться в себе или быть направленной на воссоздание единства постсоветского пространства в том или ином виде. Естественным продолжением станет евразийская континентальная интеграция.

Данная статья систематизирует и защищает прагматичный взгляд на евразийскую интеграцию. Он основан на понимании того, что интеграция – не цель, а инструмент решения насущных проблем вовлеченных государств, главной из которых является модернизация экономик.

Прагматическое евразийство направлено на обеспечение «интеграции снизу» – свободного перемещения товаров, услуг, труда и капитала, что служит гарантией долгосрочной устойчивости и успешности интеграционного проекта. Оно является идеологией открытого регионализма, не замыкающегося в себе и основанного на понимании необходимости объединения с партнерами по континенту – как на Западе, так и на Востоке.

Прагматизм в политике не исключает ценностного содержания. Евразийство – это идеология. Речь идет о ее конкретном наполнении, о технократическом подходе к политическому и управленческому процессам, о приоритете экономической составляющей и о необходимости серьезного подхода к расчету баланса долгосрочных выгод и потерь.

Интеграция – не самоцель

Интеграционные процессы могут иметь не только положительные, но и отрицательные экономические результаты. Например, специалистам прекрасно известно, что они ведут как к «созданию торговли», так и к «сокращению торговли» или «сокращению благосостояния». Последнее явление имеет место, когда при образовании зоны свободной торговли или Таможенного союза потребление сдвигается от внешнего производителя с более низкой себестоимостью к внутреннему производителю с более высокой себестоимостью. Соответственно, общее благосостояние снижается (математика здесь, конечно, сложная и должна учитывать влияние на занятость, долгосрочные цели промышленной политики, вопросы безопасности и т.д.). Так или иначе, но положительные эффекты интеграции отнюдь не являются таковыми априори. Весь процесс необходимо просчитывать.

Интеграция – не цель сама по себе, а инструмент достижения целей. В области экономического развития такой целью ЕЭП и СНГ является модернизация: более выгодное место в международном разделении труда, уход от нефтегазовой зависимости, наращивание промышленной мощи на основе кооперации. Этой цели подчинено научно-техническое и во многом образовательное сотрудничество. В социальной сфере главная цель интеграции – достижение прочного межнационального и межрелигиозного мира, комфортная среда для поддержания родственных связей между гражданами вовлеченных стран.

В исторической перспективе текущие цены на нефть (110 долл. за баррель Брент на момент написания статьи) нельзя не признать аномально высокими. На таком уровне они не останутся вечно. Поэтому строить долгосрочную экономическую политику, рассчитывая на постоянную благосклонность внешней конъюнктуры, по меньшей мере безответственно. В планировании необходимо исходить как минимум из возможности падения цен на нефть на длительный период времени.

Постсоветские экономики можно условно разделить на три группы. Страны – поставщики энергоносителей: Россия, Казахстан, Азербайджан, Туркменистан. Относительно небольшие экономики Армении, Молдовы, Киргизии, Таджикистана, являющиеся крупными экспортерами трудовых ресурсов. Экономики Белоруссии, Узбекистана и Украины, отличающиеся значительной долей продукции с относительно высокой степенью переработки в экспорте. Экономический кризис охватит все без исключения государства евразийской интеграции через первичные и вторичные каналы влияния. В первую очередь удару подвергнутся нефтеэкспортеры, Россия и Казахстан, через снижение экспортных доходов и затруднение доступа к внешнему финансированию, важного для банковской системы и реального сектора. На странах – экспортерах трудовых ресурсов негативно скажется сокращение финансовых поступлений от трудовых мигрантов, работающих в России и Казахстане. Страны третьей группы пострадают как от снижения внешнего спроса, так и от запретительно высокой цены внешних заимствований.

Падение нефтяных цен может привести и к дестабилизации в ведущих странах региона, в результате в лучшем случае им будет не до интеграции. Не возобладает ли протекционизм в условиях кризиса и удастся ли купировать его в рамках Таможенного союза? Удастся ли удержать достигнутый уровень интеграции без системы трансфертов между более и менее преуспевающими участниками? Ведь в условиях резкого сокращения экспортной выручки и экономической активности средств на внешнюю помощь хватать не будет. Кроме того, такие трансферты будут крайне непопулярными политически.

Применительно к евразийской интеграции вопрос имеет форму условного стресс-теста: устоит ли она при цене в 80 долл. за баррель в течение длительного времени? При 60? При 40?

Ясно одно. Долгосрочную устойчивость интеграционных процессов обеспечит только живая и успешная «интеграция снизу» – взаимовыгодные потоки товаров, услуг, труда и капитала. Важнейшим фактором устойчивости могут стать трансграничные компании и холдинги, имеющие взаимосвязанные активы в ряде стран будущего Евразийского союза. Такие проекты зачастую весьма проблематичны (посмотрите на периодические франко-немецкие склоки в EADS), но они формируют скелет экономической интеграции, которая в состоянии пережить кризис.

Ресурсной предпосылкой экономического роста является не приобщение к новым технологиям как таковое, а технологическое лидерство, хотя бы в некоторых направлениях. Если страна не нашла таких ниш, она вынуждена идти в арьергарде овладения новыми технологиями и довольствоваться меньшим объемом добавленной стоимости. Объединение рынков, ресурсов и активов имеет два преимущества. Во-первых, более емкий внутренний рынок создает благоприятные условия для достижения экономии масштаба. Во-вторых, тесные связи в рамках технологических цепочек дают необходимую устойчивость и больший объем ресурсов.

Объективные потребности экономического развития ЕЭП требуют повышения роли промышленного комплекса в хозяйственных системах государств – членов объединения. Стоит задача возрождения промышленности как локомотива экономики. Соответствующая политика должна учитывать потребности стран-участниц, а также потенциал экспорта. Имеется в виду не традиционная промышленная политика в духе индикативного планирования, а стимулирование развития, поддержание конкуренции и обеспечение привлекательных для бизнеса правил игры.

В настоящее время впервые за 20 лет складываются благоприятные предпосылки для формирования целостной согласованной программы долгосрочного экономического развития стран ЕЭП, повышения глобальной конкурентоспособности их национальных экономик и ЕЭП в целом. При этом речь должна идти о связке «единая торговая политика + координация промышленной политики + координация научно-технологической политики» стран-участниц.

Трансграничные компании и холдинги

Взаимные инвестиции в целом и трансграничные компании и холдинги в частности могут стать одним из ключевых факторов устойчивости и успеха евразийской интеграции.

Целесообразно стимулирование кооперации и слияний/поглощений с консолидированным выходом производителей ЕЭП на мировой рынок. Транснациональные компании или холдинги возникают в тех областях, где у государств-участников есть реальные возможности стать мировым лидером, а объединение потенциала нескольких стран должно этому способствовать. При создании ТНК, как правило, речь идет о технологически продвинутых секторах. Соответственно, формирование ТНК становится инструментом технологического сближения и модернизации. В ряде случаев замыкаются разорванные цепочки (там, где это экономически оправданно).

Создавать ТНК имеет смысл там, где уже существуют сравнительные и/или конкурентные преимущества или серьезный потенциал таковых. Подобных отраслей или секторов вне нефтегазового сектора – по сути, прорывных точек – на всем постсоветском пространстве около 10–12 (конкретный список может быть предметом споров), но это уже немало. В их число, вероятно, входят черная и цветная металлургия, коксохимия, удобрения, энергетическое машиностроение, железнодорожное машиностроение, тяжелое автомобилестроение, авиастроение, вертолетостроение, космическая отрасль, АПК (особенно зерновые культуры). Создание «евразийских лидеров» требует поддержки в тех прорывных отраслях, где структура глобального рынка не допускает формирования таких лидеров без участия государства.

Pадачи должны ставиться амбициозные. Например, российско-украинский вертолетный холдинг – глубокая модернизация, новые ниши и повышение доли на мировом рынке с 17% до 30% к 2030 году. Или казахстанско-российский атомно-энергетический холдинг – быть представленным во всех звеньях ядерно-топливного цикла, обогнать «Ареву», «Камеко» и «Тошибу», стать комплексным поставщиком товаров и услуг ядерно-топливного цикла № 1 на мировом рынке к 2030 году. Под высокую планку формируется программа действий и господдержки – меры защиты рынка, докапитализация, фондирование, финансирование НИОКР и (возможно, главное) профессионального образования.

Принцип субсидиарности

Принцип субсидиарности, лежащий в основе американского федерализма и европейского объединения, применим и к интеграции евразийской. Сильно упрощая, его можно сформулировать следующим образом: «Если нет жесткой необходимости что-то делать на наднациональном уровне, лучше не делай».

Согласно данному принципу задачи решаются на том максимально низком уровне, где их решение возможно и эффективно. Таким же образом распределяются полномочия и финансовые ресурсы. Политические решения также должны приниматься на уровне, как можно более близком к населению.

В соответствии с принципом субсидиарности на наднациональный «этаж» должны подниматься только те задачи, решение которых именно там либо необходимо (например, единая внешнеторговая политика и единое техническое регулирование в рамках общего рынка), либо существенно более эффективно и выгодно. Таким образом, реализация принципа субсидиарности становится частью общего прагматического подхода к интеграционному строительству.

Значимость социально-культурной интеграции

Социально-культурные аспекты интеграции по своему долгосрочному значению по меньшей мере сравнимы с экономическими достижениями. Они включают семейные связи, постоянную и временную миграцию, образовательные связи, туризм, обмен культурным контентом и многое другое. Интеграция укрепляет межнациональный и межрелигиозный мир, причем не только в международных отношениях, но и внутри вовлеченных государств.

Эффекты социальной интеграции во многом нематериальны и сложно поддаются расчетам, но их значимость сложно переоценить. Так, например, недавнее введение авиарейса Астана–Омск может оказаться для жителей Омской и Акмолинской областей важнее, чем абстрактный рост торговых потоков. Раньше приходилось 11 часов ехать на поезде, а теперь этот путь занимает чуть больше часа. Такие шаги облегчают торговое, инвестиционное взаимодействие, общение родственников, туризм, образовательный обмен.

Колоссальную объединительную роль играет русский язык. Меры, направленные на его сохранение как средства межнационального общения, высокорентабельны. Сеть Пушкинских институтов – хорошая инвестиция в будущее. Связи в области образования – от обменов школьников, студентов, аспирантов и преподавателей до гармонизации учебных программ и взаимного признания дипломов – ключевой момент долгосрочного интеграционного строительства. Программу массового образовательного обмена, сравнимого, например, с европейским «Эразмус Мундус», можно было бы назвать именем Чокана Валиханова – казахского исследователя и просветителя, получившего образование в Омске. Речь идет о системе грантов, полностью или частично покрывающих расходы на обучение за рубежом в течение одного-двух семестров. Главное – добиться реальной массовости программы, охвата десятков тысяч студентов ежегодно.

Открытый регионализм

Прагматическое евразийство должно учитывать и затраты, и выгоды интеграционного строительства. При этом составляющие обеих сторон баланса понимаются широко, а долгосрочность проекта позволяет учитывать многочисленные эффекты не обязательно экономического характера. Значит ли это, однако, что евразийская интеграция – сугубо «бухгалтерский» процесс? Вряд ли. Даже если дискуссию о будущем евразийской интеграции сознательно и направленно вести в прагматическом и технократическом ключе, идеологический аспект сохраняется. Да, евразийство – это идеология. Вопрос в том, какой идеологией оно является.

Нередко евразийство воспринимается в качестве альтернативы как минимум европейской ориентации России и постсоветских государств, а как максимум – синоним «особого пути», по которому должна идти Россия. Идеи евразийства появились в 1920-х гг., хотя их корни можно увидеть еще в поиске самоопределения российских интеллектуалов XIX века. У евразийской идеологии была трудная судьба, ведь зарождалась она в среде русских эмигрантов – несчастных, страдающих людей, привыкших к величию своей родины, оторванных от нее и наблюдающих ее агонию. И в наше время становление евразийства осложняется как реальной, так и надуманной ностальгией по советскому прошлому.

В России, Казахстане и других государствах СНГ термины «Евразия» и «евразийство» звучат очень часто. Обычно они используются как синоним постсоветского пространства. В России также нередко встречается их употребление в качестве антизападной идеологии, подчеркивающей исключительность российского пути (в Казахстане такого феномена нет). Этим подходам есть определенные альтернативы. Евразия может рассматриваться как пространство для взаимодействия широкого круга стран в Европе и Азии. Россия, Казахстан и СНГ в целом в наибольшей степени выигрывают от континентального формата интеграции.

Полезно разграничить две «евразийские интеграции». Во-первых, резко активизировавшиеся в последние годы объединительные процессы на постсоветском пространстве. Во-вторых, процессы сближения в масштабах континента, ставшие реальностью в последние десятилетия. Под континентальной евразийской интеграцией мы понимаем качественный рост экономических, политических и социальных связей между регионами евразийского суперконтинента – Европой, Северной и Центральной Евразией, Восточной, Южной и Западной Азией.

В формировании конструктивной и продуктивной евразийской идеологии есть несколько центральных аспектов.

Во-первых, постсоветская евразийская интеграция должна быть сфокусирована на экономике. Связка ТС (общая таможенная территория) и ЕЭП (десятки соглашений, закладывающих основы единых правил игры в экономической жизни, то есть, по сути, евразийский общий рынок) обеспечивает здоровый фундамент. Такой фокус поможет усилить технократический элемент интеграции, подчинить интеграционные инструменты решению главной задачи – модернизации экономик и повышению их глобальной конкурентоспособности. К экономической интеграции органично примыкает социально-культурный блок вопросов. В то же время в развитии политических аспектов объединения целесообразен консервативный подход, основанный на принципе субсидиарности.

Во-вторых, крайне желательно, чтобы Россия не стала единственным локомотивом интеграции. «Евразия – не синоним России», это принципиальный момент. Несмотря на очевидную доминирующую роль России как крупнейшей экономики региона, евразийский проект – по крайней мере его политическое измерение – не может являться «российскоцентричным». Необходимы и другие активные игроки. В этом плане критично сохранение важной роли Казахстана.

В-третьих, евразийская интеграция не должна замыкаться в себе или быть направленной на воссоздание единства постсоветского пространства в том или ином виде. Безусловно, потенциал экономического и технологического сближения в постсоветском мире значителен, но не безграничен. Естественным продолжением станет евразийская континентальная интеграция.

Многочисленные выгоды можно извлечь из более глубокой экономической интеграции как на западном направлении (Евросоюз), так и на восточном (Китай, Южная Корея, Япония, Юго-Восточная Азия) и, в меньшей степени, на южном (Индия, Турция). Перспективными могут оказаться общий торговый режим, гармонизация технических стандартов, инфраструктура экспорта углеводородов, железнодорожный и автомобильный транзит, индустриализация транзита, наземные телекоммуникации, региональные и субрегиональные рынки электроэнергии, сотрудничество пограничных регионов, безвизовый режим с отдельными странами, образовательный обмен и многое другое.

Совокупность этих принципов направлена на становление открытого регионализма в Евразии, в котором постсоветские страны станут локомотивом, опорным элементом и главными бенефициарами. В рамках этой парадигмы возможен другой взгляд на ряд принципиальных вопросов интеграционного строительства, например, на роль Украины.

Украинский вопрос

Едва ли в каком-то другом вопросе присутствует столько клише и политизации, как в дискуссии о цивилизационном выборе Украины. К сожалению, эти разговоры, как правило, ведутся в терминах «либо – либо», в то время как в рамках континентальной интеграции возможен подход «и – и».

На постсоветском пространстве и в ЕС существует глубокое непонимание сути интеграционных проектов друг друга. В Европе и на Западе в целом характерно восприятие СНГ, а в последнее время и ЕЭП, как продуктов «российского империализма». Европейцам сложно понять глубину кооперационных связей, унаследованную от СССР, их жизненную значимость для модернизационного развития экономик России, Украины, Казахстана, Белоруссии. В мире нет прецедента подобного распада (может быть, распад Австро-Венгерской империи), хотя смоделировать его несложно: вообразите распад Евросоюза (не только валютной зоны, но и всего общего рынка). Теперь представьте все стимулы реинтеграции Европы в такой ситуации. Умножьте результат на три, потому что советская экономика была качественно более взаимосвязанной, чем экономика современного Евросоюза.

Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов и законы конкуренции: производственная кооперация в СНГ призвана обеспечить выход на экспортные рынки. Кто сказал, что глобальным конкурентам выгоден индустриальный прорыв евразийских партнеров?

Наиболее важный вопрос заключается в том, что европейская и постсоветская интеграции не должны рассматриваться как взаимоисключающие. Наоборот, регионализм СНГ – шаг на пути к интеграции с Евросоюзом. Таможенный союз Белоруссии, Казахстана и России может стать более эффективным и сильным партнером для ЕС, чем отдельные страны. При этом появились бы дополнительные стимулы для активизации диалога по поводу общей инфраструктуры и частичной адаптации европейских норм и стандартов.

В настоящее время Украину, расположенную между ЕС и Таможенным союзом, разрывает на части напряженная дискуссия о возможностях вступления либо в одно, либо в другое сообщество. Но давайте спросим себя: разве «европейский выбор» Украины исключает возможности интеграции с Россией и ее партнерами? Ведь европейский выбор России, ее стремление к экономическому, политическому и культурному сближению с Европой очевидны. Казахстан – также «европейская» страна: Евросоюз является ее крупнейшим торговым партнером (37,7% экспорта и 32,3% внешнеторгового оборота в 2010 г., по данным МВФ), казахстанские компании размещаются на Лондонской бирже, а студенты по правительственной программе «Болашак» едут учиться преимущественно в Европу. До 50% «болашакеров» прошли обучение в Европе по сравнению с 5% в Восточной и Юго-Восточной Азии (еще 28% приходится на США и 9% на Россию).

Оптимальное долгосрочное решение «украинского вопроса» может быть найдено именно в рамках экономической интеграции ЕС и ТС. Сильным ходом стало бы включение Украины в Таможенный союз с последующим подписанием соглашения о свободной торговле между постсоветским торговым блоком (с населением около 220 млн человек и ВВП порядка 2,2 трлн долл.) и Европейским союзом. При этом сценарии Украина достигла бы всех своих целей, обеспечив благоприятный режим отношений с Россией и другими партнерами в Северной и Центральной Евразии и укрепив собственный европейский выбор. Такое соглашение служило бы универсальной основой для сближения законодательств и в конечном итоге введения безвизового режима. Еще один вариант – заключение соглашения (или соглашений) о глубокой и всеобъемлющей свободной торговле (DCFTA) в треугольнике ЕС–Украина–ТС. Подобное договоренности, безусловно, должны включать не только вопросы торговли, но и свободного движения людей и капитала, постепенной унификации технических стандартов, интеграции инфраструктуры.

Так или иначе, оптимальное решение включенности Украины в «большую Евразию» объективно возможно только при участии Европейского союза и Таможенного союза. Евросоюз принципиально не отвергает возможность взаимодействия с экономическими блоками: так, в 2010 г. были возобновлены переговоры о свободной торговле с МЕРКОСУРом. Также следует принять во внимание очень скромные результаты нынешней политики «Восточного соседства» ЕС.

Программа евразийского партнерства: гибкость и многообразие инструментов

Евразия не замыкается постсоветским пространством, а его границы нельзя считать раз и навсегда заданными советским прошлым. Если в некоторых аспектах постсоветское пространство действительно может оказаться оптимальным регионом для интеграции, то в иных более эффективными будут другие сочетания стран.

Новые реалии требуют и новых инструментов конструктивного сотрудничества с соседями-партнерами как по СНГ, так и по евразийскому континенту. Для кооперации на многосторонней основе возможно создание программы ЕЭП и будущего Евразийского экономического союза с рабочим названием «Евразийское партнерство». В рамках этой структуры предусматривается как двустороннее, так и многостороннее взаимодействие. Акцент, однако, должен быть на двусторонних договоренностях, учитывающих специфику конкретного партнера. Сотрудничество может быть структурировано не только через договоры, но и через совместные планы действий (как в Европейской политике соседства) и участие в совместных программах.

Целью программы «Евразийское партнерство» станет обеспечение глубокой торгово-экономической кооперации между странами Северной и Центральной Евразии и в дальнейшем с другими стратегическими евразийскими партнерами без обязательной перспективы членства в ЕЭП. При этом можно использовать формат, схожий с Евро-Средиземноморским партнерством, т.е. можно взаимодействовать со страной-партнером как в движении к членству в ЕЭП, так и на пути к максимально близкому сотрудничеству. «Евразийское партнерство» могло бы стать фундаментальной основой для взаимодействия различных стран и ЕЭП с учетом интересов всех сторон.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 апреля 2013 > № 886296 Евгений Винокуров


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter