Всего новостей: 2321896, выбрано 3 за 0.004 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Виноградов Михаил в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
Виноградов Михаил в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 28 мая 2013 > № 885392 Михаил Виноградов

2012 год – переходный или переломный?

Ни власть, ни оппозиция не оказались в числе бенефициаров

Резюме: Возвращение к ручному управлению российской политикой влечет за собой снижение числа заинтересованных, которые готовы идти до конца в отстаивании незыблемости режима.

Когда российские эксперты и массмедиа подводили внутриполитические итоги 2012 г., основной смысл оценок сводился к нехитрому выводу: наконец-то этот странный и крайне противоречивый год закончился, хорошо бы скорее о нем забыть и дождаться от 2013 г. чего-то совсем нового.

Впрочем, общего мнения по поводу прогноза на 2013-й не было. Чаще всего фигурируют три сценария. Согласно первому, власть продолжит мстить за унижения со стороны протестного движения. По другой версии, наоборот, можно ожидать дальнейшей деградации существующего политического режима, нарастания конфликта в отношениях населения и власти, ослабления сложившегося строя. Наконец, немало и тех, кто предрекает: Россию ждет очередной скучный год, когда откровенно слабые действия власти и оппозиции не позволят им обескровить друг друга, а политика будет по-прежнему делаться за кулисами и определяться борьбой лоббистских групп за финансовые и имущественные ресурсы.

Однако, как бы ни хотелось многим поскорее забыть «странный» двенадцатый год, он вряд ли быстро уйдет в историю. Ведь, по сути, он стал первым серьезным «стресс-тестом» для политической системы, построенной в «нулевое» десятилетие. Тестом, итоги которого еще предстоит обсчитывать и анализировать.

ВОСЬМИДЕСЯТАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

В России, где элита не склонна искать параллели с происходящим за рубежом, да и вообще мало информирована о процессах в других относительно сопоставимых странах (Украина, Азербайджан, Румыния, Венесуэла, Пакистан, Мьянма и т.п.), аналогии принято искать в прошлых эпохах.

В 2012 г. и сторонникам, и противникам власти на память чаще всего приходили события конца 80-х – начала 90-х гг. XX века. Если не в связи с курсом на перестройку (хотя совпадения несостоявшейся «медведевской оттепели» и состоявшейся горбачёвской часто напрашивались), то в связи с ростом общественной активности. Другое дело, что в силу отсутствия национального консенсуса относительно тех или иных событий собственной истории обращение к одним и тем же аналогиям порой приводит к противоположным выводам. Перечисляя варианты, распространенные в элитах, необходимо оговориться: описанные подходы (кроме первого) довольно редко становились руководством к действию, а их носители не слишком охотно обнародовали собственное видение будущего.

«Гэкачепистский» подход. Главная ошибка конца 80-х – «дали слабину», уступили внутреннему и внешнему «врагу», в итоге сдали власть. Извлекая уроки из прошлого, следует демонстрировать твердость, жесткость, не пытаться понравиться западным партнерам – и тогда все получится.

«Восьмидесятнический» подход (более характерен для тех, кто во время прошлой перестройки жил в Москве и – заметно реже – в Ленинграде). Общественная активность является индикатором неблагополучия, и если игнорировать ее природу, можно потерять все. Немаловажно, что раздел между «гэкачепистским» и «восьмидесятническим» подходами проходит не в рамках устоявшегося условного деления на «реформаторов» и «ретроградов». В каждой из этих (во многом виртуальных) групп есть свои «восьмидесятники» и «гэкачеписты», они присутствуют и в силовых структурах, и в правительстве, и в «Единой России», и в парламенте. Просто у нас не было случая убедиться в том, кто из них многочисленнее и сильнее – представители элит в большей степени были вынуждены заниматься карьерным выживанием, реагируя на вызовы, которые бросала власть.

Сакральный подход. Государство всесильно, а Владимир Путин не утратил политической инициативы и все равно додавит ситуацию в свою пользу – поэтому нужно адаптироваться к формируемой реальности и в ее рамках по возможности реализовывать собственные представления о прекрасном. Эта группа чаще всего рационализирует свою точку зрения тезисом о том, что «оппозиция еще хуже», или гипертрофированными представлениями о заинтересованности «мировой закулисы» в дестабилизации политического режима в России.

Системоцентричный подход. Главным риском является слом «системы» как таковой. Речь идет не столько о существующих номинальных политических институтах, сколько о реальной системе управленческих и финансовых решений: ее ослабление породит катастрофическое нарушение сложившихся балансов, «войну всех со всеми», тотальный передел сфер влияния и собственности, криминализацию и погружение в хаос. Значительная часть носителей этого подхода в кулуарах высказывала озабоченность тем, что представший в 2012 г. «Путин 2.0» теряет представление о самоценности сохранения существующей системы и даже расшатывает ее в угоду достижению тактических результатов.

Фаталистический подход. Охотно допускается предстоящий демонтаж политической системы – «сначала в результате революции к власти придет Навальный, потом верх одержат какие-нибудь генералы или националисты, и ослабленная власть будет переходить из рук в руки». В то же время до тех пор, пока нынешний политический режим силен и относительно эффективен, нет смысла участвовать в его демонтаже – просто нужно уметь адаптироваться к тем реалиям, которые будут возникать.

В рядах оппозиции водоразделом тоже чаще всего становится отношение к истории. Для одних 80-е гг. XX века – очевидное руководство к действию и индикатор достижимости успеха. Для других – абстракция, которую они не застали в силу возраста, не прочувствовали в силу биографии или не смогли использовать в своих целях ввиду низкой собственной конкурентоспособности. Соответственно, первые интуитивно верят в растущую силу протеста. 2012 г. они сравнивают с 1990-м (когда, несмотря на формальное укрепление позиций «демократов», ощущалась постепенная утрата ими инициатив), за которым неизбежно последует свой 1991-й. Им ближе хармсовская фраза о том, что «жизнь победила смерть неизвестным науке способом». Внутренне они не слишком готовы задумываться над путями достижения победы, а сосредоточены на размышлениях о том, как не растранжирить ее плоды. «Скептики», наоборот, не склонны к историческим аналогиям либо осознают их уязвимость. Они подвержены колебаниям и депрессиям, вслед за сторонниками власти рассуждают о разногласиях внутри оппозиции, «сливе протеста» и собственном бессилии в том духе, что «рано или поздно все устроится более или менее плохо». Во второй половине 2012 г. именно эти настроения доминировали в оппозиционных рядах.

Все это сформировало парадоксальную ситуацию. Так или иначе, большая часть политических игроков воспринимала отношения власти и протестующих жителей Москвы как ключевую интригу. Однако, поскольку для значительной части правящего класса крах советской эпохи по разным причинам вызвал психологическую травму (в некоторых случаях фантомную), элита была склонна к завышенной оценке потенциала и перспектив протеста. В свою очередь, фронтмены и рядовые участники оппозиционного движения, наоборот, скорее недооценивали возможную результативность собственных действий.

Таков фон, на котором разворачивались события политической жизни 2012 года. Нет оснований ожидать, что он принципиально изменится в ближайшие месяцы.

ЗАГАДКА ПУТИНСКОГО ПРОЕКТА

Во время избирательной кампании Владимира Путина его предвыборный штаб попытался заявить о появлении «Путина 2.0» – то есть, по аналогии с компьютерными программами, о формировании более современного и отвечающего ожиданиям и запросам «продвинутых» потребителей образа президента. Этот термин эксперты признали малоудачным: по мнению многих критиков, российский президент остается «человеком XX века» с внутренней установкой на служение родине-государству, специфическими представлениями о современных методах конкурентной борьбы и границах допустимого в диалоге с оппонентами. Однако, хотя «омоложения» образа Путина не произошло, он вернулся на пост главы государства заметно изменившимся. Пока сложно сказать, в какой степени реакционный тренд 2012 г. стал проявлением готовности Путина «отомстить» за «болотное унижение» и четырехлетку Медведева, а в какой является сугубо технологическим приемом. Подобно Горбачёву, который в конце 80-х гг. не давал внятного сигнала о том, на чьей он стороне, Путин не торопился с четкими выводами. Не препятствуя «гэкачепистскому» подходу и будучи драйвером многих наиболее спорных идей, он в то же время сохраняет относительно сбалансированную риторику – что проявилось, например, в Послании Федеральному собранию 2012 года.

Любопытна и проявившаяся у Путина особая тактика по отношению к протесту. Если политические структуры федеральной власти в целом рассчитывают на снижение протеста, то в действиях силовиков можно проследить провоцирование массовости выступлений через формирование резонансных поводов для оппозиционной мобилизации. Можно вспомнить резкие выпады в адрес «бандерлогов» в декабре 2011 г., обыски у Алексея Навального и Ксении Собчак накануне акции 12 июня, продвижение «антисиротского» закона и т.п. Реконструируя такую тактику, можно допустить, что побуждение к пику протестов является технологическим приемом, призванным продемонстрировать, что даже на максимуме активности оппозиция не в состоянии добиться своих целей и выработать эффективную стратегию, став полноправным участником политического процесса.

Главный же вопрос, связанный с Путиным, состоит в следующем: появился ли у него новый мощный и целостный проект, который президент намерен последовательно реализовать. В пользу предположений о таком проекте говорят попытки ужесточения административного контроля над элитами, рост опасений президента в связи с ухудшением международной конъюнктуры по отношению к России, более активная разработка идеологических конструкций обеспечения лояльности граждан (сменявшие друг друга «страх перед переменами», «православие», «патриотизм»). Если такой проект в представлении Путина более или менее оформился, действия власти могут стать более адресными и цельными. Отдельные кирпичики «проекта» будут дорабатываться, но на какое-то время это закрепит за Владимиром Путиным инициативу и позволит приостановить нарастающий «моральный износ» системы.

Более того, апробированный на внутренней политике стиль игры на обострение, предусматривающий искусственное создание проблемных ситуаций с получением дивидендов в результате их разрешения, может более активно использоваться и во внешней политике. Нехватка дипломатических рычагов воздействия на страны G8 может компенсироваться усилением давления на государства постсоветского пространства. Впрочем, это способно вызвать сопротивление не только со стороны традиционно фрондирующих Украины, Белоруссии или Туркмении. Как показывают недавние резко критические выступления Нурсултана Назарбаева в отношении проектов «восстановления» СССР, предел лояльности Казахстана также небезграничен.

Однако даже в случае наличия (пока совсем не гарантированного) «большой идеи» на повестке дня будет несколько вопросов. В их числе:

• Общая жизнеспособность нового путинского проекта, его соразмерность существующим вызовам в экономике и политике – на фоне неоднозначного зарубежного опыта «опоры на собственные силы» в условиях глобализации.

• Соответствие «проекта» ожиданиям граждан, испытывающим очередной приступ социального пессимизма и рассуждающим в логике «Никаких перемен не хотим, но жить так больше не можем».

• Способность сломить тотальный пессимизм действующей элиты, испытывающей дефицит не только инструментов реального повышения конкурентоспособности, но даже минимальной веры в принципиальную возможность позитивных изменений хотя бы в отдельных сферах (создание современной науки, преодоление деградации здравоохранения, ограничение коррупции и т.п.). Без изменения ситуации в этом вопросе всегда будет существовать риск того, что элита станет воспринимать возвращение Путина на президентский пост не как свидетельство укрепления системы, а как его самую большую личную ошибку.

• Сомнения в принципиальной изменяемости существующей системы. Экономические реформы малореализуемы из-за паралича правительства и патерналистского запроса общества. Серьезная антикоррупционная борьба чревата внутриэлитной дестабилизацией (а «опричники», готовые сменить действующий истеблишмент, пока отсутствуют). Консервативные идеи или апелляция к Русской православной церкви не показали особой эффективности и превратились в карикатуры на самих себя.

• Отсутствие иммунитета против саморазрушительных инициатив, способных снизить лояльность аполитичной части граждан. Попытки государства выступить в роли борца с пороками через ограничения в потреблении табака, алкоголя, запрет игорного бизнеса, цензуру в интернете затрагивают интересы широких слоев, отнюдь не ожидающих от власти подобных шагов.

• Неочевидность наличия консенсуса относительно жизнеспособности предлагаемого проекта.

Но, возможно, главным риском для судьбы «проекта» будет его уязвимость перед случайными факторами. Зависимость экономики от ситуации на мировых рынках по-прежнему велика – что немаловажно на фоне сокращения (возможно, необратимого) выручки от экспорта газа. Возвращение к ручному управлению политикой в 2012 г. влечет за собой постепенное снижение числа заинтересованных, которые готовы искренне и активно идти до конца в отстаивании незыблемости существующего режима. А активное вовлечение правоохранительных органов в политическую борьбу снижает роль законодательных рычагов как одного из институтов саморегулирования общества и не позволяет в кризисных ситуациях использовать репутацию равноудаленности ранее авторитетных институтов – таких как суды или церковь. При этом качество выполнения репрессивных приказов на низовом уровне не может быть гарантировано в полной мере в силу слабой управленческой дисциплины и возможных проблем с лояльностью исполнителей.

ВОСХОД И ЗАКАТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ РЕФОРМЫ

В момент старта протестов власть колебалась между описанными «гэкачепистским» и «восьмидесятническим» сценариями. На этом стыке в декабре 2011 г. был предъявлен проект политической реформы. Не будучи прямо ориентирован на выполнение требований протестующих (с которыми идеи реформы пересекались весьма отдаленно), этот шаг был призван решить несколько задач: снизить градус давления на власть через реанимацию ожиданий ее возможных либеральных шагов, предотвратить раскол правящего класса и по возможности стимулировать размежевание среди протестующих.

Первые две задачи так или иначе были решены.

Требования митингующих (отмена итогов выборов, отставка Чурова) формально были проигнорированы, но в целом появилось ощущение, что возможность досрочных выборов в Госдуму Кремль готов рассматривать хотя бы в качестве резервного варианта. Не случайно два из трех ключевых шагов политреформы касались нижней палаты – регистрация малых партий и смена порядка формирования парламента. А экстренная реанимация проекта «Михаил Прохоров» породила фантомные ожидания альтернативы. Впрочем, реальные изменения носили косметический характер, отражая расхожий тезис о готовности руководства обсуждать с оппозицией любой вопрос, кроме вопроса о власти.

Что же касается раскола элит, то Кремль и Белый дом неожиданно извлекли уроки из прошлых кризисов (в том числе того же самого «парада суверенитетов» конца 1980-х). Идея возвращения губернаторских выборов позволила не допустить срастания протестных настроений в регионах с активностью местных властей. Последним был предложен «пряник» через поддержку популярной идеи выборов. Действующие губернаторы (по крайней мере наиболее сильные из них) получали возможность укрепить свой статус. Их оппоненты – рассчитывать на то, что к власти можно будет прийти через выборы при нынешнем политическом режиме, а не через поддержку оппозиции и смену власти на федеральном уровне.

Если в декабре 2011 г. акции протеста прошли в 50 крупнейших городах России (включая северокавказские республики), то затем выступления в регионах сошли на нет. Московские оппозиционеры дали убедить себя в отсутствии на местах серьезной поддержки, а региональные элиты начали готовиться к выборам в своих территориях – как потом выяснилось, нередко безосновательно. Когда страсти несколько улеглись, обещанные свободы оказались серьезно секвестированы. С 15 декабря (обнародование идеи о возвращении выборов) по 1 июня 2012 г. (вступление в действие новой схемы) были приняты кадровые решения по 23 из 83 глав субъектов федерации. Это отложило проведение выборов там на пять лет – в том числе в 13, где очередные выборы должны были состояться в 2012 году. В результате осенью 2012 г. голосование прошло только в пяти (вместо 17, как было бы в случае перехода к выборам в момент обнародования политреформы) регионах. В большинстве из них шансы действующих глав изначально выглядели предпочтительными. Там, где интрига все же обозначилась (Рязанская, Брянская области), многие эксперты связывали ее не столько с активностью оппозиции, сколько с разбирательствами близких к президенту финансово-политических кланов. Впрочем, их попытки побороться за пост губернатора также оказались пресечены, и во всех пяти регионах посты сохранили действующие руководители.

На федеральном уровне для цементирования истеблишмента использовалась иная стратегия. Если в регионах демонстрировалась готовность усилить политическую субъектность местных руководителей, то представители центральной власти, наоборот, вынуждены были смириться с резким снижением своего статуса.

Основными шагами в этом направлении стали:

• Формирование заведомо слабого правительства Дмитрия Медведева (с возможностью периодического муссирования темы замены премьера или нагнетания ожиданий формирования некоего «параллельного» правительства внутри администрации президента). Любопытно, что в феврале 2012 г. на предвыборной встрече с группой российских политологов Путин говорил о своих симпатиях к американской политической системе – причем не только в части двухпартийности, но и в отношении оперативного руководства президентом деятельностью правительства.

• Дальнейшее «подвешивание» «Единой России» в связи с перспективой переноса акцента на Общероссийский народный фронт.

• Несбывшиеся надежды на повышение статуса парламента. Вместо этого подчеркивалась сугубо техническая роль депутатов по обеспечению принятия значимых для администрации президента решений (в терминологии критиков – «взбесившийся принтер»). А на исходе года законодатели оказались принуждены к почти единогласному голосованию за законопроекты, несущие в себе очевидные репутационные риски для депутатов – причем не только от «Единой России», но и от оппозиции («антисиротский» закон).

• Вброс темы имущественных и прочих ограничений для госслужащих. Они были введены лишь частично, но происходящее выглядело как попытка пересмотра прежних правил игры и сопровождалось выборочными репрессиями в отношении отдельных чиновников, заподозренных в коррупции.

• Усиление параллелизма в работе органов власти (возможность дублирования сфер ответственности членов правительства, губернаторов, советников президента, руководителей государственных компаний).

Предпринятые шаги дали заметный эффект. Риски раскола правящего класса на тех, кто будет защищать нынешний режим до конца, и склонных делать ставку на революционный сценарий (или хотя бы адаптацию к нему) были заметно снижены. Действующей власти удалось расширить горизонты политического планирования (ориентировочно с полугода до года). Более того, если в начале 2012 г. сама возможность президента доработать до конца срока полномочий выглядела неочевидной, то теперь начинают вбрасываться идеи участия Путина в выборах 2018 года. Впрочем, оборотной стороной этих шагов стало заметное снижение работоспособности органов власти. Отдельной проблемой остается и нехватка механизмов урегулирования конфликтов внутри истеблишмента. Это особенно опасно в условиях распространенности среди элиты представлений о том, что протестные выступления являются всего лишь продолжением внутренней игры, а за массовыми митингами или акцией Pussy Riot стояли конкретные кланы, передающие «приветы» друг другу.

Третья задача политреформы – смягчение правил игры в «публичной политике» – свелась к либерализации порядка регистрации партий. Даже такие во многом номинальные обязательства, как создание общественного телевидения или вменение в обязанность парламенту рассматривать инициативы, собравшие 100 тыс. подписей в интернете, отодвинуты на неопределенный срок. За повторным политическим самоубийством Михаила Прохорова и снижением ожиданий от политической карьеры Алексея Кудрина последовали кампания против «иностранных агентов» и «болотное дело». Оппозиционная «Справедливая Россия» оказалась демонтирована, КПРФ – принуждена к действиям в фарватере инициатив Путина, ЛДПР – фактически включена в правящую коалицию (партия получила пост губернатора Смоленской области).

Впрочем, сворачивание политической реформы не способствовало ни снижению, ни усилению протестного тренда. Организационно «болотное» движение не было готово к участию в выборных процедурах – поэтому коллизий вокруг тех же губернаторских выборов практически не заметило. Тональность выводов о потенциале протестующих меняется в зависимости от успехов или неудач очередной акции. Поэтому, воздерживаясь от более общих оценок относительно протестных перспектив, отметим проявившиеся в 2012 г. факторы, способные влиять на оппозиционную активность.

В условиях низкой способности фронтменов протеста повысить массовость движения или вести торг с действующими элитами на роль главного драйвера оппозиционных настроений постепенно выходят средства массовой информации. Отчасти это воспроизводит ситуацию конца 1980-х гг., когда именно массмедиа, а не общественно-политические структуры, сыграли ключевую роль в усилении негативного отношения к власти. Показательна в этом смысле пресс-конференция президента в декабре 2012 г., ставшая первой в истории попыткой навязать Путину формат политических дебатов. При этом речь идет не об искусственном формировании общественного мнения, а именно о желании пойти за настроениями аудитории (показательно, что на пресс-конференции с острыми вопросами выступили представители традиционно лояльных, но высокотиражных изданий).

В случае роста самооценки протестной среды (как это было в декабре 2011 – феврале 2012 или в январе 2013 гг.) разногласия в рядах протестующих и отсутствие внятной стратегии могут быть нивелированы эффектом от общественного подъема, а отсутствие внятных координационных структур даже оказывается преимуществом перед «властной вертикалью». Кроме того, в этом случае усиливается вероятность сближения протестующих с номинальной оппозицией (КПРФ, «Справедливая Россия», «партия Прохорова»), которые сегодня занимают противоположную по отношению к протестующим «сторону баррикад». В случае же снижения уровня низового протеста управленческие структуры оппозиции вновь окажутся малоэффективны.

М.Ю. Виноградов – президент фонда «Петербургская политика».

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 28 мая 2013 > № 885392 Михаил Виноградов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июня 2012 > № 735549 Михаил Виноградов

Взгляд за околицу

Внешняя политика глазами российской элиты за пределами профильных ведомств

За 20 лет существования новой России ее положение в мире радикально изменилось. Уровень интегрированности в мировой экономический, политический, культурный, научный, спортивный контекст достиг уровня, беспрецедентного за всю историю страны. Скорость такого вовлечения была существенно выше среднемировых темпов глобализации. Зарубежную географию в России перестают изучать как астрономию – отрасль знаний хотя и интересную, но в обозримом будущем заведомо далекую от практических потребностей.

Картины внешнего мира

Серьезные изменения претерпела и внешняя политика. Вовлечение в ситуацию на мировых рынках, активизация помимо традиционных партнеров отношений с Латинской Америкой и Азиатско-Тихоокеанским регионом (вплоть до экзотических Науру и Тувалу), погружение в вопросы практического нераспространения ядерного оружия, участие в выработке правил игры в различных сферах, унификация экологических стандартов, увеличение количества стран с безвизовым режимом въезда… Вот лишь самые очевидные признаки открытия России зарубежным партнерам.

Конечно, количество перерастало в качество далеко не во всех случаях. Наоборот, повышение открытости происходило параллельно со своеобразным ростом самоизоляции. Сегодня не только рядовой обыватель, но и многие журналисты, педагоги, чиновники слабо представляют себе, кто занимает пост президента Болгарии или даже премьер-министра Великобритании. Достаточно посмотреть выпуски телевизионных новостей, чтобы убедиться, насколько низок общественный интерес к содержанию мировых процессов.

Причины этого понятны – от деполитизации общественного мнения, которая продолжалась долгие годы, до утраты внятного представления о целеполагании деятельности на международной арене, очевидного прежде, во время пребывания в статусе сверхдержавы. В этих условиях архитекторы российской внешней политики получили свободу рук: они сами себе ставили задачи, реализовывали их и – самое главное – сами же оценивали эффективность проделанной работы. За исключением узкого экспертного круга общество и элиты от такой оценки по сути самоустранились. Отдельные всплески внимания (Балканы, украинская революция, российско-грузинская война, кризис в еврозоне, споры о мультикультурализме, создание в Москве международного финансового центра) только подтверждали общую хаотичность интереса к глобальному контексту.

Обсуждение внешнеполитических реалий в неформальном общении внутри элиты – сегодня большая редкость. Исключением становятся только отдельные крайне чувствительные для истеблишмента и непосредственно связанные с внутренней ситуацией темы вроде вовлечения Лондонского суда в конфликт Березовского с Абрамовичем или «списка Магнитского». Обычно это происходит в тех случаях, когда напрямую затрагивается, пользуясь термином политолога Андрея Рябова, желание российских правящих слоев быть глубоко интегрированными в мировую капиталистическую элиту. Однако, несмотря на очевидность этого стремления, привычка пристально наблюдать международные процессы так и не сформировалась. В лучшем случае с годами появилась традиция посматривать по утрам телеканал «Евроньюс».

В результате за международными процессами в России принято следить не намного внимательнее, чем за мировыми рынками (где зачастую ситуация представляется весьма приблизительно – с разбросом оценок на уровне «плюс-минус 20 долларов за баррель») или за новостями технических новинок (чаще всего интересуются разработкой девайсов той марки, к которой привык и лоялен).

Наверное, на этих не самых оптимистичных выводах можно было бы остановиться, констатируя исчерпанность предложенной редакцией темы. Ведь большая часть элиты так или иначе не ощущает собственной причастности к выработке внешнеполитического курса и склонности на этот счет вовсе не демонстрирует.

Однако, несмотря на все вышесказанное, надо признать: некоторые (пусть пунктирные и стереотипные) представления о международной реальности, безусловно, имеются. А ряд вопросов и практик (например, легализация капиталов, возможность визовых санкций и т.п.) и вовсе имеют для многих представителей истеблишмента определяющее значение. Кроме того, есть группы интересов, рассчитывающие, что их позиция так или иначе будет учитываться при формировании внешнеполитического курса. Речь идет прежде всего о приграничных регионах, активных на мировом рынке финансово-промышленных группах, лоббистах крупных государственных проектов, религиозных общинах.

Увы, предпринимаемые время от времени попытки осмысления ситуации во внешнем мире и внешней политике не перерастают в проекты формулирования национальных интересов и целей внешнеполитического курса. Тем не менее можно говорить о сосуществовании восьми «типовых картин мира» на этот счет. Их выделение основано на экспертной реконструкции.

Смотреть таблицу "Экспертная реконструкция представлений российского истеблишмента о правилах игры во внешней политике и оптимальных целях российской дипломатии"

За пределами таблицы осталось множество резонансных точек зрения, которые хотя и присутствуют в медиа-поле, но заметного распространения не получают. В их числе – поддержка «русского мира», однозначная солидаризация с одним из ключевых игроков мировой политики (Запад, Китай, исламский мир), представление о нецелесообразности расходования ресурсов на международные проекты, ставка на взаимодействие с передовыми странами для доступа к технологиям и инновациям и т.п. В чистом виде такие концепции весьма редко встречаются среди элит, а в отдельных случаях воспринимаются как утопические (например, проекты Владимира Якунина по усилению акцента на православной тематике в международных отношениях).

Корпоративные интересы и региональные настроения

Встречаются, конечно, и чистые прагматики. В силу профессиональных обязанностей или равнодушия к идеологической подоплеке они ориентированы на решение микрозадач. Но выделять их в какую-то обособленную группу не приходится, а разногласия относительно эффективных инструментов достижения целей существенны. Показателен, например, в этой связи спор о путях смягчения визового режима с Евросоюзом. Российские дипломаты упирают на важность постепенного продвижения к этому шагу, предлагая начать с безвизового въезда для владельцев служебных паспортов. У части критиков этот подход вызывает отторжение с этической точки зрения – бюрократия, мол, заботится исключительно о себе. Другие возражают предметно – такое предложение просто не может заинтересовать европейских партнеров. Ведь, по данным журнала The New Times, в России насчитывается около 50 тыс. обладателей «синих» паспортов, а заинтересованных в частых визитах в Россию европейских чиновников – не больше сотни. При этом все участники дискуссии оппонируют правоохранительным органам и спецслужбам, которые (насколько можно судить) не в восторге ни от планов лишить их контроля над въезжающими иностранцами через упразднение визового режима, ни от проектов отменить архаичный порядок регистрации прибывающих в Россию граждан других государств по месту жительства.

Собственный интерес к международной тематике проявляют представители корпоративных сообществ. Энергичнее других играет на этом поле Русская православная церковь, сумевшая пролоббировать содействие российских властей в объединении с зарубежной церковью, а также рассчитывающая на помощь государства по ограничению конкурентной активности на канонической территории. Правда, несмотря на то, что есть тенденция к «симфонии» между РПЦ и государством, в международной сфере существует почва для разногласий. Ярким примером стал отказ в октябре 2008 г. синода РПЦ принять в свой состав расположенную в Южной Осетии Аланскую епархию, пытающуюся уйти из подчинения Грузинской православной церкви. Церковные власти, которые сами борются с экспансией на свою территорию, куда щепетильнее, чем государство, подошли к опасности создания прецедента перекраивания признанных границ.

В интервью Николая Балашова, заместителя председателя отдела внешних церковных связей Московского патриархата (опубликовано в мае 2012 г.), представлена следующая позиция. Основные претензии к странам Западной Европы предъявлены в связи с «христианофобией» (имеется в виду «вытеснение религии за поле общественной жизни», а в странах Ближнего Востока и Северной Африке – к «факту преследования и гонения наших братьев»). Балашов ссылается на выступление Владимира Путина в Даниловом монастыре 8 марта, в котором защита прав христиан в странах, где они являются жертвами дискриминации, названа одним из направлений внешней политики. В отношении Китая Балашов заметно более сдержан, хотя упоминает, что посещать Успенский храм-музей на территории российского посольства в Пекине позволено только обладателям иностранных паспортов и по сути запрещено гражданам КНР. «Мы с уважением относимся к требованиям китайского законодательства, но стараемся с китайской стороной развивать диалог», – дипломатично замечает заместитель главы ОВЦС.

Активность на внешнеполитической ниве администраций приграничных регионов заметно различается. Жесткая солидаризация с тезисом о недопустимости передачи Японии Курильских островов характерна для Сахалинской области – но там это не столько крик души местных элит, сколько желание удовлетворить запрос граждан. В северо-западных регионах элиты охотно присутствуют на мероприятиях с участием представителей Финляндии и арктических государств, но избегают высказывать свою особую позицию. Исключение составляет лишь бурная полемика в Архангельске, где в последние полгода развернулась активная медийная кампания в отношении бывшего ректора Северного университета Владимира Булатова, «идеолога поморского этнического сепаратизма». Более того, в публикации на сайте «Свободная пресса» и Regnum утверждается, что «норвежцы» (за которыми, понятное дело, стоят Бжезинский и США) в рамках программы «по раздроблению и ослаблению России» «фактически купили Северный (Арктический) федеральный университет в Архангельске за 4 млн долларов» и делают ставку на поддержку поморов и создание особой «северной» идентичности у жителей России.

Еще более идеологически накаленная ситуация на юге России. Элиты северокавказских республик настойчиво продвигают в местных СМИ тезис, согласно которому первопричиной недружественных действий по отношению к России (поддержка радикальных исламистов, активность Бориса Березовского и т.п.) являются происки Соединенных Штатов и почему-то Израиля. Совсем иной позиции придерживаются издания, например, в Ставропольском крае, активно привлекающие внимание читателей к опасностям радикального ислама. В подтверждение тезиса о растущей угрозе приводятся прогнозы о воздействии «арабской весны» на радикализацию исламистских настроений в ближневосточных странах. В этих построениях трудно не заметить мобилизацию жителей против потенциальной угрозы обострения ситуации на Северном Кавказе с соответствующими последствиями для Ставрополья, где уровень межнациональной напряженности весьма значителен.

А вот представители бизнеса, наоборот, не склонны к публичным рассуждениям о внешней политике. Заметным исключением стал за последнее время Олег Дерипаска. В сентябре 2011 г. на Байкальском экономическом форуме он выдвинул идею «восточного поворота», предусматривающую переориентацию экономики российского Зауралья на Китай. По имеющимся данным, этот проект не вызвал воодушевления в Москве, поскольку в нем увидели излишний прокитайский крен. Активность же на международной арене представителей государственных и полугосударственных компаний вряд ли следует рассматривать отдельно: трудно разделить, где они лоббируют внешнеполитические решения в собственных бизнес-интересах, а где, наоборот, лишь ассистируют государству в его международных проектах.

Куда более словоохотливы подчас бывшие чиновники, которые после ухода с государственной службы получают широкие возможности для презентации собственных оценок. Можно было бы допустить, что их выступления должны транслировать точку зрения действующей элиты, представители которой не имеют возможности давать откровенные комментарии. Однако на практике такие случаи трудно отделить от маргинализации, связанной с тем, что бывший высокопоставленный деятель утратил «прописку» в высшей лиге (как это происходило с Константином Затулиным). Интересен пример Модеста Колерова, экс-начальника управления президента РФ по межрегиональным и культурным связям, ставшего одним из самых активных комментаторов. Возглавляемое им агентство Regnum весной 2012 г. применило любопытный прием, использовав для резких выпадов в отношении медведевской внешней политики активное цитирование экспертов из стран СНГ и Приднестровья с заголовками типа «Россия должна избавиться от внешнеполитического наследия Медведева».

Заявления самого Колерова несколько мягче. Но, комментируя подписанный Путиным указ о внешней политике, он пишет, что новый президент, «к несчастью, ни слова не говорит, что доставшееся ему от предшественника законодательное наследие в области поддержки соотечественников делает абсолютно невозможным, если не незаконным исполнение всех его благих намерений в отношении соотечественников». Действующий теперь закон «позорно и в прямом противоречии с Конституцией России, реальностью и справедливостью, не видит и не хочет видеть в ряду соотечественников никого, кроме “профессиональных русских”, в качестве таковых этнографических активистов поставленных на личный учет в дипломатических представительствах России общим числом». Любопытны и другие выводы Колерова из указа Путина. Акцент на «разноплановом сотрудничестве» на постсоветском пространстве и необходимости сосредоточиться на реализации Договора о зоне свободной торговли прочитывается как признание отсутствия у СНГ политических перспектив, позиция по Молдавии видится как указание на неизбежность признания независимости Приднестровья в случае объединения Молдавии с Румынией и ее вступления в НАТО. Колеров также выражает надежду, что указ президента будет означать остановку «фронтального практического отступления России в “борьбе за Арктику” в области гуманитарно-безопасной инфраструктуры» и усиление солидарности со странами Латинской Америки и Карибского бассейна – «не удовлетворяясь лишь солидарностью с Бразилией в рамках БРИКС».

Смена поколений и риск провала

Для российской элиты внешняя политика сегодня не столько сфера масштабных прагматических ожиданий, сколько удел профессиональных дипломатов. К ним предпочитают не предъявлять завышенных требований, а подчас и вовсе считают предпринимаемые усилия данью формальной процедуре. Если служебные или коммерческие интересы прямо не связаны с конкретной страной или сферой международных отношений в целом, то погружение в проблематику происходит эпизодически и чаще всего ситуативно. Так или иначе, но доминирует «западоцентристская» картина мира, исходящая из того, что именно Западная Европа и США определяют ход событий в политике и экономике – альтернативные центры силы вроде Китая или исламского мира воспринимаются как малопонятные и, как следствие, потенциально опасные.

Главным измеряемым (хотя бы относительно) результатом участия в международной деятельности остается установление экономического взаимодействия или обмен опытом с возможностью изучения современных технологий (в том числе управленческих). Идущая в экспертном сообществе полемика о возможных приоритетах внешней политики России в обозримом будущем (продвижение в Арктику, роль арбитра в международных конфликтах и т.п.) заметного общественного отклика не встречает. Интерес к тому, какой в будущем окажется роль страны на международной арене, сравнительно невысок.

Такая ситуация вполне устойчива, и ей мало что угрожает. Тем не менее можно говорить о нескольких вызовах, с которыми столкнется российская дипломатия. Прежде всего это рост запроса на сервисные функции государства. Сегодня об этом чаще говорят в контексте внутренней политики, но рано или поздно и в международных отношениях на повестке дня появится вопрос о том, возможно ли переориентировать внешнюю политику с обслуживания интересов государства на лоббирование позиций конкретных экономических и политических игроков. Правда, это произойдет лишь в том случае, если у элит и хотя бы у части общества появится рациональное представление о собственных интересах в этой сфере.

Второй вызов связан со сменой поколений. Внешней политикой сегодня занимается позднесоветская генерация политиков и дипломатов, чьи взгляды формировались в период международной обособленности СССР. Психологические травмы от утраты статуса сверхдержавы в полной мере не преодолены. Однако на передний план постепенно выходят лучше адаптировавшиеся к зарубежным реалиям возрастные группы, многие представители которых уже сумели наработать деловой опыт, более открыты к коммуникации и четче ориентированы на результат. Возможность конфликта поколений здесь, безусловно, существует – хотя он и не предопределен.

Наконец, серьезное переосмысление места России в мире потенциально возможно в случае явных неудач на международной арене – правда, только если те или иные шаги будут рассматриваться как очевидное поражение не только элитами, но и общественным мнением.

М.Ю. Виноградов – президент фонда «Петербургская политика».

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июня 2012 > № 735549 Михаил Виноградов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 27 декабря 2011 > № 582321 Михаил Виноградов

ВЛАСТЬ И ПРОТЕСТНЫЙ ПАРОВОЗ

Последние политические события поставили российскую власть в ситуацию выбора между несколькими сценариями дальнейших действий. Образно выражаясь, в сложившихся условиях она может либо бежать за протестным паровозом, либо бежать в сторону от него, либо же выдвинуть ему навстречу собственный паровоз (скорее даже бронепоезд), чтобы продемонстрировать свои силу и мощь.

Так как какого-то принципиального итогового решения в пользу одного из этих вариантов принято не было, в той или иной степени идет реализация всех трех сценариев.

С одной стороны, власть демонстрирует желание бежать за паровозом. Об этом говорят такие инициативы, как предложение вернуть выборы губернаторов, смягчить законодательства о партиях и т.д.

Правда, здесь есть две проблемы. Первая заключается в том, что все равно скорость бегущей за паровозом власти ниже, чем скорость паровоза. Поэтому разделяющая их дистанция будет неизбежно нарастать. А вторая в том, что многие из заявленных премьером и президентом тем важны для протестных элит, но по большому счету безразличны рядовым участникам митингов. Разговоры об изменении условий существования и деятельности российских политических партий интересны преимущественно несистемным политическим активистам. Рядового же протестного избирателя, который зачастую со здоровым скепсисом относится к ораторам, выступающим на митингах, и не очень отчетливо понимает, чего именно он сам хочет, больше волнует перспектива возвращения Владимира Путина на третий президентский срок, чем вопросы, связанные с регистрацией малых, средних и прочих политических партий.

Если бы власть действительно была готова к серьезной работе с протестным трендом, имело бы смысл играть на опережение. Например, выдвинуть инициативу о сокращении конституционных полномочий президента РФ. Тогда в случае возвращения Владимира Путина на президентский пост (что на данный момент выглядит как нечто неизбежное) можно было бы удивить антипутинского избирателя тем, что президент по Конституции превращается в менее влиятельную фигуру и при этом возрастает роль демократически выбранного парламента.

Бежать куда-то в сторону от паровоза власть тоже пытается. Это выражается в стремлении менять повестку дня, выдвигая на первый план второстепенные темы, которые протестного избирателя не так уж заботят. Например, ему уже явно неинтересной становится дальнейшая карьера Владимира Чурова.

И чем больше по федеральным телеканалам говорят о возможности его ухода, тем больше у рядового участника протестов складывается устойчивое ощущение, что дело вовсе не в Чурове.

Наконец, третий вариант - выдвинуться навстречу протестному паровозу. Пока мы попыток реализации этого варианта не наблюдаем, за исключением отдельных скандальных эксцессов вроде дела Удальцова. Но понятно, что в дальнейшем можно ожидать различного рода силовых решений. При этом следует признать - в текущей ситуации они крайне рискованны и чреваты угрозой делегитимации нынешней политической системы.

Важно отметить, что у каждого из трех перечисленных вариантов во власти есть свои сторонники. Поэтому формирование тех ли иных политических решений происходит отнюдь не в условиях наличия единой согласованной позиции государственной структуры и ключевых игроков, а в ситуации, когда каждый так или иначе играет сам за себя. Таким образом, общая линия, осуществляемая властями, оказывается как бы производной от всех трех сценариев.

Безусловно, при сегодняшнем раскладе у Владимира Путина есть шанс честно выиграть второй тур. И этот шанс достаточно хороший. Но внутренние страхи, всевозможные подозрения и неуверенность в том, что победа во втором туре гарантирована, могут подтолкнуть власть на радикальные и неадекватные шаги по продавливанию победы Путина уже в первом туре. И чем радикальнее окажутся такие шаги, тем острее и жестче будет ответная реакция протестно-активной части общества.

В такой ситуации со стороны властей требуется либо тонкая игра по манипуляции протестным запросом, либо поиск ответов на ряд важных для избирателя вопросов. В частности, на вопрос о смысле возвращения Владимира Путина на президентский пост. Сформировав привлекательное и убедительное идеологическое обоснование для этого шага, можно было бы привлечь дополнительных сторонников данной идеи. А до тех пор, пока такой ответ не дан, получается, что одни формируют протестный тренд, причем не столько силами оппозиции, сколько силами рядовых участников митинга, а другие двигаются одновременно во все стороны, как герои известной басни Крылова.

При сегодняшнем раскладе у Владимира Путина есть шанс честно выиграть второй тур

Автор: Михаил Виноградов, президент Фонда петербургской политики

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 27 декабря 2011 > № 582321 Михаил Виноградов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter