Всего новостей: 2256924, выбрано 6 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Воробьев Виталий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Воробьев Виталий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892013 Виталий Воробьев

Стыковка на стратегической орбите

Об укреплении партнерских отношений между Россией и Китаем

В.Я. Воробьёв – старший научный сотрудник Центра исследования Восточной Азии и ШОС МГИМО (У) МИД России, Чрезвычайный и Полномочный Посол.

Резюме: В замыслы Вашингтона, похоже, входит провоцирование Китая на эскалацию игры мускулов. Выдержка и холодная расчетливость могут если не отрезвляюще, то сдерживающе воздействовать на Соединенные Штаты.

Сотрудничество и взаимодействие между Россией и Китаем, опирающееся на равноправное конструктивное партнерство, обрело за двадцать лет стратегический характер и всеобъемлющий размах. Формула «навсегда друзья, никогда враги» емко и образно передает общеполитическое видение того, какими должны быть впредь российско-китайские отношения.

Договор о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве, которому в 2016 г. исполнилось 15 лет, определяет базовые черты партнерской модели. Документ стимулирует постоянное движение вперед, наращивание взаимопонимания и доверительности, уплотнение отношений в конкретных областях. Это важно не только с точки зрения укрепления добрососедства, но и по причине усугубляющейся турбулентности в международной обстановке. Устойчивость российско-китайских отношений служит стабилизирующим фактором глобальной значимости.

Партнерство – не застывшая конструкция, а динамичная и разветвленная система контактов между суверенными государствами, каждое из которых имеет свои внутренние особенности и самостоятельные подходы к международным проблемам. Смысл партнерства – состыковывать интересы, находить общие знаменатели, действовать сообща или координированно ради обоюдной пользы. В отличие от военно-политического союза партнерство не направлено против кого-то, не ориентировано на противостояние или сдерживание, не предполагает идеологического единства и полного совпадения мнений, не имеет обязательной внутренней дисциплины. По такому лекалу 15 лет назад по инициативе России и КНР создана Шанхайская организация сотрудничества.

Некоторые «энтузиасты» в России и Китае, старомодно упрощая текущую внешнеполитическую и внешнеэкономическую конъюнктуру, усматривают в указанных свойствах партнерства его слабости. Обеим странам, мол, следует их изживать и гальванизировать союзничество, хотя на практике оно уже показало неспособность служить прочной долговременной основой для отношений. Задача на обозримый период – не в пересмотре успешно работающей 20 лет модели партнерства, а в ее непрерывном укреплении и совершенствовании. Для качественной характеристики достигнутого уровня и перспектив партнерства стоит более активно и широко использовать термины «состыковка», «сопряжение», звучащие по-китайски «дуй цзе».

В общественном сознании двух стран живы стереотипы, сформировавшиеся во времена так называемой идеологической полемики и конфронтационных отношений 1960-х – начала 1980-х годов. В обеих странах еще напоминает о себе шлейф пограничных вопросов – существуют подспудные сомнения в полном и окончательном их урегулировании. Не секрет, что в России и в Китае распространены зачастую конфликтующие версии истории формирования границы. Следует чаще напоминать о высказываниях Дэн Сяопина в мае 1989 г.: «черта под прошлым подведена» и «никаких исторических счетов больше не существует». Резонно подчеркивать, что граница между Россией и КНР «сделана раз и навсегда», теперь мы имеем не разделяющую линию, а полосу, связывающую великих соседей.

Празднование в 2015 г. 70-летия Победы во Второй мировой войне продемонстрировало наличие мощных ресурсов для укрепления дружбы и добрососедства на базе общих исторических переживаний. Полезно совместно подготовить перечень-календарь консолидирующих дат на несколько лет вперед. К такой работе можно подключить общества дружбы, крупные двусторонние общественные структуры, межпартийные связи.

Необходимо пристальное внимание к поддержанию позитивного настроя и благоприятной атмосферы в торгово-экономической области. Она испытывает влияние колебаний международной конъюнктуры и сложностей, по разным причинам возникающих во взаимодействии. Многие традиционные деловые связи «зависают» или даже обрываются. Крупные проекты тормозятся, нередко из-за трудностей платежных проводок по международным каналам. Надо всячески уходить от обмена упреками, по-деловому разбираться в каждом случае с прицелом не на «быструю наживу» (это время безвозвратно прошло), а на поиск приемлемых вариантов, находить новые поля для сотрудничества (сельское хозяйство, продовольствие).

Подход двух стран к выбору практических шагов по преодолению экономических сложностей различается, стоит детально и профессионально проанализировать превалирующие точки зрения, в том числе использовать в этих целях консультации о сопряжении Евразийского экономического союза и идеи «Экономического пояса Шелкового пути» (по существу речь идет о взаимном приспособлении ЕАЭС и Китая).

США – вездесущий «посторонний»

Необходимо совершенствовать механизм координации позиций и действий по стратегическим международным проблемам. Обмен мнениями по текущим проблемам дополнить сопоставлением прогностических выкладок, чтобы осуществлять координацию упреждающих действий на среднесрочную и долгосрочную перспективы.

Постоянного внимания требует продуктивное взаимодействие в международных делах, особенно по различным аспектам политики Соединенных Штатов. Независимо от партийной принадлежности, вашингтонская администрация в послевоенный период последовательно проводит одну и ту же генеральную линию – отстаивание сверхдержавного положения США в мире. Стиль отчасти корректируется в зависимости от личности президента и состояния внутренних проблем. Вряд ли что-то существенно изменится с приходом новых властей зимой 2017 года. Может стать жестче тональность, особенно в начальный период.

Проецируя свои интересы на весь мир, Соединенные Штаты не воспринимают себя как «постороннего», «внешнего», «внерегионального» игрока в любой точке земного шара. Курс на сдерживание влияния России и Китая, по американской логике, является не чем-то специальным, а естественной частью наступательных средств защиты единоличного доминирования в мире. Такого рода высокомерие проистекает из глубокой убежденности в образцовой правильности политической системы США и в эффективности организации экономической жизни, опирается на технически высокооснащенную военную машину. Эти факторы еще долго будут подпитывать гегемонистские амбиции.

В оппозиции Вашингтона попыткам серьезно реформировать существующий мировой порядок просматривается все то же глубинное стремление сохранить супердоминирование. Отсюда – скептическое отношение к теории многополярного мира. Она интерпретируется не как объективная тенденция, а как покушение на уникальный статус Соединенных Штатов в мире. На руку Вашингтону то, что теория многополярности нередко самими ее сторонниками подается близко к американской трактовке, то есть как инструмент противостояния США, а не естественное развитие мировой системы. Некоторые базовые категории, прежде всего – что считать «полюсом», остаются непроясненными.

Центральная Азия – в центре внимания

Стратегическое значение Центральной Азии будет возрастать, в то время как обстановка в регионе – усложняться. Накапливаются элементы неустойчивости, в том числе в силу надвигающегося периода естественного ухода со сцены ряда авторитетных лидеров. Финансово-экономический кризис негативно сказывается на развитии всех стран ЦА. Происходит радикализация настроений населения, во многом из-за распространения фундаменталистских версий ислама под воздействием «Исламского государства». Крайне запутанные проблемы межгосударственного разграничения, унаследованные от прошлого, а также обостряющаяся тема водопользования замедляют преодоление все еще дающей о себе знать разобщенности стран ЦА.

Разновекторная внешняя политика, проводимая странами региона с тем или иным креном в сторону России и/или Китая, предоставляет западным государствам возможности не только экономического, но и политического присутствия. Все напористее действуют американцы. Неопределенность перспектив Афганистана позволяет им не только придать «новое дыхание» прежним проектам, ориентированным на вовлечение ЦА в орбиту собственных интересов, но и создавать новые механизмы. Группа «США плюс пять (центральноазиатских стран)», образованная в ноябре 2015 г. в Ташкенте с довольно широкой повесткой дня, сразу начала набирать обороты.

Москва и Пекин одинаково заинтересованы в том, чтобы ситуация в ЦА была максимально стабильной, вспышки напряженности не перерастали в громкие и острые конфликты, проблемы решались путем переговоров, а в регионе брали верх интересы консолидации, добрососедства и дружественного общения.

«Стыковка» взглядов России и Китая, ставшая на рубеже XXI века главным импульсом для создания ШОС, должна оставаться несущей конструкцией организации и впредь, независимо от того, сколько новых членов прибавится (их все же не может быть бесконечное количество). Важно, чтобы начавшийся процесс пополнения основного состава не приводил к размыванию фокуса приоритетного внимания ШОС и смещению его с Центральной Азии. Нельзя допустить, чтобы центральноазиатские участники – основатели организации почувствовали себя маргинализированными, сдвинутыми на периферию интересов крупных игроков. Расширение не должно привести к появлению разделительных линий внутри ШОС, девальвации культуры диалога среди всех ее участников, определяемой «шанхайским духом».

Ловушки АТР

Восточная Азия является основным звеном принятого восемь лет назад президентом Бараком Обамой стратегического решения о «развороте США в сторону Азиатско-Тихоокеанского региона». Вряд ли следующая американская администрация пойдет на свертывание этого курса. Его главной целью, как и повсюду, является удержание американского «сверхдержавного» превосходства. Явным приоритетом выступает контролирование роста мощи Китая и его влияния, а также содержательного сближения Пекина с Москвой.

Американским замыслам в северо-восточной части Восточной Азии своими действиями и заявлениями подыгрывает Пхеньян. Демонстрация «несгибаемости», не считаясь с себестоимостью, выглядит своего рода приманкой для постоянного привлечения всеобщего внимания к КНДР и персоне ее лидера. Пхеньяну удается добиваться этого уже много лет, задача же реального урегулирования корейской проблемы, судя по всему, интересует его все меньше и меньше. Шестисторонние консультации по денуклеаризации Корейского полуострова северокорейцы хотели бы подмять под себя, сведя их к собственному диалогу с США. Но неправильно говорить о бесполезности и ненужности данного деликатного переговорного инструмента.

Сомнительно, чтобы КНДР была в состоянии самостоятельно наладить и поддерживать ритмичную работу сложнейших производственно-технологических цепочек для крупного поточного производства ядерных зарядов и ракетных носителей, систем наведения и контроля. Это не исключает лабораторной или опытной сборки отдельных элементов и целых агрегатов, демонстративного проведения разовых испытаний. В данном деле ощущается привкус постоянной азартной игры со стороны Пхеньяна. Подобные игры весьма рискованны, их необходимо блокировать самым серьезным образом.

В Пхеньяне, видимо, исходят из того, что силовых действий в отношении КНДР никто предпринимать не собирается. Не из-за опасения ответной реакции, а потому, что они никому не нужны ни политически, ни экономически. Вашингтон по большому счету устраивают пхеньянские «неожиданности», создающие новые предлоги для наращивания поблизости от России и Китая американских военно-технических систем. Они позволяют совершенствовать мониторинг ракетных пусков в этих странах, а если потребуется, то и нейтрализовывать их на начальных этапах полета. Соединенные Штаты получают также дополнительные возможности для подтверждения своего права голоса в делах Северо-Восточной Азии. КНДР вряд ли двинется в наступление на Южную Корею. Там все же должны представлять себе губительные последствия для существования режима. России и Китаю следует исходить из того, что в целом статус-кво сохранится неопределенно долго, а Пхеньян будет оставаться раздражителем в этой части Азии.

Правительство Японии недвусмысленно держит линию на то, чтобы «освободиться» от наследия и бремени страны, проигравшей во Второй мировой войне, представить Японию чуть ли не «жертвой победителей». Одновременно Токио хотел бы вернуть себе место главного партнера США в тихоокеанском пространстве, нейтрализовать сдвиг внимания Вашингтона в сторону Пекина. Американцам это не мешает, поскольку не ведет к потере или ослаблению союзнического контроля над Японией. В то же время Соединенные Штаты способны более маневренно укреплять свои позиции в Восточной Азии, в том числе выстраивать отношения со странами региона по собственным сценариям.

В США благосклонно относятся к намерению Японии подключиться к решению проблем Южно-Китайского моря. Может быть, они даже станут подначивать Токио со временем занять в ЮКМ ведущую роль (но не главную) под вывеской регионального заинтересованного государства. Вашингтону выгодно сохранение отчужденности в отношениях Японии с Россией и Китаем из-за территориальных споров. Внешне у Москвы и Пекина разные ситуации – Россия контролирует Южные Курилы, Япония осуществляет административное управление над островами Дяоюйдао. Однако суть едина: по итогам Второй мировой войны Япония утратила обе группы островов. Апелляции к разным историческим документам и записям только затуманивают существо дела. В Японии эти вопросы превращены в национальный символ борьбы против «несправедливостей» наследия Второй мировой войны. Для России и Китая, наоборот, они стали показателями «справедливости» наказания агрессора. В таких случаях, помимо терпения и продолжения диалога, важно не допускать обострений и особенно эмоциональных вспышек, которые трудно поддаются контролю и всегда ухудшают общую атмосферу отношений.

В Южно-Китайском море переплелись интересы многих государств, при том что мотивы каждым из них излагаются по-разному. В территориальных спорах участники оперируют главным образом ссылками на исторические свидетельства, а они у каждого говорят в свою пользу. В то же время юридическая доказательная база выглядит весьма зыбкой. Представления о том, что считать международно признанными границами ЮКМ, сильно различаются. На некоторые острова, рифы и отмели одновременно претендуют несколько государств. В таких обстоятельствах трудно применить на практике абсолютно правильный принцип, согласно которому территориальные споры в ЮКМ следует рассматривать и решать сугубо в двустороннем порядке.

Если страны АСЕАН будут двигаться дальше в деле создания действительного сообщества, раньше или позже они осознают необходимость и потребность снять территориальные претензии друг к другу, признать по примеру Евросоюза сложившееся положение вещей. Тогда возникнет качественно иная ситуация, которая позволит поставить вопрос о запуске переговорных процессов с Китаем на двусторонней основе.

США заявляют, что не стоят на чьей-либо стороне в территориальных спорах. Это, однако, не мешает им публично посылать некоторым странам сигналы поддержки. Акциями своих ВМФ и ВВС Вашингтон дает понять, что всю акваторию внутри прерывистой линии, которую Китай наносит на свои карты в ЮКМ, он считает свободной для любого вида судоходства, включая постоянное крейсирование своих военных кораблей. Затягивая Японию, Австралию, Индию в обозначение ими военного присутствия в ЮКМ, американцы хотят продемонстрировать, что они не одиноки в своих подходах к местной проблематике. Независимо от того, насколько им это удастся, Соединенные Штаты будут вести дело к интернационализации давления на Китай в вопросах ЮКМ.

Вместе с тем США, скорее всего, не пойдут на развязывание военного конфликта с Китаем в ЮКМ, но не откажутся от поддержания там регулируемой напряженности. Всплески задиристости со стороны ряда стран Юго-Восточной Азии в адрес Китая – отзвуки американской политики. В замыслы Вашингтона, похоже, входит провоцирование Китая на эскалацию игры мускулов. Выдержка и холодная расчетливость могут если не отрезвляюще, то ограничительно воздействовать на Вашингтон.

Россия заинтересована в том, чтобы ЮКМ не превращалось в полигон для испытания крепости нервов, чтобы все стороны проявляли сдержанность и не прибегали к силе. В геополитическом смысле для России важно, чтобы по периметру ее стратегического партнера Китая не возникало никаких обострений.

Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892013 Виталий Воробьев


Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 16 мая 2016 > № 1754192 Виталий Воробьев

Российско-китайское доверительное стратегическое партнерство: формула XXI века

Виталий Воробьев, Старший научный сотрудник Центра исследований Восточной Азии и ШОС МГИМО МИД России, Чрезвычайный и Полномочный Посол

Окончанием десятилетней смуты «культурной революции» в Китае принят 1976 год. В начале сентября умер Мао Цзэдун, инспиратор и главный режиссер этого массового действа, глубоко травмировавшего все китайское общество. Через месяц была арестована «банда четырех» наиболее рьяных проводников ультралевацкой идеологии практики. Страна начала успокаиваться и задумываться, каким путем идти дальше, как с выгодой позиционировать себя на международной арене.

Советско-китайские отношения тогда выглядели настолько промерзшими, что их простая разморозка казалась очень многим скорее умозрительной если не иллюзорной вещью. Но, как мудро подсказывает китайская пословица, «двое дерутся, оба остаются в накладе; двое сотрудничают, оба оказываются в выигрыше». Действительные жизненные потребности обеих стран, подпитываемые фактором их смежества, направили ход событий в оптимистическом направлении. Прошедшая в мае 1989 года в Пекине встреча М.С.Горбачева и Дэн Сяопина рельефно обозначила завершение периода нормализации отношений и перевод их на траекторию уверенно-поступательного движения вперед, из прошлого в будущее. Причем столь прочно, что непредвиденный уход Советского Союза с исторической сцены в декабре 1991 года не затормозил динамику этого процесса. Можно сказать, что образование нового самостоятельного Российского государства прибавило ему новых красок и звучания.

В апреле 1996 года Б.Н.Ельцин, летевший в КНР с визитом, посчитал своевременным по-особенному оттенить характеристику достигнутого уровня и качества российско-китайских отношений. Так родилась формула - доверительное стратегическое партнерство, обращенное в XXI век. Спешно переданная с борта президентского самолета через Москву в Пекин, она сразу нашла поддержку у китайского руководства. Впервые введенная в политический лексикон обеих стран, эта формула вот уже в течение 20 лет точно и взвешенно определяет не союзнический, но диалектически подвижный формат двусторонних отношений. Договор о дружбе, сотрудничестве и добрососедстве, подписанный в 2001 году при Президенте В.В.Путине, закрепил логику взаимодействия и раздвинул горизонты сотрудничества, сделав его всеобъемлющим и заложив ориентиры его конструктивного развития на самую длительную перспективу. «Всегда друзья, никогда враги» - афористично и весомо определяют свою позицию пекинские лидеры.

Поистине симфонический размах и богатое инструментальное многообразие современных российско-китайских отношений - это впечатляющее воплощение цепи встречных целенаправленных усилий. Осторожное прощупывание намерений и зондаж возможностей хотя бы небольших подвижек, присущие началу 1980-х годов, постепенно получали резонансный характер отклика. Взаимные ответные реакции сперва сковывались токсичностью идеологоподобных примесей, сказывалась зашоренность засевшими в умах во многом надуманными стереотипами и опасениями, давал о себе знать груз навешанных друг на друга ярлыков и персональных кличек, в чем обе стороны соревновательно преуспели в предшествовавшие годы. По мере количественного накопления «малых шагов», стимулировавших ростки взаимного доверия, они качественно перерастали в созидательные альтернативы, обретали черты очагов налаживания взаимополезного сотрудничества и коридоров наращивания связей в различных сферах. В том числе и внешнеполитической, где уже с 1984 года стали практиковаться регулярные продуктивные встречи министров иностранных дел «на полях» заседаний Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке.

Углубленное понимание того, как шло преодоление отчуждения, предвзятости и скепсиса, каким образом создавался каркас российско-китайских отношений нового типа, как конструировались и упрочивались его реперные точки, можно почерпнуть из книги дипломата-китаиста Г.В.Киреева «Россия - Китай. Неизвестные страницы пограничных переговоров»* (*Киреев Г.В. Россия - Китай. Неизвестные страницы пограничных переговоров. М.: Российская политическая энциклопедия, 2006. 416 с.). Небольшая по объему и тиражу (700 экз.), она появилась десять лет назад, летом 2006 года, и быстро стала предметом исследовательского интереса, которым по праву остается и по сей день, что неудивительно. Ее автор, придя в практическое китаеведение еще в 1950-х годах, оставался верен своей стезе до конца жизни, оказавшись не просто свидетелем, а буквально пропустив через себя все «приливы» и «отливы» двусторонних отношений. Активную и заметную роль он сыграл в период их нормализации, в деле закладки краеугольных камней стратегического партнерства, выполняя возлагавшиеся на него правительственные поручения по решению с КНР целого ряда щепетильных вопросов, как доставшихся в наследство от прошлого, так и обращенных в будущее.

Обзор фактологической канвы событий подается автором под углом аналитического разбора «внутренней кухни» происходивших событий, что особенно ценно и привлекательно. Высвечиваются узловые моменты формирования и оформления переговорных позиций, а это подчас не проще, чем ведение комбинационных диалогов за столом переговоров. Обозначаются тонкости поисков стилистики их убедительного донесения до партнера с терпеливым прицелом на достижение приемлемых для всех итогов, сколько бы напряжения сил и времени для этого ни потребовалось. Отдельные суждения автора, в том числе касающиеся пограничной тематики, интригующе близко подходят к серьезному переосмыслению некоторых привязчивых клишированных взглядов.

Год 20-летия стратегического партнерства России и КНР - это дата, которая не только помогает лучше увидеть значимость того, что было сделано, но и создает повод протянуть связующие нити к нынешнему дню российско-китайских отношений.

Неизменность геометрии границы

На решение вопросов границы в ее российской части, остро вставших в повестку дня двусторонних отношений еще в начале 1960-х годов, ушло 40 лет (1964-2004 гг.). По историческим меркам - не столь уж долго, учитывая ее протяженность в 4300 км, сложность рельефа, по которым она проходит, и особенно амплитуду колебаний в атмосфере и характере межгосударственных отношений в тот период, а граница - всегда их чуткий барометр.

Заключенные в 1991, 1994 и 2004 годах три ратификационных соглашения, то есть имеющие высшую юридическую силу для договорных документов, полностью закрывают все вопросы, вызывавшие взаимные распри, упреки и столкновения и служившие сюжетом кропотливых долголетних переговоров, подчас тяжелых и тягучих.

Российско-китайская граница, юридически-формально предназначенная для того, чтобы четко отделять территории двух государств, теперь служит символом добрососедства, все явственнее преображается в полосу, связывающую две крупнейшие мировые державы и их народы. Сегодня можно уверенно констатировать, что отношения стратегического партнерства в качестве одной из главных опор имеют урегулированные пограничные вопросы и совместно демаркированную (обозначенную на местности) границу по всей ее длине.

Иногда из поля зрения ускользает принципиальной важности факт - геометрия нынешней российско-китайской границы сохраняет неизменными те очертания, которые она получила 150 лет назад, а именно по Пекинскому договору 1860 года.

В новых соглашениях для граничной линии на судоходных реках согласована еще в 1964 году середина главного фарватера взамен неудобного принципа отсчета территории от коренных берегов, содержавшегося в Пекинском договоре, следуя которому принадлежность островов на таких реках, включая расположенные у Хабаровска, оставалась неопределенной в двустороннем порядке. Но все главные ориентиры и топографические привязки, обозначенные в 1860 году, остаются абсолютно теми же самыми. Это означает, что ни о каких территориальных спорах и уступках в ходе последних переговоров речи не шло. Договаривались по вопросам, которые выявились на уже существовавшей и никем не оспариваемой линии границы.

Подобно Нерчинскому договору 1689 года, первому правовому акту в истории двусторонних отношений, посвященному в том числе территориальному размежеванию, Пекинский договор исходил из приоритетности разделения и распределения подвластных земель, а уже исходя из этого - установления границы. В этом смысле он в значительной части упразднял соответствующие положения Нерчинского договора, хотя об этом прямо не говорится.

Действительно, к Российской империи в 1860 году отошло свыше 1 млн. кв. км земель, включая всю северную часть бассейна реки Амур и Приморский край, принадлежавших, согласно нерчинским предписаниям, Китайской империи. Пекинский договор был в полном объеме санкционирован китайским императором. Юридическая непреложность данного документа всегда официально признавалась правительством КНР независимо от того, какие морально-политические эпитеты ему адресуют в Китае.

Другое дело, что в Китае принято вспоминать и напоминать о многочисленных «утерянных территориях» в XIX веке. В том числе под внешнеполитическим давлением царской России, ведшей среди прочих западных стран свою игру на Дальнем Востоке с использованием «слабостей» тогдашнего Китая и поведения императорского двора. Издаются и выставляются нередко носящие предположительный характер карты имперских владений и их пределов при различных династиях. Есть карты-схемы, отображающие «утраченные» Китаем территории в пользу России. Эти материалы призваны отражать и наглядно иллюстрировать очень давно сложившиеся и укорененные в Китае представления об особенностях его территориального формирования и интегрирования различных национальностей в его государственный массив с древнейших времен. Игнорировать или отбрасывать такие взгляды было бы неразумно и бесполезно, иначе оказывается затуманенным уяснение логики китайских ментальных построений, будь то в научно-академическом или в практическо-деловом ключе. Это вовсе не исключает сторонних критических подходов к их отдельным аспектам.

Коль скоро после образования КНР для официальных властей подобные карты не служили доводом для оглашения требования возвратить такие земли, то отождествлять их существование с реальным предъявлением территориальных претензий, называть «картографической агрессией» было бы по меньшей мере некорректным. Тем более после того, как в договоре 2001 года в форме взаимных обязательств стороны зафиксировали отсутствие территориальных претензий друг к другу.

Никуда не уйти от того, что каждая страна слагает и трактует национальную историю по-своему, выпускает соответственно составленные исторические карты (достаточно посмотреть на большинство государств постсоветского пространства). Подчас это выглядит конъюнктурно-эпатирующе, но главная забота видится в том, чтобы не допускать втягивания подобных вещей в политический дискурс отношений с другими странами, соскальзывания в броские, но тупиковые пропагандистские выверты в угоду сиюминутным интересам.

Уместно заметить, что в советский период предметом скрупулезного рассмотрения на переговорах с КНР был и среднеазиатский отрезок границы от Монголии до Афганистана. В годы ее становления во второй половине XIX века имели место случаи категорического неприятия китайским императорским двором уже подписанных чиновниками договорных текстов. Царское правительство шло на их серьезный пересмотр компромиссного характера (это к тому, что тогдашний Пекин не был таким уж безвольным и безропотно подчинявшимся чужому давлению в том, что касается прокладки границы).

Из-за преобладания высокогорного труднодоступного рельефа в ряде мест граница оказалась делимитированной «на глазок», посредством «догадочной географии». Получились замысловатые несообразности, как, например, «два» пика Хан-Тенгри. Памирский участок вообще «завис» недооформленным в международно-правовом отношении. Значительную группу вопросов на тогдашних переговорах удалось урегулировать, но все же оставалось немало так называемых «окошек», или «дырок».

Надо сказать, что действовавшие в советский период порядки не предусматривали участия местных, даже республиканских властей в решении пограничных дел. Все и на всех этапах определялось сугубо централизованно в Москве. Последнее слово, как было принято, принадлежало высшей партийной инстанции. В этом контексте сегодня буквально провидческими смотрятся, во-первых, признание тогда неподходящими некоторых предложений пытаться договариваться по отдельным сложным участкам границы, расположенным в разных союзных республиках, «в одном пакете» и, во-вторых, инициатива советской делегации на рубеже 1990-х годов знакомить партийно-государственное руководство среднеазиатских республик с полученными результатами и загвоздками, в том числе с целью возможного пополнения багажа делегации вариантами поисков компромиссов.

Как представляется, эти шаги сыграли свою роль в том, что после распада СССР новообразовавшиеся государства - Казахстан, Киргизия и Таджикистан положительно восприняли идею объединиться с Российской Федерацией в одну совместную делегацию по пограничным делам и согласились с предварительными договоренностями, достигнутыми на советско-китайских переговорах, касательно среднеазиатского отрезка границы. Последний момент продержал в некотором напряжении Москву и Пекин, поскольку в каждом из среднеазиатских государств тогда были влиятельны крикливые силы, толковавшие неожиданно свалившуюся независимость как повод демонстративно отмежеваться от любого советского наследия. Эти дальновидные решения, безусловно, помогли среднеазиатским соседям Китая, исходя из их потребностей и задач развития, в течение 1990-х годов, выйти на оптимальные, подчас весьма оригинальные развязки, включая памирский узел.

Такой новаторский межгосударственный механизм, как совместная делегация, в рамках которой никто ни на кого не наседал, никто не разбрасывался упреками, а, наоборот, культивировалась концептуальная общность при уважительном отношении к индивидуальности в конкретных подходах, показал себя эффективным инструментом не только в решении пограничных дел. Он поощрял дух и атмосферу сотворчества, заточенность обсуждений на достижение ощутимого результата, способствовал развитию культуры консенсуса, что имело высокую объединительную ценность в те годы и впоследствии положительно сказалось в широком политическом измерении, в том числе стимулировало появление Шанхайской организации сотрудничества, которой в июне текущего года исполняется 15 лет.

Наполнение резервуара доверия

Столь быстрого продвижения двусторонних отношений по траектории из прошлого в будущее, обретения ими черт и характеристик стратегического всеобъемлющего партнерства не могло состояться без непрерывного расширения пространства взаимопонимания, создания атмосферы дружественного взаиморасположения в формальных контактах на всех уровнях и в общественных связях.

Сегодня не вызывает сомнения, что прогресс в урегулировании пограничных проблем был не только знаком растущего доверия сам по себе. Он являлся мощным катализатором его усиления и укрепления применительно ко всем сферам российско-китайского сотрудничества.

Чтобы энергетическое поле доверия могло стать целостным и устойчивым, по всей логике вещей необходимо было включение военной сферы в общий поток. И там в первопроходческой роли выступили пограничные переговоры. Под их эгидой с китайской подачи в конце 1980-х годов была организована совместная аэрофотосъемка значительных по протяженности отрезков границы специально оборудованными военными самолетами двух стран с залетами на определенную дистанцию в глубь территории сопредельного государства. Казалось бы, не столь выдающееся, чисто рабочее событие, но в той обстановке это была беспрецедентная акция. Во-первых, потому что на нее стороны смело пошли, еще не имея четкой перспективы конечных результатов переговоров. Во-вторых, впервые за десятилетия взаимодействовали подразделения вооруженных сил, доселе приученных «смотреть» друг на друга только через ружейные и артиллерийские прицелы. Эксперимент прошел без каких-либо запинок. Политически стало понятно, что распространение доверия и на оборонную сферу вполне возможно и осуществимо.

Вскоре из переговоров по урегулированию пограничных вопросов «вышли» и на рубеже 1990-х годов отпочковались в самостоятельное направление переговоры о военной разрядке вдоль границы, тогда советско-китайской. Они привели к широко известным двум соглашениям - о мерах укрепления доверия в военной области 1996 года и о сокращении вооруженных сил и вооружений в районах, прилегающих к границе с Китаем 1997 года, которые были подписаны уже пятью государствами - Россией, Казахстаном, Кыргызстаном, Таджикистаном и Китаем (над проектами в постсоветский период работала отдельная совместная делегация).

Поначалу нахождение понимания между военными экспертами с непривычки шло туго, особенно в части, касающейся сопоставления конкретных сведений и цифр по наличию тех или иных типов боевой техники и оснащения армейских частей. Однако общая политическая обстановка, в том числе успешное и быстрое налаживание военно-технического сотрудничества с Китаем, поездки высокопоставленных лиц и первые закупки Китаем военной техники самых современных образцов, естественным образом рассеивали тень подозрительности и настраивали ход переговоров на сугубо рациональный лад. Все это теперь уже с военного угла добавляло новые крепкие кирпичи в фундамент доверия.

Насколько трудно изживаемыми оказались реликты подозрительности и как долго их пытались делать спекулятивными темами, показал процесс ратификации в российском парламенте многостороннего соглашения 1997 года. Так, известный в те времена своими неординарными громогласными заявлениями депутат, генерал-полковник А.Макашов, мнивший себя знатоком китайского военного потенциала, запутывая других своих коллег, много рассуждал о серьезных скоплениях китайских войск вблизи границы, чего в действительности никогда не было и нет. Как раз именно со стороны России основной массив воинского контингента на Дальнем Востоке вынужден прижиматься к границе в силу естественных физико-природных обстоятельств.

Хотя в названии соглашения 1997 года использован термин «сокращение», зафиксированные в нем пределы и лимиты были таковы, что в реальности ничего подобного не требовалось в 100-километровых зонах его действия, протянувшихся по обе стороны от границы. Равным образом не содержалось в нем требований отвода войск от нее, так сказать ее «оголения» в оборонном отношении.

Договоренности, зафиксированные в 1997 году, скорее, продолжают линию соглашения 1996 года о мерах доверия. Их новаторство в том, что они предусматривают ежегодный обмен сводной информацией о текущем наличии вооружений и численности вооруженных сил, а также создание механизма регулярных взаимных инспекций на паритетной основе, формирование в этих целях надзорного органа - совместной контрольной группы дипломатических и военных экспертов. За прошедшие годы все пункты обоих соглашений выполнялись неукоснительно и без сбоев. Впервые примененная в Азии на границе Китая с Россией и среднеазиатскими государствами практика мер доверия в военной области стала своего рода образцом и примером для подражания, в частности, на ее основе заработали меры доверия между Китаем и Индией, хотя вопрос о границе между ними еще далек от урегулирования.

Резервуар взаимопонимания и доверия между Россией и Китаем пополнялся, разумеется, и за счет других крупных и не очень мер и договоренностей, в том числе в военном сотрудничестве, которое продвинулось до отработки оперативного взаимодействия. Тем не менее краеугольными первоначальными элементами были и остаются решения, достигнутые в крайне чувствительных и эмоционально инерционных сферах, - снятие пограничных вопросов и военная разрядка вдоль границы. Именно отсюда пошли главные побеги установления стратегического партнерства, ставшего со временем как в России, так и Китае одной из базовых составляющих их внешней политики, эталоном качества двусторонних отношений с другими странами.

Добрые отношения между государствами, а по складу они, согласно Ф.Энгельсу, должны напоминать в идеале семейные, конечно, не следует приравнивать к идиллии, заталкивать их в такое прокрустово ложе, что было бы опрометчиво и безрезультатно. В жизни всякое случается, тем более когда российско-китайское сотрудничество набрало широчайший размах и взаимодействие осуществляется буквально в каждодневном режиме, подчас попадая в тенета рутины и обыденности.

Даже самые близкие и глубокие отношения отнюдь не предполагают полного единомыслия, не отменяют собственных интересов, намерений и взглядов. У крупных стран, мировых держав, коими являются Россия и Китай, по-другому просто быть не может. Постоянный поиск их гармонизации, вычисление общих знаменателей на основе равенства и уважения к иному мнению, видение рисков и нахождение шансов, поддержание ровного взаимоблагоприятного настроя в общественной среде, а главное, непрерывное движение вперед - таковой представляется матрица стратегического партнерства, которая призвана определять действия сторон в сутолоке разного рода обстоятельств и событий глобализирующегося мира, при возникновении перепадов во внешней и внутренней температуре.

Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 16 мая 2016 > № 1754192 Виталий Воробьев


Китай. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 января 2016 > № 1616190 Виталий Воробьев

ШОС и третья фаза Китая

Шанхайская организация в новом ландшафте

В.Я. Воробьёв – старший научный сотрудник Центра исследования Восточной Азии и ШОС МГИМО (У) МИД России, Чрезвычайный и Полномочный Посол.

Резюме Философия нового Шелкового пути во всем созвучна тому, что с самого начала исповедует и практикует Шанхайская организация сотрудничества. И китайская идея не может и не должна рассматриваться как нечто противостоящее ШОС.

Чем и как встретит Шанхайская организация сотрудничества свое пятнадцатилетие, которое приходится на 2016 год? В прошедший период Организация мощно и экстенсивно росла. Запущены и лучше или хуже работают разнообразные механизмы, призванные стимулировать многостороннее взаимодействие по трем главным направлениям – обеспечение безопасности и стабильности, торгово-экономическое и культурно-гуманитарное сотрудничество. Непредвиденно быстро расширился географический охват ШОС. Помимо шести государств-основателей (Казахстан, Киргизия, Китай, Россия, Таджикистан, Узбекистан), есть шесть наблюдателей (Афганистан, Белоруссия, Индия, Иран, Монголия, Пакистан) и шесть партнеров по диалогу (Азербайджан, Армения, Камбоджа, Непал, Турция, Шри-Ланка). Организация пользуется международным признанием, о чем, в частности, говорит ее статус наблюдателя при Генеральной ассамблее ООН.

Исходя из формальных критериев, ШОС состоялась как самостоятельная межгосударственная региональная структура. О том, что этап становления пройден, свидетельствует факт одобрения на Уфимском саммите в июле 2015 г. Стратегии развития ШОС до 2025 года. Ее старательно отфильтрованный текст не столько выдает новые целеполагающие ориентиры, сколько фиксирует статус-кво. Иными словами, контекстуально предлагается сценарий скорее инерционного, чем инновационного движения. Ничего предосудительного и зазорного в таком выборе для молодой структуры нет, если, следуя прозвучавшим разъяснениям, упор станут делать на улучшении качества многогранной деятельности ШОС и ее внешнего позиционирования, повышении коэффициента полезного действия ее органов и механизмов. Жизнь, конечно, будет вносить коррективы. На горизонте уже замаячил ряд серьезных вызовов для Организации.

Структурная адаптация к расширению

Прежде всего обращает на себя внимание абсолютно новый фактор, о котором в Стратегии упомянуто лишь вскользь. Уфимский саммит принял наряду со Стратегией судьбоносное по сути решение, а именно – ядро ШОС не сохранится в неизменном виде, а будет пополняться новыми членами. В связи с этим ссылаются на положение об открытом характере Организации, содержащееся в Хартии ШОС. Оно получает безразмерно широкое толкование. Первые признаки вероятности подобной трансформации обозначились еще десять лет назад. Тогда было признано резонным повременить с рассмотрением, тем паче с удовлетворением уже поступавших обращений, поскольку ШОС только становилась на ноги. Процедура приема новых членов требовала предварительной отработки, так как она практически отсутствовала в изначальной нормативной базе Организации.

Вокруг ядра, которое в течение нескольких лет справедливо отдавало приоритет задачам внутренней консолидации, стали складываться два пояса, состоящие из государств-наблюдателей и партнеров по диалогу. Их наличие и поступление все новых заявок воспринималось как показатель авторитетности и притягательности ШОС. Правда, взаимодействие с ними до недавнего времени сводилось в основном к протокольным контактам. Судя по тенденции, проявившейся в Уфе, когда Белоруссию одномоментно повысили до наблюдателя, а партнерство по диалогу предоставили Азербайджану, Армении, Камбодже и Непалу, группа симпатизантов ШОС имеет перспективу постоянного и, похоже, безлимитного увеличения, ибо поток желающих не иссякает. В официальный лексикон вошел неоднозначный по смыслу термин «шосовская семья», имеющий пропагандистско-саморекламный привкус.

Договоренности, зафиксированные в Уфе относительно начала процесса абсорбции Индии и Пакистана в основной состав ШОС, не просто означают, что следующей фазе ее существования будут присущи новые особенности. Они дают «зеленый свет» гораздо более радикальным и далеко идущим переменам. По существу, речь можно вести о переходе ШОС в иное качество при тех же внешне институциональных контурах функционирования. В соответствующих решениях важно видеть прецедентный характер, чем наверняка захотят воспользоваться другие соискатели. Сегодняшние критерии приема новых членов политически отнюдь не строги. Кроме того, каких-либо численных ограничений пока не установлено, а новички, приходя в Организацию, формально сразу становятся «на одну ногу» с государствами-основателями.

Таким образом, ШОС теперь оказывается не перед вопросом, идти ли по пути расширения основного состава, а перед необходимостью определяться стратегически, как далеко она может продвинуться по этому пути, не утратив основного фокуса на проблемах Центральной Азии. Любые поползновения такого рода, пусть даже де-факто, будут вызывать раздражение и возражения центральноазиатских участников, расшатывать консолидирующие начала. Так или иначе, растущую актуальность приобретает вопрос о том, чтобы, не откладывая в долгий ящик, очертить в рамках существующего состава единое понимание оптимальной критической массы, которую Организация может выдержать в процессе расширения без опасности надломиться под собственной сверхтяжестью или мутировать в нечто гигантское по размаху, но далеко отстоящее от первоначальных задач.

Интеграция новых элементов в уже налаженную и работающую систему всегда сопряжена с трудностями обоюдной притирки, несет риски ослабления общефункциональной слаженности и усиления неповоротливости как в повседневном режиме внутренней бюрократии, так и особенно при принятии решений. Привнесение новых интересов, которые будут не только спорадически декларироваться, но и уверенно продвигаться, неизбежно усложнит практику применения правила консенсуса, главенствующую в ШОС, хотя, наверное, добавит красок в искусство его построения.

Независимо от субъективных пожеланий и чьих-то предпочтений, непривычность ситуации сама по себе не может не порождать проблемы и трения. В том числе по причинам, кажущимся незначительными. Таким, например, как различия в артикуляции оттенков мнений в силу других стандартов и традиций формирования формулировок и лексико-грамматических приемов построения фраз, а также точности их передачи на русском и китайском языках. Двуязычность ШОС представляется одной из ее фундаментальных основ, которую, думается, не следует размывать.

Весьма важно утвердившееся на саммите понимание, что получение членства в ШОС – не одноразовое действие, а процесс, и старт дается сообразно политическим критериям. Потому в Уфе воздержались от решения по Ирану. Содержательную и процедурную стороны определяет пакет документов, принятый главами шести государств в 2014 году. Длительность процесса зависит главным образом от того, сколько времени у страны-заявителя в соответствии с собственным законодательством займет безоговорочное присоединение ко всем действующим в ШОС многосторонним соглашениям, которых на текущий момент свыше трех десятков. Предстоит также урегулировать с виду технические, но на деле существенные и чувствительные вопросы относительно долей, вносимых новыми членами в бюджет ШОС, и прямо увязанных с ними квот персонала, направляемого в постоянно действующие органы – Секретариат в Пекине и Исполком Региональной антитеррористической структуры (РАТС) в Ташкенте.

Постоянно действующие органы во многом приспособлены к формату «шестерки». Весьма непросто будет приноровиться Исполкому РАТС, ибо там работают не дипломаты, а эксперты специальных ведомств со своими специфическими правилами и порядками, в том числе касающимися доступа и обмена информацией конфиденциального характера. Секретариат, насколько можно судить, еще набирает обороты в освоении и использовании предоставленных ему полномочий. Он пока не дотягивает до того, чтобы быть функциональным интегратором и мониторинговым координатором деятельности ШОС. Очевидно, было бы оправданным в самое ближайшее время обратить приоритетное внимание на перенастройку работы Секретариата с учетом назревших потребностей и грядущих новых реалий членства.

Несмотря на имеющиеся недостатки, естественные для молодой и стремительно растущей Организации, постоянно действующие органы, как убедительно показывает практика деятельности ШОС, приобрели одно ценное свойство, которое необходимо беречь, укреплять и культивировать. Речь идет о положительном опыте и навыках повседневного конструктивного и доброжелательного общения представителей государств-членов, независимо от конъюнктуры отношений между ними, разных религиозных воззрений, различий в культурных традициях и бытовых укладах.

Выстраивание механизма плотного взаимодействия с наблюдателями также выдвигается в первые строки повестки дня ШОС (Индия, Пакистан и любые другие кандидаты остаются в прежнем статусе до полного завершения процесса приема). Вряд ли здесь стоит изобретать какие-то новые конструкции. Думается, наиболее подходящим было бы обратиться к давно освоенному и достаточно эффективному варианту «все государства-члены плюс один». Индивидуализация подхода к каждому наблюдателю поможет сделать сотрудничество взаимно практически заостренным. Такой формат мог бы вобрать в себя проведение встреч по формуле «государства-члены плюс все наблюдатели». Видимо, схожая схема могла бы быть применена и к партнерам по диалогу. Причем не следует упускать из вида, что статус наблюдателя и партнера не возбраняется запрашивать у ШОС другим международным организациям.

ШОС должна не только хотеть расширяться, но и быть адекватно подготовленной к этому. Прежде всего это касается увеличения ее ядра. Продуманность, взвешенность, эшелонированность необходимо поставить во главу угла в этом крайне ответственном начинании, дабы избежать появления раздражителей, деструктивных девиаций или «мин замедленного действия», которые внезапно дадут о себе знать при быстрых и резких переменах международной или региональной ситуации, что все более присуще современному миру.

Нетравматичность расширения – один из уже начавшихся экзаменов для ШОС. Крупной, исторически долговременной задачей является определение оптимальной диспозиции ШОС применительно к идее нового Шелкового пути.

Китайские циклы

Провозглашенные председателем КНР осенью 2013 г. два призыва – создавать сухопутный и морской маршруты нового Шелкового пути – оказались отнюдь не дежурными фигурами речи. Они сразу были встроены в дипломатическую практику Китая, стали лейтмотивом масштабной пропагандистской кампании, хотя в значительной мере сохраняют контурный характер. Однако можно с большой долей уверенности говорить, что речь идет не просто о придании международному позиционированию Пекина нового облика и стиля. Подоплекой инициатив видится стратегическая заявка пятого поколения китайских руководителей на начало третьей фазы базового курса внешней политики на независимость и самостоятельность.

Первая фаза связана с утверждением данной внешнеполитической установки в период «культурной революции» (1960-е – 1970-е гг.), во многом затеянной Мао Цзэдуном именно в этих целях. Ее центральным посылом был демонстративный разрыв с предыдущей политикой «крена в одну сторону (ибяньдао)», то есть к Советскому Союзу, символическим воплощением которой был союзный договор, заключенный в Москве на 30 лет в январе 1950 года. Подспудно в международной деятельности тогдашнего Китая приглушалась идеологическая риторика. Выдвижение «теории трех миров», полностью лишенной намека на партийно-коммунистические критерии, но наглядно демонстрировавшей разъединение КНР и КПК с СССР и КПСС, расчищало пекинскому руководству поле для новой «большой игры» под лозунгом независимости и самостоятельности без оглядки на условности недавнего времени. Ее показателем стала нормализация отношений с США, инициированная лично китайским вождем. Вашингтонская администрация уловила и правильно восприняла сигналы из китайской столицы, прагматично прикрыв глаза на репрессивные и разрушительные эксцессы «культурной революции». Именно в те годы начал складываться треугольник США–СССР–КНР. В нем Китай смотрелся уже отдельным статусным фактором в раскладе ведущих мировых сил. Показательно, что при всем критическом неприятии левацко-радикальных теоретических и практических моментов «культурной революции» в сегодняшнем Китае не вызывает нареканий то, что тогда удалось сделать в сфере внешней политики, и в этом контексте позитивно оценивается роль Мао Цзэдуна.

Следующая фаза, отсчет которой можно начать с конца 1970-х гг., длилась свыше 30 лет. В этот период Китай сумел настроиться на задачи хозяйственного развития, преуспел в проведении всесторонней модернизации и стал общепризнанной «главной мастерской мира», второй державой по целому ряду валовых экономических показателей, реально способной оказывать все возрастающее воздействие на глобальную экономику. Подчинение на деле внешней политики обеспечению достижения внутренних ориентиров потребовало изменить конфигурацию курса независимости и самостоятельности. От возникшего крена в сторону Запада, принесшего немалые дивиденды, но обнаружившего свои ограничения и неудобства, Пекин довольно быстро и эффективно перешел к разновекторности и динамичной сбалансированности, что по сей день определяет суть внешних сношений КНР.

Называя заключение военно-политических союзов или вступление в них реликтом мышления холодной войны, Китай вместе с тем начал демонстрировать предпочтение формированию с различными государствами партнерских отношений, в том числе стратегического и всеобъемлющего характера. За 20 лет после первого такого рода прецедента с Российской Федерацией у Китая образовалась сеть или система разноуровневых партнерств более чем с 70 странами.

На этот раз показателем перенастройки курса стала полная нормализация отношений с СССР на рубеже 1990-х гг., включая исторически значимое урегулирование пограничных вопросов, постепенное превращение границы в полосу добрососедства и основу для развития доверия в военной области (все это, кстати, осуществлялось Китаем без ущерба для его политических и деловых контактов с Западом). Самоликвидация Советского Союза в 1991 г. еще более укрепила убежденность Пекина в необходимости продолжения уже взятой линии внутри страны и в международном общении. Образование новых государств на постсоветском пространстве и прекращение существования треугольника США–СССР–КНР в его прежнем формате было прагматично расценено как потенциальный ресурс для решения внутренних модернизационных задач и расширения поля внешнеполитического маневрирования. Во многом развитие этих взглядов привело Пекин к согласию стать одним из учредителей ШОС. Тем более что она замышлялась и выстраивалась как своего рода многосторонний институт партнерства в сферах совпадающих интересов.

Бесспорна заслуга Дэн Сяопина в этой фазе политики независимости и самостоятельности, которая опиралась на заложенную им же и действующую поныне модель китайского экономического устройства. По своей природе она напоминает ленинско-бухаринские представления о НЭПе, подтянутые к современности и адаптированные к потребностям глобализированного и информатизированного мира. На многие годы она обеспечила Китаю высокие темпы роста и позволила утвердиться в ряду перворазрядных стран современного мира. Наследие Дэна включает в себя в том числе известную внешнеполитическую стратагему из 24 иероглифов: «Наблюдать хладнокровно, реагировать сдержанно, стоять твердо, скрывать свои возможности и никогда не брать на себя лидерство».

Инициатива Си Цзиньпина насчет нового Шелкового пути, очевидно носящая глобалистский характер, а также новый почерк китайской дипломатии (планетарная всеохватность, гибкость при дозированной напористости в отстаивании «коренных интересов»), сдвиги в акцентах и тональности комментаторской риторики последнего времени подводят к предположению, не подвергается ли переосмыслению дэнсяопиновская формула? В пользу такого умозаключения говорит назойливое подчеркивание целей «возрождения китайской нации», словно КНР вновь находится в преддверии каких-то серьезных поворотов. А какие мобилизующие интенции закладываются в лозунг осуществления «китайской мечты», если он все заметнее ассоциируется с амбициозной, но весьма неоднозначной целью «возвышения Китая»?

Выход Китая на позиции второй в мире экономической державы – само по себе явление, относящееся к сфере экономики, объективно не может быть предметом «сокрытия» даже в частностях, каковы бы ни были субъективные желания в Пекине. Соответственно это распространяется и на военный потенциал Китая, который, будучи производным от этого фактора, не может не увеличиваться и не совершенствоваться. Следствием подобной эволюции становится проекция накопляемой мощи в сферу геополитики. Иное было бы противоестественно для исторической логики. Почему, собственно, Китай должен составлять исключение из этой закономерности?

Как представляется, проблема состоит не столько в том, нужно ли Пекину и сможет ли он в принципе занять адекватное военно-политическое место в мировом раскладе сил. Образовать, так сказать, второй по значимости глобальный полюс, если иметь в виду перспективу формирования нового миропорядка на основе многополярности, в рамках которой, кстати, может образоваться градация весомости полюсов.

В Пекине скорее размышляют о том, как более органично и безболезненно для нынешней в целом благоприятной для Китая международной имиджевой составляющей обставить эволюцию в указанном выше направлении, принимая во внимание распространенное предубеждение не только против «моносверхдержавности», но и «сверхдержавности» вообще в устоявшемся значении этого термина. Тем более что его сугубо негативное толкование было в свое время глубоко внедрено партийной пропагандой в сознание китайских масс.

Виток модернизации

Вызревающий переход Китая к лидерским позициям в глобальном измерении составит основное целевое содержание новой фазы политики независимости и самостоятельности. Судя по всему, она, подобно предыдущей, займет продолжительный период, далеко выходящий за десятилетний предел нахождения у власти действующего руководства. Ему придется во многом сосредоточиться на укреплении материальной базы перехода. Упор уже делается на формирование новой инновационной модели плюсового постоянного экономического роста не ниже 6–6,5% в год. В том числе это остро необходимо для обеспечения социально-политической стабильности внутри страны. Берется курс на поощрение и расширение рыночных начал, еще более плотное встраивание Китая в процессы глобализации.

На место хорошо знакомого всему миру бренда «сделано в Китае» (made in China) должен прийти качественно другой: «создано» (изобретено) в Китае» (created in China). Иными словами, смысловой нагрузкой искомой модели роста является следующий виток модернизации. Его цель состоит в подтягивании экономики в целом, в первую голову в сфере собственных суперсовременных технологических разработок, до уровня передовых западных стран, хотя по ряду позиций Китай уже сегодня вполне конкурентоспособен. Намечается форсировать использование возможностей центральных и особенно западных регионов Китая, в том числе за счет перемещения многих мощностей из наиболее продвинутых прибрежных районов. Последние же будут превращаться в ведущие инновационные полигоны за счет канализирования соответствующих зарубежных инвестиций и дальнейшей либерализации режимов в свободных экономических зонах. Излишние производственные мощности (в различных базовых отраслях сегодня они насчитывают до 30–50%) предполагается выносить за рубеж. То есть Китай берет на вооружение методику, примененную несколько десятилетий тому назад рядом развитых западных стран, в том числе Японией, в отношении проведения индустриализации тогда молодых развивающихся государств. Таким образом, принцип движения «с востока на запад» будет во многом определять лицо и сущность новой модели экономического роста, темпы которого были бы приемлемыми как для обеспечения внутренних потребностей, так и для упрочения за Китаем места второй экономической державы мира.

Формируемая модель, с одной стороны, призвана выступать в качестве основного источника и поставщика финансовых ресурсов и товарных потоков по «экономическому поясу» и «морскому маршруту» нового Шелкового пути. С другой стороны, в завершенном виде она может подаваться в Китае и перед международным сообществом как наглядный показатель практического воплощения идеи Шелкового пути. Однако остается непроясненным, какие конкретные объекты можно считать примерами ее реализации и по каким критериям выделять их из огромного массива двусторонних межгосударственных договоренностей. Ведь так можно навешивать ярлык нового Шелкового пути на все более-менее заметные проекты внутри Китая или за его пределами, но с его участием, что, кстати говоря, уже широко практикуется.

Обращает на себя внимание непрерывная подвижность географических рамок пространства нового Шелкового пути. Еще недавно упоминались примерно 40 стран с населением около 3 млрд человек на Евразийском континенте. Теперь уверенно говорится почти о 70 государствах и о свыше 4 млрд жителей, включая северную часть Африки и Австралию. Все чаще заявляется тезис о самой широкой открытости китайского начинания.

Стоит напомнить, что Си Цзиньпин, намечая осенью 2013 г. основные параметры своих предложений, на первое место поставил не задачу инфраструктурной взаимосвязанности, как это кажется многим, а политической объединенности всех участников на основе модернизированного переложения принципов мирного сосуществования с несколько экономическим уклоном. Впоследствии это было соединено с его же призывом к формированию общечеловеческого «сообщества одной судьбы», первоначально прозвучавшим весной того же года в Москве на лекции в МГИМО (У) МИД России.

Выискивать в идее нового Шелкового пути нестыковки, недомолвки и неконкретности, упрекать в затягивании ее концептуального оформления (в самом Китае официально не употребляют понятие концепции) и отсутствии внятной «дорожной карты ее реализации» означает сводить все дело к частностям, бить мимо главной долгосрочной смысловой цели – выхода Китая на арену глобального проектирования.

В Пекине заявляют, что никакие из действующих на пространстве нового Шелкового пути международных объединений не рассматриваются в качестве помех для реализации выдвинутых идей. В таком случае Китай сам должен будет искать формат приспособления к таким структурам, о чем можно судить из прецедента начавшихся консультаций с Евразийским экономическим союзом. Философия нового Шелкового пути во всем созвучна тому, что с самого начала исповедует и практикует ШОС. Это определенно указывает на то, что реализация нового Шелкового пути не может и не должна рассматриваться как нечто противостоящее ШОС. Наоборот, они вполне совместимы. В данном контексте ШОС, как представляется, не стоит впадать в повышенную активность и искать для себя какую-то особую нишу. Ей надо оставаться тем, чем она уже является – сложившейся самодостаточной авторитетной межгосударственной структурой и действовать по собственным планам и предначертаниям. Поскольку Китай для ШОС – не сторонний актор, а страна-основатель, то его образ действий внутри Организации может помочь составить более объемное, четкое и непосредственное представление о том, как им мыслится реализация идей нового Шелкового пути.

В нынешних обстоятельствах ШОС получает новые полезные возможности в виде международного Азиатского банка инфраструктурных инвестиций (его руководство отрицает, будто банк создан исключительно для обслуживания проектов Шелкового пути), различных крупных фондов, плодящихся в Китае под брендом Шелкового пути.

Для России, как убедительно показал год ее председательства в ШОС и Уфимский саммит, ШОС была и будет важной составляющей ее внешней политики. Превратности международной обстановки требуют от России осуществления многоазимутной дипломатии, значительного повышения эффективности ее восточного направления. А здесь смыкаются задачи укрепления ШОС и принятия действенного участия в реализации идей нового Шелкового пути.

Китай. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 января 2016 > № 1616190 Виталий Воробьев


Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 июля 2014 > № 1144837 Виталий Воробьев

Новый шелковый курс

О китайской идее построения «экономического пространства Великого шелкового пути»

Резюме: В Пекине ведут дело к корректировке внешнеполитической парадигмы, восходящей еще к Дэн Сяопину и определявшей рамки китайской международной политики на протяжении тридцати с лишним лет.

Идею создать «экономическое пространство Великого шелкового пути» в качестве приоритетной внешнеполитической установки для пятого поколения руководителей КНР Председатель КНР Си Цзиньпин впервые публично обозначил в сентябре 2013 г. во время визита в Казахстан. Учитывая серьезность и явно долгосрочный характер сделанной заявки, в интересах России как евро-тихоокеанской державы, многолетнего стратегического партнера и соседа Китая, – пристально всмотреться в то, как Пекин представляет содержание задуманного проекта и его практическое осуществление.

«Шелковый» не значит «мягкий»

Китайские эксперты сразу активно занялись разработкой тех трех-четырех фраз, которые произнес Си Цзиньпин в Университете имени Назарбаева в Астане. Похоже, они понимают, что просто прокомментировать сказанное в дежурно-хвалебном ключе недостаточно. Но для того чтобы идея вышла за рамки призыва-пожелания, понадобится ее углубленное осмысление. При этом не уйти от проекции на весь комплекс международной деятельности современного Китая.

Вообще говоря, понятие «Великий шелковый путь» давно стало брендом, те или иные силы по-разному используют или разыгрывают его в своих интересах. Пекин задумал заставить этот бренд работать на себя. Но если заглянуть за условную ширму представлений о Шелковом пути как о чисто караванных неспешных торговых маршрутах, то за «мирной» видимостью истории взаимовыгодных обменов кроется внутренне противоречивая картина, полная оценочных нестыковок и полярного расхождения трактовок одних и тех же исторических фигур и событий. Чтобы идея обрела плоть, стала работоспособной и притягательной, китайским интерпретаторам и оформителям придется трезво и без приукрашивания просчитать специфику продвижения ее вовне (а именно там находится ее главный адресат). Им надо быть готовыми к тому, что наверняка появятся встречные понимания и критические мнения как насчет ее политической ангажированности, так и относительно исторических трактовок.

Напомним, термин «Великий шелковый путь» ввел в обиход в середине XIX века известный австро-германский исследователь Фердинанд Рихтгофен (ему же принадлежит авторство понятия «Центральная (или Срединная) Азия»). Такое обобщенное наименование нескольких караванных путей и практики внутриконтинентального движения товаров и знаний из Китая в Европу и обратно прижилось и устоялось. На протяжении почти полутора тысяч лет, вплоть до XV века, то есть до прокладки морских маршрутов, сухопутный Шелковый путь действовал с разной степенью интенсивности, способствуя межцивилизационному общению и взаимопроникновению многих элементов и навыков научных и технических знаний.

Бытует заблуждение, будто почти все передовое тогда исходило из Китая. Следует отметить, что китайские торговцы из Поднебесной империи почти не выезжали. Они не водили караванов, этим занимались арабские и среднеазиатские купцы. Не потому ли многие базовые особенности китайской культуры, например, иероглифическое письмо, приметы жизненного уклада и традиций, не передались и не привились в отдаленных от Китая районах? Китайцы же многое позаимствовали у арабов из военно-осадной техники, астрономических вычислений, знаменитый бело-синий рисунок на фарфоре, технологию перегородчатой эмали и производство некоторых видов бумаги. В Западной Европе помимо шелка и фарфора оказалась востребованной китайская философская мысль. По-своему воспринятая и сильно переиначенная, она в немалой степени стимулировала трансформацию, известную как эпоха Возрождения.

Однако в истории Великого шелкового пути не меньше, если не больше, страниц связано с кровопролитными стычками за земли, по которым двигались караваны. К этому были причастны и местные вожди, и китайские экспедиционные силы.

Великий монгольский завоеватель Чингисхан, направляя свои войска на Запад, в Центральную Азию, на Средний и Ближний Восток, намеренно (или так уж получалось) в первую очередь завоевывал именно те территории, через которые пролегали основные маршруты Великого шелкового пути. Его внук Бату по сути действовал таким же образом. Пойдя еще дальше, на русские земли и в Европу, он поставил под контроль монгольской империи и обустроил все северные ответвления Шелкового пути – вверх по течению Волги и волоки до Новгорода, по Дону и Днепру, а также низовья Дуная и Причерноморье, то есть целиком торговые пути, которые вели из Восточной и Срединной Евразии в разные части Западной и Северной Европы.

Нетрудно предположить, что поиск общих интегрирующих знаменателей в исторических экскурсах в связи с разработкой китайской идеи может обернуться бесплодной затеей, а то и «раздражителем». Значит, китайским экспертам понадобится немалая изворотливость, чтобы суметь отставить эту тематику в сторону либо проявить способность сосредоточиться на самых нейтральных ее аспектах.

Путь в неясном направлении

Пока, судя по высказываниям китайских политологов и ученых, часто появляющимся печатным материалам, разработка идеи Си Цзиньпина не обрела системности. Она носит скорее пристрелочный характер, а по тону больше напоминает самовнушение. Между прочим, остается непроясненным вопрос, как следует точно воспринимать саму выдвинутую формулу, звучащую по-китайски «сы чоу чжи лу цзин цзи дай», где слово (иероглиф) «дай» означает «полоса», «пояс». Тогда получается, что все сводится к созданию своего рода «экономических коридоров» вдоль исторических маршрутов Шелкового пути? Однако если брать наиболее распространенные суждения, то это оказывается вовсе не так. Под сферой осуществления проекта подразумеваются не трассы, а ныне существующие государства (целиком), по землям которых когда-то пролегали такие маршруты или даже куда просто попадали китайские изделия. Всего набирается до 40 стран Азии и Европы, включая российские Сибирь и Дальний Восток. Поэтому, как представляется, в переводе на русский язык китайского «дай» уместно применить термин «пространство», более адекватно передающий географическую адресность китайского проекта.

Чтобы поставить идею на концептуальную основу, необходимо определиться с главным – с целеполаганием проекта. От этого будет зависеть его восприятие и реальное отношение всех, к кому он обращен непосредственно и кто усмотрит в нем вызов своим интересам.

Идет ли речь о приложении «брендового» названия к уже проводимой Пекином политике в отношении Центральной Азии, то есть об укреплении фактически имеющейся связки Китая с регионом, политике, во многом мотивированной интересами собственного внутреннего развития Китая?

Имеет ли эта идея «за спиной», опять же под «брендовым» прикрытием, утилитарный посыл обретения дополнительных возможностей для решения все более острой для Китая двуединой задачи – необходимости постоянного расширения рынков сбыта готовой продукции собственного производства, включая высокотехнологичные изделия, при одновременном увеличении объемов и повышении транспортной надежности импорта сырья и энергоресурсов, для чего и понадобится гораздо более обширный пространственный охват, чем только Центральная Азия?

Подразумевает ли реализация идеи появление институциональных межгосударственных инструментов, то есть движение в сторону организационных форматов? Или расчет на создание увязанной с Китаем подвижной конфигурации автономных зон с либерализированными торгово-экономическими режимами, таких как Евразийский союз, намечаемые транстихоокеанское и трансатлантическое партнерства?

Какими вообще могут быть критерии, позволяющие относить конкретные начинания, объекты и мероприятия, многосторонние или двусторонние, к предметному воплощению идеи формирования «экономического пространства Великого шелкового пути»?

Как расшифровать заявленный Пекином принцип «общей выгоды» применительно к торгово-экономическим связям, которые пронизаны острой конкурентной борьбой? Едва ли правильно понимать его как «равная выгода» в цифровом измерении или как «альтруистические» финансовые вливания Китая в чью-то экономику.

Коль скоро существует мнение о неотъемлемости культурно-гуманитарной составляющей проекта, то насколько окажется готов Китай к тому, что реализация проекта будет трактоваться многими его участниками как «улица с двусторонним движением», причем в направлении КНР могут продвигать, особенно из Восточной и Западной Европы, не столько товарные потоки, сколько политизированные ценностные представления?

Или все же имеется в виду совсем иное – акцент не на товарно-денежных отношениях и грузопотоках, а на создании своего рода мировоззренческой платформы, которая стала бы идейно-философским обрамлением адаптации исходных принципов мирного сосуществования к ведению дел на международной арене?

Таким образом, у китайских политологических кругов вырисовывается серьезная повестка дня. Предстоит собрать мнения и предложения, отфильтровать их и затем синтезировать в недвусмысленные формулировки, понятные прежде всего мировому сообществу и не ведущие к геополитическому делению Евразии, к противостоянию экономик. Если увлечься импровизациями, удариться в радикализм, возникнет опасность не «сшивки» интересов различных стран, к чему призывают в Пекине, а обратного негативного результата – их «сшибки». А это прежде всего навредит престижу КНР как автору броской по форме, но сложной в исполнении идеи. И без того китайскую инициативу вне Китая будут подверстывать к тем особенностям его поведения на международной арене, которые можно квалифицировать как проявления нового стиля внешней политики Пекина.

Пятое решительное поколение

В 2013 г. внешнее позиционирование КНР начало обретать новые черты и стилистику. Китай все заметнее воспринимает себя в новом геополитическом статусе, исходя из того, что уже не потенциально, а реально является второй после США экономикой, способной двигаться по инновационной траектории. Его внешняя политика становится более напористой и наступательной не только на словах, но и на деле.

Стартовый год десятилетнего цикла пребывания у власти пятого поколения руководителей КНР показал, что им присуще серьезное внутреннее убеждение в двух вещах.

Во-первых, в необходимости подправить и осовременить модель экономического роста для Китая, сделать ее высококонкурентной и придать ей долговременную устойчивость. Новый цикл реформ не предполагает замены краеугольных камней экономической системы, которая была заложена при Дэн Сяопине и в целом доказала эффективность; системы, во многом принципиально схожей с ленинско-бухаринскими мыслями о новой экономической политике в Советской России. Движение в сторону постепенного, но постоянного расширения сферы рыночного регулирования и еще большей внешнеэкономической открытости, то есть линия на непрерывное создание для Китая возможностей быть не пассивно, а активно встроенным в глобализацию, более того, стать одним из ведущих ее сегментов, – в этом видятся основные стратегические замыслы, составившие суть решений 3-го пленума ЦК КПК в ноябре 2013 года.

Во-вторых, в параллельной необходимости сформировать такую модель геостратегического позиционирования и поведения Китая, которая отражала бы существо новой фазы исторического развития, способствовала проведению в жизнь взятого курса и в то же время внятно транслировала во внешний мир неизбежность превращения Пекина в один из самых влиятельных факторов глобального управления. Плотная включенность Китая в мировую экономику, а на это делается ставка, подразумевает и вовлеченность в общеполитические международные процессы, не узко-утилитарный, но стереоскопический взгляд на них. Обновление модели экономического роста неизбежно требует и влечет за собой поиск соответствующей модели роста внешнего проецирования интересов Китая. Все это и наблюдалось в минувшем году.

По большому счету в Пекине ведут дело к корректировке внешнеполитической парадигмы, восходящей еще к Дэн Сяопину и определявшей рамки китайской международной политики на протяжении тридцати с лишним лет. В общих чертах прежнюю модель можно представить в виде нескольких принципов – независимость и самостоятельность, упор на увеличение внутреннего потенциала с внедрением политики открытости, выборочная внешняя активность.

Сейчас можно уловить следующие составляющие курса – независимость и самостоятельность, накопление внутреннего потенциала при расширении рыночного инструментария и глубокой включенности в мировые экономические обмены, наращивание внешней активности по всем азимутам.

Прежде независимость и самостоятельность провозглашались скорее как девиз в поиске самовыражения на международной арене. Теперь они несут геополитический смысл и приобретают значение непререкаемой аксиоматической исходной базы для всего спектра внешнего поведения. Раньше под увеличением внутреннего потенциала понимался главным образом количественный экстенсивный рост с модернизацией имевшейся базы экономики посредством навязывания сверху рыночных реформ и дозированной открытости. Ныне накопление внутреннего потенциала больше выглядит как последовательное экономическое развитие, опирающееся на интенсификацию, рыночные рычаги и внешнюю открытость. Если выборочная внешняя активность подразумевала тактику утверждения Китая в качестве значимой региональной державы, то наращивание внешней активности по всем направлениям имеет в виду становление КНР как весомого игрока с глобальными стратегическими интересами.

Разумеется, вышеизложенные суждения носят гипотетический характер. Однако китайские политологи то и дело сами говорят о том, что в 2013 г. наметился достаточно серьезный «ре-тюнинг» внешней политики Пекина. К аналогичным выводам подводит анализ некоторых конкретных акций, предпринятых Китаем в 2013 г., и разного рода заявлений, прозвучавших в тот же период.

У китайских экспертов наблюдается тенденция рассматривать политику Пекина преимущественно в плане своеобразного тандема КНР–США. Две страны преподносятся в качестве ведущих держав не только в Тихоокеанском регионе, где такая диспозиция постулируется как уже состоявшаяся реальность, а в мире в целом. В этом контексте примечательно предложение, сделанное Си Цзиньпином Бараку Обаме на саммите в Калифорнии в начале лета 2013 г., зафиксировать в отдельной формуле принципы китайско-американских отношений. Актуальной с точки зрения Пекина является задача согласовать каноны взаимоотношений прежде всего между «основными державами» мира, под которыми, согласно комментариям, понимаются главным образом опять же Китай и Соединенные Штаты.

В 2013 г. продолжала давать о себе знать глубинная тенденция симбиотического уживания КНР и США в Тихоокеанском бассейне, пусть внешне этот процесс выглядел фронтальным соперничеством. Две страны прагматично осознают немалую степень финансово-экономической взаимозависимости и взаимодополняемости, которая отнюдь не слабеет, несмотря на периодические демонстрации недовольства друг другом. Но они никак не притрут свои политические интересы, если таковое вообще может произойти между двумя конкурирующими величинами мирового масштаба, одна из которых быстро восходящая.

Пекин в 2013 г. настойчиво пытался закрепить за собой роль и место главного политического партнера Вашингтона в Тихом океане. Ради этого он продолжал оттеснять с этих позиций союзную американцам Японию. В значительной мере китайская риторика и конкретные действия в отношениях с Токио адресовались Вашингтону. Реакция американцев имела для Китая больше значения, чем японская. Не сигнализирует ли эскалация «подморозки» китайско-японских отношений при громадном масштабе экономических связей о том, что ни та ни другая сторона не собираются уступать привилегию считаться второй после США по политическому влиянию державой в Тихоокеанском бассейне?

Элементы нового стиля внешней политики Пекина просматривались в Южно-Китайском море (ЮКМ). Там находится запутанный узел территориальных противоречий Китая с рядом стран Юго-Восточной Азии. На ситуации в ЮКМ фокусируют военно-политическое внимание Соединенные Штаты в рамках разворота политики в направлении Азиатско-Тихоокеанского региона, затеянного нынешней администрацией несколько лет тому назад. В ЮКМ все стороны демонстрируют мускулы. При этом все, по разным причинам, стараются не переступать «красную черту». Однако никто не выказывает реального желания заняться поиском компромиссных решений взаимопереплетающихся споров по поводу принадлежности островов (а он видится в движении в сторону фиксации статус-кво).

КНР в 2013 г. послала два сигнала по поводу ЮКМ, где США продолжали усиливать военное присутствие. Пекин предложил государствам ЮВА создавать «морской Шелковый путь», апеллируя к китайскому флотоводцу арабских кровей мусульманину-евнуху Чжэн Хэ, совершившему в конце XIV века несколько незавоевательных морских походов. В то же время Китай направил в ЮКМ свой единственный авианесущий корабль «Ляонин» с отрядом сопровождения для «тестирования и проведения исследований». Не есть ли столь сильный и, казалось бы, неожиданный ход Пекина де-факто предупреждением о том, что впредь Китай, не поступаясь своими подходами, все же не прочь рассматривать ЮКМ в качестве зоны, где в политико-военном аспекте превалирующую роль будут играть интересы двух стран – Китая и Америки?

В том же ракурсе нового стиля внешней политики Пекина, видимо, резонно рассматривать пока слабо замеченный, но представляющийся символическим абсолютно новый тезис, появившийся в апреле 2013 г. в очередном выпуске «Белой книги по вопросам национальной обороны КНР». Там уверенно говорится о наличии у страны «далеко выдвинутых интересов обеспечения национальной безопасности». То есть таких, которые непосредственно не связаны с защитой государственных границ, обороной от внешней агрессии или пресечением посягательств извне на территориальную целостность. Невольно возникает ассоциация с американскими доктринами, «освящающими» и оправдывающими сверхдержавный образ действий. Возникает и сомнение, как может и будет сопрягаться минобороновский тезис «об обеспечении далеко выдвинутых национальных интересов» с задачей, поставленной сентябрьским совещанием в ЦК КПК по вопросам внешней политики, иметь пояс добрососедства из сопредельных с Китаем государств?

Прошедший год оказался богатым на крупные события и далекоидущие инициативы во внутренней жизни и во внешних проявлениях Китая. Идею построения «экономического пространства Великого шелкового пути» будут соизмерять со всеми новациями во внешней политике Пекина, логично видя в ней составную часть всего комплекса этих новшеств.

Не повредить ШОС

Особое место в разработках китайских политико-экспертных кругов не может не занимать проблема того, каким образом увязать дальнейшее развитие Шанхайской организации сотрудничества с имплементацией проекта построения «экономического пространства Великого шелкового пути». КНР является одним из основателей ШОС и всегда подчеркивала заинтересованность в том, чтобы организация функционировала динамично, эффективно и пользовалась высоким авторитетом в мире. Более того, именно Китай предложил основные параметры философии ШОС, получившие известность как «шанхайский дух».

Видимо, недалеким от истины будет допущение, что высказанная Си Цзиньпином идея во многом родилась из двенадцатилетней практики и опыта ШОС, географический ареал которой составляет основную часть адресата намечаемого китайского проекта. Положения, предлагаемые в качестве его идейной основы, выглядят несколько расширенным вариантом тех же принципов, что составляют суть «шанхайского духа».

Конечно, для ШОС может быть лестным, что ее самобытная версия «совмещения интересов» различных государств на равноправной консенсусной основе оказывается все более востребованной, а теперь еще и в проекте построения «экономического пространства Великого шелкового пути». Но ШОС представляет собой признанную в мире международную организацию универсального типа, самостоятельный субъект международного права с собственной иерархией и механикой принятия, трансляции и выполнения решений. На данный момент толкователи китайской идеи нового Шелкового пути проводят мысль, что-де ее реализация не означает и не приведет к вытеснению существующих международных объединений и созданию вместо них каких-то регулирующих специфических механизмов.

Пусть так, но все равно возникают вопросы, касающиеся перспектив ШОС. Как будет происходить и что будет считаться осуществлением идеи, ибо конкретные программы и проекты экономического и культурно-гуманитарного сотрудничества входят в сферу двусторонних отношений, а многостороннее взаимодействие может происходить в рамках ШОС? Имеется ли в виду ориентировать начатую в Шанхайской организации подготовку среднесрочной стратегии развития на оказание всемерной поддержки китайскому проекту, иными словами, вести дело к его инкорпорированию в стратегию ШОС? Или, может быть, наоборот – воплощение китайской идеи пойдет через действующие структуры ШОС? Наконец, не сведется ли роль китайской инициативы к тому, чтобы дополнительно стимулировать оживление экономической составляющей организации, в чем действительно есть потребность?

Как бы то ни было, важно не допустить возникновения двусмысленности в соотношении действующей авторитетной международной организации и продвижением китайского проекта, тем более желательно избежать ситуации, при которой это продвижение стало бы наносить урон текущей деятельности и перспективам ШОС.

* * *

Формальное выражение за рубежами Китая поддержки китайской идеи, что уже имеет место, не должно затенять тот непреложный факт, что реальное восприятие и принятие этого проекта, тем паче участие в нем, требует понимания его существа и целей. Говоря математическим языком, пока мы имеем только условие задачи. Соответствующих аргументов и разъяснений, в том числе в России, будут ждать прежде всего от китайской стороны. Чем быстрее она соберется с ними, чем меньше будет недосказанностей, тем уже окажется простор для праздных рассуждений, спекуляций и домыслов. Так или иначе, но речь идет о серьезной инициативе великой державы, которая должна быть озабочена благоприятным восприятием и поддержкой поступающих от нее внешнеполитических сигналов.

В.Я. Воробьев – старший научный сотрудник Центра исследований Восточной Азии и ШОС Института международных исследований МГИМО(У) МИД России, Чрезвычайный и Полномочный Посол, в 1998–2006 гг. – посол по особым поручениям – специальный представитель президента Российской Федерации по делам ШОС.

Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 июля 2014 > № 1144837 Виталий Воробьев


Китай. СНГ. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 декабря 2012 > № 735502 Виталий Воробьев

Сумма сходящихся интересов

Надо ли бояться роста китайского влияния в Центральной Азии

Резюме: Выдвигаемые российскими консерваторами идеи создания Евразийского военно-политического союза с Китаем для противостояния Западу не только утопичны, но и крайне вредоносны для судеб ШОС, позиций России в ней и российско-китайских отношений.

По мере перемещения центра тяжести мирового развития в сторону Азиатско-Тихоокеанского региона политическая значимость Центральной Азии как геополитической сердцевины Евразийского континента только возрастает. Быстро развивающееся сотрудничество Китая с данным регионом все заметнее принимает облик тесной связки. В чем состоят интересы, которые движут процессом? И сколь долговременным может быть такое взаимодействие?

Значимость региона для КНР

Центральная Азия стратегически важна для обеспечения национальной безопасности Китая. Наряду с Россией КНР рассматривает этот регион в качестве глубокого тыла, беспроигрышной опоры перед лицом все более тревожной переориентации военных акцентов Соединенных Штатов на тихоокеанский бассейн, где китайско-американская конкуренция явно нарастает. Заметна и обеспокоенность Китая активизацией Запада в отношении Центральной Азии на фоне неопределенности будущего Афганистана.

КНР, испытывающая ощутимый ресурсный дефицит и проблемы со сбытом продукции, связывает серьезные планы со странами Центральной Азии, богатыми недрами и остро нуждающимися в идеологически не зацикленных финансово-торговых партнерах. Решение Пекина закрепиться в регионе – не тактическое маневрирование, а долгосрочный выбор. КНР умело пользуется тем, что центральноазиатские страны хотят разнообразить географию сотрудничества, а нередко даже сталкивают внешних конкурентов, чтоб извлечь всевозможные выгоды. После распада СССР необходимость экономических контактов с Китаем диктовалась отсутствием альтернативы, поскольку Россия надолго забросила регион. В этот период оживились западные правительства. Но их правозащитный и демократизаторский уклон настораживал новообразовавшиеся элиты.

За неимением серьезных промышленных товаров центральноазиатские страны занялись в этот период капитализацией территорий, то есть выставлением на рынок источников минерального и энергетического сырья, отводом земель для прокладки крупных трубопроводов, железных и автомобильных дорог, созданием инфраструктурных объектов. Пекин не преминул грамотно и расчетливо воспользоваться этим. Он буквально ворвался в государства Центральной Азии, предлагая свои и подхватывая местные проекты. Таким образом, сегодня весь регион становится для Китая транзитным пространством в расчете на сухопутный выход в Закавказье и дальше в Европу, на Ближний Восток к Средиземному морю через Иран к Персидскому заливу и через Пакистан к Индийскому океану (по сути, Великий шелковый путь возрождается на новой технологической основе). Иными словами, создаются перспективные для Китая евразийские коридоры, более скоростные и дешевые, чем северные российские маршруты, которые работают уже на пределе пропускных возможностей.

Кроме того, в лице центральноазиатских стран Пекин получил крупных поставщиков ресурсов на длительную перспективу и гарантированных получателей разнообразных изделий с маркой «сделано в Китае». Так, значительные объемы нефти и цветных металлов, более половины импорта газа Китай ввозит из этого региона по удобным для него ценам.

Интересы КНР и стран Центральной Азии в торгово-экономической сфере совпали, и довольно плотно. Пекин продвигает программу построения «приграничного пояса открытости», что означает поощрение субрегиональной интеграции де-факто. В Синьцзян-Уйгурском автономном районе (СУАР) находятся около 30 КПП, что гораздо больше, чем на всей российско-китайской границе. Торговый оборот за последние 20 лет вырос более чем в 100 раз, что создает материальный фундамент связки Китая и Центральной Азии. Чтобы его упрочить, Пекин будет действовать напористо и жестко, играть по-крупному, исходя из собственных стратегических потребностей. Похоже, что материальная составляющая связки становится в глазах КНР не внешним довеском для экономики, а весомой частью внутренних программ устойчивого роста и развития.

Деятельность КНР в целом способствует социально-экономическому развитию центральноазиатских стран, повышению занятости и образовательного уровня населения, исподволь содействует «стягиванию» региона, все еще разъедаемого центробежными тенденциями. С другой стороны, китайцы отнюдь не альтруисты, хотя и прибегают к адресной безвозмездной помощи. Крупные инвестиции и кредиты, как правило, обусловливаются приобретением оборудования и техники, то есть работают на поддержание сравнительно высоких темпов роста китайской экономики.

Значение китайской модели

Специфическим компонентом связки Китай – Центральная Азия является политико-экономическое устройство КНР, «социализм с китайской окраской». По своей природе эта модель напоминает идеи новой экономической политики в Советской России первой половины 1920-х годов. Не зря, очевидно, в Китае на рубеже 1980-х гг., наряду с ожесточенными спорами об истории КПК после 1949 г. и роли Мао Цзэдуна, заинтересованно обсуждались взгляды Владимира Ленина, Николая Бухарина, их сторонников и оппонентов по вопросам НЭПа и путей строительства советского государства. Ленин, выдвигая в свое время тезис о неизбежности длительного периода «мирного сожительства» Советской России с государствами иного устройства, стыковал этот аспект «коренного пересмотра взглядов на социализм» с провозглашением НЭПа внутри страны «всерьез и надолго» и отсюда – с необходимостью применения «купеческого подхода» к торгово-экономическим связям с внешним миром. Созидательные процессы в духе адаптации идей НЭПа под китайскую специфику, развернувшиеся на развалинах «культурной революции», современные реалии и представления синтезировались в целостную конструкцию, имеющую три составляющие.

Во-первых, выборочное и дозируемое во времени использование рыночных рычагов в экономике, широкое включение в мировое разделение труда и осмотрительное заимствование иностранного опыта, формирование привлекательных условий для привлечения зарубежных инвестиций. Такой образ действий позволил Китаю совершить «большой рывок» и стать одним из лидеров мирового развития. Достаточно напомнить, что в острокризисные 2008–2009 гг. «обвалом» в экономике Китая и не пахло, а в 2011 г. китайский ВВП прибавил 9,2% (российский – 4,3%), правда, имеет место связанная с общемировой конъюнктурой понижательная плавная тенденция.

Во-вторых, сохранение командных высот в руках государства, в том числе преемственность механизма долгосрочного планирования, при направляющей роли компартии со значительно осовремененной идеологией. Реформированию в политической сфере присуща заметно меньшая динамика, чем в экономике. Все делается в манере «осторожно переходить через реку, нащупывая камни на дне», что объяснимо задачей обеспечения социальной стабильности среди почти 1,5-миллиардного населения в ходе крупных перемен в материальной сфере и при неизбежном воздействии факторов открытости и глобализации в нематериальной.

В-третьих, определяемый двумя вышеназванными моментами и обслуживающий их внешнеполитический курс. Его исходным пунктом является идеология практицизма и рациональности (переложение китайского философского принципа «шишицюши», который с подачи Дэн Сяопина обрел полновесное гражданство в пылу тех же дискуссий конца 1970-х гг.).

По существу речь идет о принципе мирного сосуществования, трансформированном в соответствии с современными условиями и международно-правовым полем. Его основы – невмешательство во внутренние дела, уважение выбора народами социального строя и методов развития, равенство и взаимная выгода, решение проблем политическими средствами, поощрение добрососедства – стали стержневым моментом китайской стратегии партнерства, в том числе в отношении стран Центральной Азии. С недавних пор эта политика пополнилась установкой на «гармонизацию» общества и международного взаимодействия.

Позитивная направленность китайской политики партнерства нашла отклик в правящих элитах среднеазиатских стран. Многие элементы «триады» китайской модели до некоторой степени стали для них ориентирами. Что здесь было от ощущения заброшенности после скоропалительного распада Советского Союза, что от собственного мироощущения в качестве самостоятельных, но малоопытных игроков, что от осознания в разы возросшей ответственности – все это заслуживает отдельного разбора. Поставленные перед жесткой необходимостью «учиться плавать в процессе плавания», правящие круги увидели, что Китай не отворачивается и не пользуется моментом, чтобы назидательно вмешаться, а, наоборот, как бы протягивает руку, если не дружбы, то помощи. Встречного движения просто не могло не возникнуть. Настороженность сохранялась, но предубеждения стали отодвигаться на второй или третий план, а вот интересы начали сближаться.

Создание в 2001 г. Шанхайской организации сотрудничества, политического образования несоюзного характера, придало связке Китай – Центральная Азия институциональный оттенок. Интересы шести стран-основателей (Россия, Китай, Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Узбекистан) сошлись благодаря пониманию острой необходимости соединения усилий как в противодействии транснациональным вызовам и угрозам (международный терроризм, организованная преступность, наркотрафик), так и в обеспечении условий максимально возможной стабильности для развития Центральной Азии. Побудительным мотивом послужила резко возросшая опасность, исходившая тогда из Афганистана.

Через ШОС Пекин легитимировал свой голос в делах, касающихся этого региона. Это вытекает из уставных и ряда других документов организации, из самого механизма и стиля ее функционирования. Взять, например, Договор о дружбе, сотрудничестве и добрососедстве (2007 г.). В нем помимо взаимных гарантий территориальной целостности, невмешательства во внутренние дела, неиспользования своих территорий во враждебных для других участников целей, заложены далеко идущие обязательства политической направленности. Их потенциал, видимо, будет раскрыт в среднесрочной стратегии дальнейшего развития ШОС, первые шаги к разработке которой сделаны в 2012 г. на саммите организации в Пекине.

Китай в центре системы организаций

Китай настроен на то, чтобы его голос в делах Центральной Азии звучал вполне определенно, а фокус внимания ШОС, приходящийся на этот регион, не оказался размытым. Об этом свидетельствуют его позиции по нескольким актуальным проблемам.

Во-первых, Пекин отчетливо понимает, что Афганистан вновь становится головной болью для ШОС. Организация не может отстраниться от проблемы, о чем свидетельствует наделение Афганистана в 2012 г. статусом наблюдателя при активном содействии Китая. Но должна ли ШОС брать на себя роль основного внешнего актора в афганском урегулировании после 2014 г., тем самым неоправданно стимулировать перевод этой проблемы с глобального – ооновского – на региональный уровень? Ответ на этот вопрос важен как сам по себе, так и в плане связки Китай – Центральная Азия. Хотя бы потому, что речь заходит о диспозиции Запад – среднеазиатские государства, которая может оказаться неоднозначной для интересов Китая в процессе эвакуации основных американских и коалиционных сил из Афганистана через эти страны. Кроме того, Пекин, судя по всему, реально опасается дестабилизации региона из-за двигающейся с Ближнего Востока волны хаоса и воинствующего ислама. (Здесь не в последнюю очередь сказывается фактор СУАР.)

Во-вторых, взвешенный подход, который КНР демонстрирует в вопросе о расширении основного «ядра» ШОС. В немалой степени его можно объяснить резонной озабоченностью тем, что, однажды начавшись, данный процесс неизбежно выльется в непрерывные изменения расклада сил внутри «ядра».

В-третьих, если обратиться к экономической составляющей ШОС, за активизацию которой ратует Китай, тут пока много непроясненного. Пять стран – основателей организации (без КНР) входят в СНГ. С учетом уже имеющегося у Белоруссии статуса наблюдателя в ШОС и заявленного желания Украины, Армении и Азербайджана подключиться к организации получается, что она может охватить практически всех участников СНГ, в рамках которого начато обустройство зоны свободной торговли. Россия, Казахстан и Белоруссия шагают по пути формирования Евразийского экономического союза к 2015 г. (к ним могут присоединиться некоторые среднеазиатские члены ШОС). В ходе последнего саммита АТЭС во Владивостоке в сентябре 2012 г. подтвержден курс на создание зоны свободной торговли Тихого океана, согласован список товаров, импортные пошлины на которые снижаются на 5% (среди участников – Россия и Китай). Москва получила много предложений о создании зон свободной торговли, в том числе с Китаем и Индией. Пекин заговорил о валютном союзе в рамках АТЭС.

А как все это соотносится с программой ШОС о поэтапном создании к 2020 г. условий для свободного движения капиталов, товаров и услуг, которую пока никто не отменял и не пересматривал? Сомнительно, чтобы Китай пассивно ожидал для себя какого-то «приставного стула» при сторонних для него интеграционных объединениях и согласился с размыванием материального измерения связки Китай – Центральная Азия.

А еще есть Афганистан, Индия, Пакистан, Монголия, Иран, Турция, Шри-Ланка. Чтобы все в ШОС могли активно участвовать в деловом сотрудничестве, уже недостаточно деклараций о намерениях и документов общего плана. Шосовскому пространству требуется внятное понимание, какие страны присутствуют в конкретных проектах, а какие разрабатывают интеграционные схемы (здесь речь может идти только о государствах-членах), как финансируются предпроектные усилия (Фонд поддержки – российская идея) и уже отобранные проекты (Банк развития – китайская инициатива). Пока этого не будет, соответствующие механизмы ШОС вряд ли станут работать с ожидаемой отдачей. Причем не только в многостороннем плане. С течением времени затруднения могут сказаться и на двустороннем уровне.

Как эти, так и целый ряд других аспектов актуализируют необходимость внутренней наладки ШОС в целях ее преимущественно интенсивного развития. Расширение географических параметров, многообразие реалий внешней обстановки уже сейчас делают насущной качественную перенастройку управленческого аппарата. Прежде всего это касается головного органа – секретариата, пребывающего в законсервированном виде с первых дней существования. Из чисто исполнительного органа с учетно-регистрирующим акцентом ему пора становиться функциональным интегратором, сводящим воедино работу всех структурных подразделений (региональная антитеррористическая структура, будущий антинаркотический механизм, деловой совет, межбанковское объединение, научный форум, молодежная организация, а также комитет дружбы и добрососедства, с плодотворной идеей создания которого выступил недавно Пекин). Связка Китай – Центральная Азия будет весьма важна для определения направлений дальнейшего развития организации.

Могут ли центральноазиатские государства отказаться от этой связки? Совокупно – вряд ли, в индивидуальном порядке не исключены те или иные трения. Градус взаимодействия может незначительно колебаться. В целом все эти страны заинтересованы не только в ровных отношениях с Пекином, но и в их развитии по восходящей.

Негативные прогнозы, а они тоже есть, предполагают два варианта, но с одним финалом – неминуемая китайская агрессия. Первый исходит из того, что рост комплексной мощи любого государства направлен на создание материальной основы для проведения наступательной силовой политики, в том числе вооруженных захватов территорий. То есть все мирные внешнеполитические декларации китайского руководства, его дипломатическая практика, подписание обязывающих политических соглашений – лишь прикрытие, которое Пекин по своему усмотрению всегда может отбросить. Таким образом, КНР заведомо отказывают в доверии. Считается, что превращение ее в первоклассную мировую державу по определению таит в себе опасность глобального масштаба, а для сопредельных стран это чуть ли не угроза блицкрига уже не в столь отдаленной перспективе.

Несомненно, проецирование мощи государства вовне всегда имеет место, тем более в случаях, когда оно отстаивает свои национальные интересы. Разумеется, каждая страна должна быть бдительной и осмотрительной, располагать военным потенциалом разумной достаточности, поддерживать его в постоянной и надлежащей готовности. Чем крупнее и значительнее государство, тем больше по объему и более технологически разнообразен этот потенциал. Но, как показывает опыт, в современных условиях не так просто и не столь однозначно выигрышно решать вопросы обеспечения собственного влияния путем военных авантюр. Что касается КНР, то каких-либо очевидных потребностей и убедительных симптомов ее отказа от политики партнерства не обнаруживается, в том числе на примере отношений с Центральной Азией. Непонятно, зачем Пекину это было бы нужно, что даст ему дополнительно? А вот невосполнимые репутационные и разрушительные материальные потери неминуемы.

Второй вариант предполагает, что Китай подвигнет к внешней экспансии нарастание кризисных явлений внутри страны. Подобные прогнозы звучат уже без малого 30 лет, еще со времен Дэн Сяопина. Особенные обострения наблюдаются накануне крупных перемен в высшем эшелоне китайского партийно-государственного руководства, которые происходят каждые десять лет. В последний период сложности подготовки к XVIII съезду КПК (ноябрь 2012 г.) наложились на отрицательные для народного хозяйства аспекты мирового финансово-экономического кризиса. То, что серьезные меры назрели, вполне понимают в Пекине. Это видно из дискуссий, которые идут открыто и широко, а также из регулирующих шагов, предпринимаемых руководством. Однако никто и нигде не ставит вопрос об отходе, тем паче об отказе от базовых установок по причине того, что они-де исторически не оправдали себя. Звучащие предложения и принятые меры не выходят за рамки частных, пусть даже серьезных по смыслу и намерениям, корректировок все той же модели, которая по-прежнему не носит мобилизационного характера. Диаметральный разворот означал бы отказ не столько от ее внешнеполитического измерения – политики партнерства, – сколько от всех сущностных черт этой модели. Получилась бы ситуация, когда лекарство от болезни – военная экспансия – оказалось бы гибельным для самого больного. Независимо от того, каким окажется персональный состав руководства Китая, крайне сомнительно, чтобы оно потеряло ориентацию во времени и пространстве.

Несмотря на некоторое торможение экономического развития и рост социальной напряженности, резервы прочности КНР значительны. Преимущество модели видится в способности постоянного самосовершенствования, в высоких адаптационных возможностях, в умелом использовании «мягкой силы» (ей придается большое значение). Все это подразумевает умеренность во внешней политике, приоритетность укрепления добрососедства по «тыловому» периметру. В этом контексте связка Китай – Центральная Азии, наряду с российским направлением, выглядит важным фактором, способствующим удержанию китайской модели в состоянии динамической стабильности. В политическом плане эта модель, взятая в неразрывном комплексе ее главных составляющих, стратегически выгодна и для Китая, и для его соседей.

Другой сценарий предлагает рассматривать ШОС как ступень к предполагаемому созданию Евразийского военно-политического союза, который бы служил внешней формой для некоего неоимперского российского сверхдержавного проекта. Об этом в августе 2012 г. говорил генерал-полковник Леонид Ивашов на первом заседании «Изборского клуба». Утопичность идеи не отменяет вредоносности самой постановки вопроса для судеб ШОС, для позиций России в ней и для российско-китайских отношений. Ни по составу, ни с точки зрения своей философии организация добровольно не в состоянии и не захочет развернуться на 180 градусов с тем, чтобы превратиться в механизм подчинения интересам одного государства, в объединение с ярко выраженной конфронтационной, антизападной подоплекой. Несомненно, при таком раскладе связке Китай – Центральная Азия просто не может быть места. Но на деле продвижение идеи подобного союза, напротив, решительно укрепит связку как средство противодействия потугам изменить природу ШОС. В итоге шосовское политическое пространство окажется повернуто против России, поскольку тогда соседние страны будут видеть в сотрудничестве с Китаем страховку против нового напористого курса Москвы.

Неизбежны ли противоречия?

Российская Федерация в последние годы целенаправленно обозначает серьезность намерений возобновить активное присутствие в Центральной Азии как политически, так и экономически. Регион оказывается одновременно в двух связках – с Китаем и с Россией. Противоречат ли они друг другу?

Политическая озабоченность вопросами безопасности и стабильности центральноазиатского региона у России и Китая совпадают. Это показывает их тесное и плодотворное взаимодействие по всему спектру деятельности ШОС. И здесь незаметны какие-либо признаки антагонизма. В культурном плане регион есть и будет контрастно самобытным по отношению к обеим державам, а потому вряд ли следует ожидать российско-китайского противостояния в данной сфере. Намечаются две области, в которых Москва и Пекин могут оказаться конкурентами. Экономическая, что неизбежно и естественно. И в области «мягкой силы», т.е. мирного соревнования имиджей двух стран (здесь Россия пока только раскачивается). Правда, в обоих случаях вовсе не исключается российско-китайское объединение усилий в конкретных начинаниях и проектах, будь то в рамках ШОС или в иных форматах.

Искусственное проведение подобия демаркационных или разделительных линий никуда не ведет, необходимо уживаться друг с другом, избегая открытых претензий на роль гегемона. Отношения стратегического доверительного партнерства между Россией и Китаем позволяют надеяться на такую возможность. Что до центральноазиатских стран, то и они вовсе не статисты, поскольку играют роль взаимодополняющих факторов, служащих подтверждением их суверенной самоценности и позволяющих формировать выгодные условия социально-экономического развития в рамках собственных представлений.

В.Я. Воробьев – старший научный сотрудник Центра исследований Восточной Азии и ШОС Института международных исследований МГИМО(У) МИД России, Чрезвычайный и Полномочный Посол, в 1998–2006 гг. – посол по особым поручениям – специальный представитель президента Российской Федерации по делам ШОС.

Китай. СНГ. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 декабря 2012 > № 735502 Виталий Воробьев


Китай. Россия. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2012 > № 735578 Виталий Воробьев

ШОС как растущий властелин «хартлэнда»

Как вывести самую перспективную организацию Евразии на новый уровень

Резюме: Экспертов и наблюдателей тревожит, что за последние два-три года появились признаки затухания внутреннего динамизма ШОС, соскальзывания в инерционность, расширения дисбалансов между основными сферами сотрудничества.

На втором десятилетии существования Шанхайской организации сотрудничества шесть стран-учредителей (Казахстан, Киргизия, Китай, Россия, Таджикистан и Узбекистан) задаются концептуальными вопросами. Многие говорят о том, что ШОС переживает внутренний кризис, но мнения о его глубине расходятся. Действительно ли пора сделать выбор вектора и модели дальнейшего развития на значительную перспективу? Нужно ли ШОС стремиться к классическому воплощению интеграционной идеи в глобализирующемся мире? Можно ли по-иному реализовать объединяющий потенциал? Разброс взглядов широк и многослоен. Но какими бы ни были крайние позиции, главенствующие оценки первой декады существования ШОС (в 2011 г. организации исполнилось 10 лет) можно суммировать следующим образом.

Провальным считают итоги те, кто почему-то усматривал в создании ШОС прообраз нового союза с выраженной антизападной, прежде всего антиамериканской направленностью. Действительно, в появлении этой организации на рубеже XXI века можно увидеть один из результатов распада Советского Союза. Однако ни исходные постулаты, ни документы, принятые при создании ШОС, ни особенности политики государств-учредителей не свидетельствуют в пользу того, что их руководителей тогда занимала задача столь утопическая, как попытка склеить единую политическую конструкцию-химеру из фрагментов постсоветского пространства и Китая.

Другие испытывают досаду в связи с тем, что ШОС оказалась неспособна жестко регулировать политико-экономические процессы в своих пределах, включая применение механизмов принуждения и квазиполицейских функций. Здесь явно проявляются завышенные ожидания и максималистские запросы, преследующие организацию с ее рождения. Будучи, как правило, основаны на благих намерениях, они могут служить катализаторами тех или иных начинаний, но чаще приводят к унынию, пессимистическим выводам или, наоборот, поспешной активности с малым конечным выходом. От такого эмоционально-романтического подхода пора избавляться.

Третьи признают, что за десять лет ШОС проделала значительную работу, стала частью общемирового политического контекста, фактором серьезного международного звучания, с которым вынуждены свыкнуться и считаться крупнейшие мировые игроки. То, что поначалу рассматривалось как ситуативное объединение, в короткие по историческим меркам сроки выросло в многопрофильную организацию, обладающую достаточной внутренней прочностью, эластичностью и внешней притягательностью, демонстрирующую открытость и готовность на прозрачной и равноправной основе вступать во взаимодействие со всеми, кто того реально желает. Недаром на сегодняшний день ШОС уже привлекла внешних партнеров разного формата, и их число сопоставимо с тем, что АСЕАН приобрела за 45 лет своего существования. Создание ШОС сыграло стабилизирующую роль в среднеазиатском районе, во многом помогло снизить остроту традиционно присущих ему центробежных тенденций, которые выплеснулись на поверхность после прекращения существования Советского Союза.

В то же время экспертов и наблюдателей начинает тревожить, что за последние два-три года появились признаки затухания внутреннего динамизма, соскальзывания в инерционность, расширения дисбалансов между основными сферами сотрудничества.

Если говорить объективно, десять лет для международной организации – это подростковый возраст. А в лице ШОС мы явно имеем дело с подростком-акселератом, с неизбежными в ходе ускоренного роста несуразностями и несообразностями. Чтобы сгладить и устранить их, во-первых, нужно признать эти явления естественными в своей основе. А во-вторых, и это главное, – заняться терпеливой осмысленной корректировкой, способствующей переходу всего организма в состояние зрелости. Иными словами, если первое десятилетие можно назвать по сути периодом становления и преимущественно экстенсивного роста ШОС, то теперь на повестке дня вступление на путь интенсивного гармоничного развития.

Ступени фазового перехода

Подтверждение тезиса о назревшем фазовом переходе можно найти в материалах саммита, прошедшего летом 2011 г. в Астане. В них проводится мысль об актуальной необходимости подготовки стратегии ШОС на обозримую перспективу. В этой связи хотелось бы предложить несколько замечаний общего плана.

Первое. Приобретает неакадемическое звучание понятие «пространство ШОС». О каком географическом охвате вести речь – о странах, составляющих ядро организации, или о почти безразмерном ареале, включающем в себя наблюдателей и партнеров по диалогу, число которых может продолжать расти? Так, под «пространством» АСЕАН, организации, весьма близкой ШОС по принципам и целевым ориентирам, однозначно понимается совокупность территорий десяти стран-участниц, расположенных в юго-восточной части Азии. Именно на нем сфокусированы коллективно сформулированные интересы. Партнеры АСЕАН разбросаны по разным континентам. Но это именно внешние партнеры, взаимодействие с которыми выстраивается по схемам, отличным от тех, что приняты внутри.

Такой подход вполне приложим и к ШОС. Шесть стран-основательниц занимают северную, центральную и восточную части обширного евроазиатского континента, что и составляет нынешнее пространство ШОС. В его пределах действуют согласованные «шестеркой» правила, программы и проекты. Выдающаяся особенность этого пространства состоит в том, что на него приходится сердцевина евразийского континента («хартлэнд» в геополитической трактовке), называемая Центральной Азией. Этот район служит центром притяжения интересов и усилий. Безусловно, нужно внимательно относиться к тому, что происходит к западу, к югу и далее к востоку (в зоне Тихого океана). Но приемы взаимодействия с акторами вне пространства ШОС неизбежно отличны от логики внутришосовского общения.

Любое расширение ядра ведет к возникновению новой конфигурации пространства, что чревато утяжелением первоначально заложенной конструкции ШОС как региональной организации с внятной зоной ответственности. Важно заранее взвесить, какие дополнительные нагрузки могут выдержать ныне существующие механизмы, дабы избежать необходимости такой их переделки, которая фактически приведет к коренному переформатированию. Потому в деле расширения недостаточно политических критериев членства, сформулированных в Ташкенте в 2010 г. и в Астане в 2011 году. Внутри самой организации следует сформулировать юридические, финансовые и организационные условия, на базе которых затем можно согласовать детали с конкретными соискателями. Иной алгоритм трудно представить.

Опыт НАТО и Евросоюза как уже устоявшихся международных объединений свидетельствует, что это процесс болезненный, не говоря уже о том, как трудно прогнозировать последствия поспешно проводимого расширения. Да и пример АСЕАН, первоначальный состав которой в свое время был увеличен, не выходя за рамки все той же Юго-Восточной Азии, подтверждает необходимость эволюционного взвешенного подхода и неизбежность проведения дополнительной внутренней подстройки.

Применительно к расширению ШОС следует, как представляется, руководствоваться не столько текущей оценочной целесообразностью, которая зависит от конъюнктуры, сколько предварительно определенным количественным показателем «критической массы» ядра, которую организация способна выдержать, не подвергаясь саморазрушению и не отвлекаясь от сердцевины Евразии. То есть ответить на вопрос: способны ли нынешние ядро и пространство ШОС расширяться бесконечно, становиться политически и географически расплывчатыми?

Второе. Ключевое в названии организации понятие «сотрудничество» целиком и полностью передает замысел ШОС как новаторской модели дееспособного взаимодействия, не стремящейся к суперконсолидации с появлением в дальнейшем наднациональных органов, наделенных директивными функциями. До сих пор в ШОС удавалось избежать прецедентов подписания документов с оговорками, то есть по существу заведомого сужения возможностей для их реализации. Участники, включая Россию, по всей видимости, не готовы к тому, чтобы в корне изменить существующую работоспособную, хотя и не быстродействующую механику согласования интересов, в центре которой консенсусное принятие решений по принципиальным вопросам и добровольное исполнение договоренностей.

Но можно подумать, наверное, о более смелом и глубоком совершенствовании этой механики при уважении к самореализации суверенных участников. Стоит, в частности, шире использовать заложенную в Хартии ШОС необязательность полного консенсуса применительно к отдельным мероприятиям и проектам практического свойства. Почему бы ШОС, подобно другим крупным международным объединениям, не апробировать разноскоростное движение, которое предполагало бы опережающие усилия групп участников по отдельным темам и проектам, которые не уводят организацию в сторону от магистральных направлений и консенсусно одобрены в общем виде? Такие маневры отнюдь не тождественны обособлению или противопоставлению. Уже сейчас обнаруживается, что без введения подобной практики ШОС все ощутимее испытывает эффект торможения.

Многосторонние проекты ШОС, будь то экономические или гуманитарные, могли бы вырастать из таких двусторонних, которые заранее имеют просчитываемый потенциал для подключения к ним впоследствии других участников (схема «два плюс»).

Как известно, в ШОС существует долгосрочная поэтапная программа создания условий для свободного движения товаров, капиталов, услуг и рабочей силы. Этот вектор движения лежит в русле общемировых тенденций. Здесь не обойтись без решения многогранной и головоломной задачи, как свести к общему знаменателю разные торговые, инвестиционные и валютные режимы, несовпадающие производственные и финансовые стандарты, неодинаковые приемы ведения бизнеса. ШОС находится только в начале такой работы. Скорее всего, она будет обретать характер приспособления к новообразующимся структурам на постсоветском пространстве, в Северо-Восточной и Юго-Восточной Азии. С точки зрения данной перспективы на авансцену выходит задача не форсированной интеграции, а прагматической проектной деятельности, особенно в том, что касается информационно-транспортной инфраструктуры и сферы энергоэкологии.

Могут возникнуть сомнения насчет того, что развитие ШОС по такому сценарию будет напоминать структурированный клуб по интересам, а не спаянный коллектив. Но иметь хорошо организованный и с отдачей действующий клуб – задача достойная и не из простых.

Генеральным ориентиром стратегии ШОС, ее модернизации и совершенствования должно стать решение проблемы повышения коэффициента полезного действия сотрудничества во всех сферах с прицелом на придание организации еще большей результативности, адаптивности, мобильности, гибкости, внутренней управляемости и крепости.

Третье. Бытует точка зрения, согласно которой ШОС – это что-то вроде дипломатического прикрытия де-факто существующего дуумвирата России и Китая, доминирующего над среднеазиатским регионом. Последний, дескать, является полем российско-китайского соперничества. Подобный взгляд, во-первых, нивелирует значение государств региона как самостоятельных игроков, а это проявление нереалистичного подхода в теории и близорукости на практике. Во-вторых, он исподволь продвигает алармистский тезис о российско-китайских отношениях в целом как о неизбывной конфронтации, протекающей то в открытой, то в неявной форме.

Применительно к ШОС данный тезис представляется нарочито притянутым. Элемент конкуренции между Россией и Китаем в Центральной Азии, несомненно, есть и будет. Иное выглядело бы странным ввиду глубокой исторической близости двух стран и ЦА, их положения в современном глобализирующемся мире. Однако движущей силой в задумке ШОС видится не столкновение интересов России и Китая. Определяющую роль играло совпадение взглядов на важность такого фактора, как предсказуемость и мирное развитие общей ситуации в Центральной Азии, осознание взрывоопасности возникновения там расколов и разделительных линий, с точки зрения просчитываемых целей собственной политики на долгосрочную перспективу.

В определенном смысле ШОС можно назвать продуктом становления нового типа отношений между Россией и Китаем, одним из весомых и зримых элементов, воплощающих сегодня российско-китайское стратегическое доверительное партнерство.

Россия и Китай составляют несущую конструкцию организации. Обе страны отдают себе отчет в том, что согласованность их действий имеет для ШОС судьбоносное значение. Разумеется, это не исключает нюансов в подходах к каким-то конкретным проблемам. Но отождествлять живой поиск позитивно заряженного баланса российско-китайских интересов с непрекращающимся «перетягиванием каната» для утверждения собственной гегемонии было бы предвзятой оценкой, противоречащей тому, как устроена и работает ШОС. Конструктивно ориентированная идеология, получившая название «шанхайский дух», не допускает безраздельного господства одного государства, независимо от его параметров.

Залог будущего ШОС – в сохранении совместимости подходов и интересов России и Китая там, где это касается долгосрочных задач и фундаментальных моментов функционирования организации во всех ее аспектах и измерениях.

Афганский аспект

Наконец, критически важным для выстраивания стратегии ШОС является такой внешний фактор, как Афганистан. Не следует забывать о том, что катализатором возникновения ШОС явились непосредственные угрозы терроризма и наркотрафика, исходившие из этой страны в конце 1990-х годов. Идея родилась из коллективной потребности в создании региональной коалиции для борьбы с их проявлениями. Именно страны, образовавшие ШОС, первыми стали акцентировать внимание мирового сообщества на транснациональном характере подобного рода угроз и неотложности задачи объединения усилий на глобальном уровне для противодействия им.

Сейчас афганская тематика вновь во всей своей полноте возвращается на повестку дня. Организация оказывается ближайшей к Афганистану крупной международной конструкцией с положительным имиджем. ШОС волей-неволей придется заниматься проблемами этого турбулентного государства с неясным будущим. Но нельзя допустить, чтобы афганский груз оказался неподъемным и надорвал ШОС, подмял под себя текущую деятельность организации и проведение назревшей внутренней настройки, нанес ей непоправимый репутационный ущерб.

Афганская проблематика требует специального анализа в рамках организации и незамедлительного согласования общей принципиальной линии. Это, в частности, касается актуального для ШОС вопроса о предоставлении Афганистану статуса наблюдателя. В свете уже объявленного ухода Хамида Карзая в 2014 г. такой шаг следует рассматривать, помимо прочего, в контексте завязывания контактов с теми политическими силами, которые впоследствии станут господствующими в Афганистане.

Одно ясно – ШОС не может и не должна становиться заложницей конъюнктуры американской политики, эгоистических расчетов США. Нельзя исключать использование американцами Афганистана для раскачивания ситуации в Центральноазиатском регионе и вокруг него. Острие подобных действий было бы нацелено на подрыв позиций прежде всего России и Китая в регионе, да и в глобальном контексте. Понимая, что Вашингтон выберет такую тактику ухода из Афганистана, чтобы остаться в нем (включая военное присутствие), ШОС могла бы, опираясь на афганскую тему, пойти на установление связей с Соединенными Штатами. Использование, например, уже апробированного в рамках организации формата контактной группы способно послужить автономной площадкой для взаимных зондажных и координирующих процедур. Тем самым был бы создан дополнительный ресурс для поствоенного урегулирования в Афганистане.

Что касается объема и остроты провоцируемых угроз, весь комплекс афганской проблематики давно вышел за региональные рамки и стал предметом широкоформатного международного внимания и беспокойства. Уже в течение длительного периода ведущую роль в афганском урегулировании играет ООН. Правомерно и полезно сохранить за ней эту роль и впредь.

Выдвинутая не так давно Турцией инициатива по Афганистану, получившая название «стамбульский процесс», по-видимому, могла бы стать отправным моментом для коллективной разработки нового «миротворческого» мандата для ООН по Афганистану. Стоит обратить внимание и на узбекскую инициативу «шесть плюс три», касающуюся Афганистана.

Афганский фактор, который является серьезным вызовом для ШОС, следует использовать для активизации связей организации с международным сообществом, прежде всего с ООН, а также для налаживания контактов с Организацией Исламская Конференция.

***

В качестве концептуальной закваски в плане разработки стратегии ШОС и ее дальнейшего совершенствования можно использовать три взаимоувязанных элемента. Во-первых, упрочение солидарности в политической сфере с упором на умножение навыков и умения сочетать национально-государственные интересы с общешосовскими. Во-вторых, расширение основ соразвития в экономической области с акцентом на адаптационные способности ШОС. В-третьих, укрепление чувства общности в культурно-гуманитарном измерении, которое содержит в себе значительный потенциал «единства в многообразии», что существенно для укрепления базы общественной поддержки ШОС.

Востребованность инициативного вклада России в формирование матрицы завтрашнего дня ШОС все более насущна. Очевидно, что это как раз та стезя, на которой может и должен проявить себя сплав подходов, идей и предложений профессионалов, по должности занимающихся шосовской тематикой, и научно-экспертного сообщества.

В.Я. Воробьев – старший научный сотрудник Центра исследований Восточной Азии и ШОС Института международных исследований МГИМО(У) МИД России, Чрезвычайный и Полномочный Посол, в 1998–2006 гг. – посол по особым поручениям – специальный представитель президента Российской Федерации по делам ШОС.

Китай. Россия. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2012 > № 735578 Виталий Воробьев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter