Всего новостей: 2527512, выбрано 2 за 0.002 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Войтоловский Федор в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаОбразование, наукавсе
Войтоловский Федор в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаОбразование, наукавсе
Россия > Образование, наука > gazeta.ru, 6 июня 2016 > № 1783117 Федор Войтоловский

«Раньше китайцы покупали технологии — сейчас мозги»

Федор Войтоловский о Стратегии научно-технологического развития России

Что должно быть в Стратегии научно-технологического развития России до 2035 года, какие задачи должен решать этот документ и насколько он является важным для страны, в интервью «Газете.Ru» рассказал Федор Войтоловский — председатель Координационного совета по делам молодежи в научной и образовательной сферах при Совете при президенте РФ по науке и образованию, замдиректора Института мировой экономики и международных отношений имени Е.М. Примакова РАН.

— Прежде чем мы начнем обсуждать стратегию, расскажите, что собой представляет молодежный Координационный совет при Совете при президенте, который вы возглавляете? Какие основные функции этого совета?

— Наш совет объединяет молодых – до 40 лет — работников сферы науки и образования, которые уже в чем-то себя проявили как исследователи и как организаторы. Среди них работники институтов ФАНО/РАН, представители отраслевой науки (например, Курчатовского института) и ведущих столичных и региональных вузов. Есть специалисты, которые работают в пограничных к науке сферах, например инновационной.

Основная задача Координационного совета – это обеспечение взаимодействия государственных органов управления наукой и образованием со структурами самоорганизации молодежи в сфере науки и образования.

С одной стороны, мы должны информировать молодежь о тех приоритетах, которые формулирует, например, Совет при президенте по науке и образованию и его рабочие группы. Мы передаем эту информацию на места через совет молодых ученых.

С другой стороны, для нас важно заявить, что в молодежной среде существует собственная повестка. Это касается и приоритетов научно-технологического развития, и видения будущего, роли и места России на карте мира. Нам важно не только заявить об этом, но и донести эту повестку до людей, принимающих решения. Для этого существуют различные инструменты, один из которых — участие в работе межведомственных рабочих групп президентского совета. Наши члены входят в их состав, осуществляют экспертные функции по направлениям своей специализации.

У нас есть ряд совершенно конкретных функций, определенных положением о совете. Например, бюро Координационного совета участвует в экспертизе заявок на соискание премий президента молодым ученым в области науки и инноваций. Кстати, сама премия возникла во многом благодаря инициативе КС, поддержанной президентом.

С 2014 года КС выступил инициатором создания Товарищества лауреатов премии президента для молодых ученых в области науки и инноваций – это позволило объединить молодых ученых, имеющих интересы в различных областях науки, связанных с самой высокой российской научной наградой. Их экспертный потенциал оказался высоко востребованным.

— А какие-то решения вы принимаете или вы больше выполняете экспертную функцию?

— Мы выполняем экспертную функцию. Это тоже инструмент влияния на принятие решений.

У нас есть позиция по многим вопросам, связанным с проблемами научной молодежи. Но мы не профсоюз, мы не решаем вопросов социально-трудовых отношений. Однако мы можем на что-то обратить внимание – дать сигнал по поводу проблем, с которыми сталкиваются молодые исследователи и преподаватели, предложить новые подходы и идеи.

— Давайте поговорим про стратегию. Какой взгляд на развитие науки в России у передовой российской научной молодежи, которая входит в Совет?

— Во-первых, я хотел бы подчеркнуть, что речь идет не о стратегии развития науки, а о научно-технологическом развитии страны – это важное уточнение. Мы говорим о том, что наука и технологии должны превращаться в инструмент развития общества, бизнеса, страны.

Стратегия должна ставить не какие-то текущие задачи, а рисовать долгосрочную перспективу на 10–15 лет.

Этот документ должен задать научно-образовательной сфере, действующим в этой сфере организациям и государственным ведомствам, а также научно-образовательному сообществу долгосрочные императивы развития, которые бы соотносились с целями и задачами социально-экономического развития страны.

Как науку и научно-образовательную сферу сделать инструментом развития страны? Это ключевая задача. В современном мире конкурентоспособность государств определяется уровнем развития науки и образования, масштабами финансирования системы образования, причем на всех уровнях. При этом особенно важно, чтобы была выстроена единая научно-инновационная система, включающая фундаментальную науку, отраслевые НИОКР, разработку технологий и эффективные механизмы создания инноваций – двигателя современной экономики. В этой цепочке важно каждое звено и их системное взаимодействие. В этом отношении есть еще один показатель конкурентоспособности стран – состояние инновационного климата. Нужно сделать так, чтобы весь путь в цепочке от фундаментальных научных знаний к исследованиям и разработкам, к технологиям и инновациям не имел бы препятствий. Нужно, чтобы эти механизмы были встроены в экономику страны. Чтобы было понятно, зачем нужен каждый элемент этой системы и как они взаимодействуют между собой.

Выстроить логику создания всей этой цепочки и обозначить приоритеты развития ее составляющих — ключевая задача стратегии.

Важно, что впервые стратегия – не ведомственный документ, как это было с предыдущими редакциями, хотя за его разработку по-прежнему отвечает Минобрнауки, а как Стратегия национальной безопасности – документ, по которому принимается решение на президентском уровне. Всегда в разработке такого рода документов участвует много ведомств, много экспертов, есть разные позиции. И есть дискуссия. В ней рождается какой-то документ, который в идеале должен учитывать различные мнения.

— В проекте стратегии говорится о так называемых «больших вызовах», которые стоят перед страной. Можете привести примеры таких вызовов?

— Большой вызов – это один из подходов к определению приоритетов национального научно-технологического развития. Многие страны именно таким образом структурируют свою политику в сфере научно-технологического и инновационного развития. Большие вызовы во многом носят универсальный для всего человечества характер: они являются, с одной стороны, угрозами развитию общества, с другой – своеобразным окном возможностей. При этом каждая страна находит свои, уникальные ответы на эти вызовы. В этом смысле России предстоит сделать серьезный шаг вперед и разобраться с вызовами национального развития — экономического, социального. Масштаб этих вызовов таков, что если мы будем успешны в решении этих проблем на национальном уровне, то наш опыт, наши знания, наша компетенция будут востребованы на международном, на глобальном уровне.

На мой взгляд, нас в первую очередь должны интересовать проблемы внутреннего социально-экономического развития. Задачи, которые стоят, например, в сфере здравоохранения, обеспечения состояния здоровья нации, — чрезвычайно трудные. У нас есть задачи, связанные с хозяйственным освоением гигантских пространств и ресурсов, зачастую труднодоступных, но весьма ценных, с созданием инфраструктуры на этих пространствах.

Одна из главных проблем нашего развития — это развитие такой транспортной инфраструктуры, которая сделала бы комфортной жизнь не только в крупных городах, но и в малых, на селе,

чтобы остановить отток населения из арктических регионов и с Дальнего Востока. Именно эти регионы будут жизненно важны в следующем столетии для развития страны. Создание комфортных условий жизни в России — это колоссальная социальная задача, решив которую мы получим такие достижения в технологической, организационной и экономической области, которые потом нам позволят участвовать в решении проблем глобального характера.

Есть сферы деятельности, которые имеют глобальное значение. Это мировой океан. XXI век — это век морского хозяйства, морских транспортных путей, морской военной силы. Сложность технологий, связанных с хозяйственным, военным и научным освоением Мирового океана, сопоставима с космическими. Ресурсы и пространства Мирового океана – объект нарастающей конкуренции между государствами и между корпорациями. И если с космосом мы в XX веке совершили колоссальный рывок, то Мировой океан остался на периферии внимания: Россия, на мой взгляд, пока не уделяет достаточно внимания развитию научно-технологических основ своей морской деятельности. Но здесь есть, конечно, позитивные сдвиги, по сравнению с 90-ми годами, с началом 2000-х.

Космос — это ведь не только гражданские и военные технологии. Это новые материалы, вся система аэрокосмического комплекса, который включает в себя массу элементов — технологических, экономических, организационных.

Сохранение природных экосистем — это тоже проблема, которая стоит перед каждой страной, в особенности перед такой, как Россия. И для нас на национальном уровне сохранение наших экосистем – это и вклад в решение целого ряда глобальных проблем, связанных с сохранением природных систем, и стратегическое вложение в качество жизни, здоровья и благосостояния нашего населения на неограниченно долгую перспективу.

Освоение Арктики для нас тоже важная задача — хозяйственная и с точки зрения безопасности. Для России важно и развитие антарктических исследований.

— Каково ваше мнение по поводу того, достаточно ли российская наука интегрирована в международную науку и нужно ли как-то больше пытаться туда интегрироваться? Сейчас тон международной науке задает англосаксонская система. И универсальный язык общения ученых – это английский, и самые престижные научные журналы – это британский Nature и американский Science. И самые известные рейтинги вузов --тоже англосаксонские. Нужно ли с этим смириться и, что называется, «играть по этим правилам»? Или нужно создавать свои рейтинги, свои журналы, пытаться их раскручивать, делать конкуренцию Nature и Science?

— Я не вижу здесь антагонизма. И тот и другой подход имеют право на существование. Я сказал не «смириться», а «быть активным участником». Вот приведу вам простой пример. Институт, в котором я работаю, занимает 32-е место из 2600 институтов по всему миру в рейтинге ведущих аналитических центров (think tanks), который составляется Пенсильванским университетом (США) при поддержке Мирового банка и Организации Объединенных Наций. С одной стороны, это колоссальный результат для российской научно-исследовательской организации. С другой стороны, если посмотреть на этот рейтинг, то ведущие позиции в нем устойчиво занимают только англосаксонские исследовательские центры. И это не только потому, что они создали этот рейтинг. Это и потому, что они задают стандарты в этой сфере деятельности. Это не значит, что их продукция качественно лучше, например, наших публикаций, или индийских, или китайских, уровень которых очень вырос.

Да, в чем-то они лучше, в чем-то мы лучше. Стараться подняться в этом рейтинге – это важная задача.

Но китайцы, например, создали свой рейтинг мозговых центров.

— …и там, наверное, одни китайцы...

— А вот удивитесь. Да, они поставили где-то на достаточно высокие позиции китайцев. Но на все ведущие позиции они опять поставили англосаксов. Для того чтобы их рейтинг был воспринят на Западе.

Вопрос в объективности таких рейтингов всегда для меня открыт. Я общаюсь с зарубежными коллегами, мы делаем совместные проекты даже сейчас, в условиях, когда для этого не совсем подходит политический климат. С американцами, с европейцами мы сохранили все направления сотрудничества — по всем проектам, которые у нас начинались до украинского кризиса. Другое дело, что возникают проблемы, трудности в диалоге, во взаимопонимании. Ну, так для этого и существует научное сообщество — оно существует и для того, чтобы вести диалог по тем проблемам, по которым не могут разговаривать дипломаты и политики.

Мы, ученые, имеем большую свободу.

— В США огромное количество денег в науке, бюджет одного университета сравним чуть ли не с бюджетом всей РАН. Как же нам, в России, с этим фактом жить?

— Деньги – это важная часть системы. Механизмы, институты, принцип и эффективность использования этих денег — не менее важная составляющая. Для ученых нужна не палочная дисциплина, а создание стимулов, когда у ученого возникала бы мотивация к тому, чтобы его идею превратить в научный продукт, научный продукт — в технологию, а технологию — в инновацию.

Когда у вас отлажена инновационная система, когда у вас есть устойчивый и быстрорастущий рынок для высокотехнологичной продукции, когда вы понимаете, что наука и технологии — это ключевой драйвер экономического развития на долгосрочную перспективу, — тогда у вас начинает по-другому себя чувствовать и наука. Ведь в развитых странах в науку вливаются не только государственные деньги, но и деньги, которые приходят от тех же компаний.

Их топ-менеджмент понимает:

благодаря тому, что в свое время корпорации уже вкладывали в науку и в технологии, они получали на этом колоссальные прибыли.

И они возвращают часть этой прибыли в эндаументы университетов, через систему поддержки каких-то проектов, исследований в ведущих научных центрах, решающих не только прикладные, но и фундаментальные научные задачи. И у государства есть механизмы и инструменты стимулирования бизнеса к тому, чтобы он активнее вкладывался в сферу науки и инноваций. Хотя даже в Штатах решающую роль, конечно, в этом играет государство – например, вложения в военные НИОКР дают возможность получать гражданские инновации. А решение гражданских научно-технологических проблем зачастую становится основой создания инноваций двойного назначения – важных для обеспечения безопасности.

— А когда это все произойдет в России?

— Это не сразу все делается. Мы идем от одного типа организации общества, науки, экономики и госуправления к совершенно другому. У нас рыночные отношения наступили в одних сферах и не наступили в других. При этом переход к рыночной экономике, как вы знаете, носил весьма стихийный характер. Есть сферы, которые не были подготовлены и адаптированы к этому переходу, и многие наши нынешние системные проблемы науки и образования происходят из-за того, что они остались в советской системе координат. Множество созданных в последние годы экономических и организационных механизмов, призванных стимулировать бизнес и российские госкомпании к инвестициям в российскую науку и технологии, пока работают недостаточно эффективно.

Не сформировался пока инновационный рынок, на нем пробиваются первые ростки, но медленнее, чем хотелось бы. Здесь есть позитивные явления, и велика в этом роль российской науки. Другое дело, что путь этот долгий, может занять годы. Кроме того, за исключением оборонного сектора, мы за 20 лет сильно растеряли потенциал отраслевой науки. Развитие научно-технологического потенциала и восстановление промышленного потенциала страны – дорога с двусторонним движением. Кстати, разработка стратегии научно-технологического развития – это определение векторов этого пути развития. Кроме того, китайцы, которые сейчас колоссально наращивают вложения в науку и образование, понимают, что стратегически это ресурс конкурентоспособности на будущее.

Раньше они покупали технологии. Сейчас они стали покупать мозги.

Все больше и больше ученых из Европы, из Штатов едут работать в Китай. Китайские студенты едут учиться в западных университетах, а потом возвращаются работать на родину.

— Вот китайцы сейчас скупают мозги. А у нас нет таких научных организаций, где были бы иностранцы. И получается, что те, кто работает в российской науке, по сути, варятся в собственном соку. Возможно ли привлекать в Россию хотя бы иностранных постдоков, как это в США давно сделано и как это вот сейчас уже создано в Китае?

— Это очень нужно. Есть, конечно, сферы, связанные с чувствительными технологиями, с обороной, с национальной безопасностью, где и в Штатах доступ иностранцев тоже весьма ограничен. Но есть области исследований, в которых международное сотрудничество – один из ключевых инструментов научно-технологической конкурентоспособности. Привлечение зарубежных специалистов и обучение своих исследователей и инженеров за рубежом — это не только получение свежего взгляда на какие-то научные проблемы, но и формирование системы связей между представителями научного сообщества. Когда люди понимают, кто есть кто в науке в каждой стране, с кем можно сотрудничать, кого можно вовлекать в международные проекты, — это очень серьезный стимул и инструмент. Это очень хорошо понимали в Российской империи и в СССР, когда посылали талантливые молодые кадры на учебу и на стажировки за рубеж. Но на самом деле все-таки позитивные сдвиги в России есть.

В некоторых вузах, институтах есть небольшое количество привлеченных зарубежных специалистов. Но масштабы, конечно, несопоставимы.

— Я просто не представляю, чтобы в РАНовском институте вдруг появились иностранные постдоки. Я вот не могу себе даже представить картину: приходит молодой человек, какой-нибудь иностранец, европеец лет 25, и оформляется на работу в отдел кадров, где сидит тетенька, работающая там с 1980-х годов…

— Представьте себе, ведь это было в советские времена. У нас были соцстраны, ученые, которых участвовали в научных проектах с советскими учеными. Были стажеры... Даже из капиталистических стран приезжали — пусть это и были единичные случаи. Кстати, у нас в ИМЭМО РАН в 1980-е годы, когда Евгений Примаков был директором, проходила стажировку, например, будущая госсекретарь США Кондолиза Райс, в то время молодой преподаватель Стэнфорда. Сейчас для этого нужно понимание необходимости такого рода действий на государственном уровне. Привлечение зарубежных специалистов на обучение и стажировки – это задача, имеющая не только научное, но и политическое значение – из молодых аспирантов и постдоков вырастают крупные специалисты, руководители, которые готовы будут работать с Россией. Но для того чтобы строить государственную политику на этом направлении научно-технологического сотрудничества, необходимо соответствующее финансирование.

— В стратегии будет все это?

— Стратегия должна отвечать на несколько вопросов: к чему мы стремимся? На каком поле нам предстоит играть на глобальном уровне? Каким образом нам удастся добиться успеха? Поэтому обойти подобные проблемы вряд ли удастся.

Важным принципом, отличающим этот документ от его предшественников, является требование к открытости процедуры его разработки – об этом говорил и президент на заседании Совета по науке.

Для обсуждения стратегии создан специальный портал, сформированы экспертные группы по ключевым блокам: например, проблеме взаимоотношений науки и общества посвящена деятельность отдельной группы. Обсуждение организовано на различных площадках – к примеру, в рамках Научно-координационного совета ФАНО России, Совета по науке Минобрнауки России, активно включились в обсуждение профессора РАН. Обсуждению различных аспектов стратегии посвящена деятельность межведомственных рабочих групп президентского совета. Основные подходы обсуждались и на федеральных форумах – Красноярском экономическом форуме, вот-вот состоится «Технопром» в Новосибирске, стратегии посвящена одна из ключевых сессий Петербургского экономического форума.

Члены Координационного совета довольно активно включились в эту работу – как с точки зрения формулирования отдельных предложений, так и организации обсуждения различных проблем в молодежной среде. Например, совместно с Русским географическим обществом нами организован Молодежный интеллектуальный клуб, на заседании которого обсуждался пространственный фактор научно-технологического развития России.

Сейчас готовится очередная итерация документа, вероятно, в июне он будет опубликован и начнется следующий раунд обсуждения. Несмотря на то что у стратегии есть конкретные разработчики – профильные государственные органы и привлеченные ими экспертные организации, этот документ должен вобрать в себя предложения и идеи различных групп и структур научно-образовательного сообщества. В этом смысле сама процедура разработки документа не менее важна, чем конечный результат.

Николай Подорванюк

Россия > Образование, наука > gazeta.ru, 6 июня 2016 > № 1783117 Федор Войтоловский


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > regnum.ru, 17 января 2015 > № 1275596 Федор Войтоловский

Свое мнение о роли США в украинском кризисе, о том, какими мотивами руководствуется Вашингтон в своей внешней политике в регионе высказал 16 января в интервью ИА REGNUM доктор политических наук, замдиректора ИМЭМО РАН Федор Войтоловский.

ИА REGNUM: Каковы взгляды американского политического истеблишмента на развитие украинского кризиса? Что в итоге Соединенные Штаты хотят получить в этом регионе?

Вообще, украинский кризис воспринимается в Вашингтоне различными группами истеблишмента довольно определенно и консолидировано. Несмотря на то, что есть отдельные мнения, не совпадающие с позицией Белого дома — в частности, довольно пеструю картину можно наблюдать в экспертном сообществе, — в целом позиция ясна и варьируется преимущественно уровень жесткости риторики. Согласно этой позиции, случившийся на Украине политический кризис и последовавший вооруженный конфликт — это результат «неправильного поведения» России. Согласно мнению большей части американской элиты, Москва никак не должна была вмешиваться в украинские события — смириться с тем, что Киев взял курс на вступление в НАТО и ЕС и уж, естественно, не предпринимать никаких действий по Крыму. И даже несмотря на это наиболее прагматичные представители экспертного сообщества понимают, что ситуация с Крымом — результат ошибок украинского руководства. Это не произносится вслух, но для любого здравомыслящего человека понятно, что отделение полуострова от Украины произошло по причине политических, культурных, идеологических, в конце концов, разногласий с украинской властью, которая, в свою очередь, на протяжении всего периода существования независимого государства упорно не желала эти разногласия признавать. Прагматики в США давно поняли, что Крым — часть России, нравится это или нет. Де-юре, конечно, Вашингтон этого не признает, а если и признает, то очень нескоро.

Но даже для этой, относительно лояльной в крымском вопросе группы политиков и экспертов совершенно неприемлемо какое бы то ни было участие России в конфликте на востоке Украины. Крым — одно, Донбасс — совсем другое. Американские эксперты и политики подчеркивают, что для США было бы неприемлемо прямое военное вмешательство России в развитие ситуации на Востоке Украины. Идеалом для них бы было, опять же, полное невмешательство Москвы в дела соседнего государства, так как будто Украина находилась бы за тысячи километров. Поэтому даже поддержка, хотя бы моральная, республик Донбасса рассматривается в Вашингтоне как нарушение Россией территориальной целостности Украины — отсюда все обвинения в том, что Россия непосредственно вмешивается в конфликт. Многим силам в США был бы выгоден именно такой сценарий развития событий.

ИА REGNUM: Есть ли среди американской политической элиты сколько-нибудь влиятельные силы, заинтересованные в сворачивании или хотя бы ограничении противостояния с Россией?

Такие силы, безусловно, есть. Причем, здесь практически не имеет значения партийная принадлежность, как ошибочно полагают многие. Противники курса на «холодную войну» есть как среди демократов, так и среди республиканцев

В завершении противостояния с Москвой абсолютно заинтересованы представители американского бизнеса, которые несут существенные убытки в связи с антироссийскими санкциями и вынужденным отказом от крупных проектов на российском рынке, который в любом случае остается перспективным, пусть и не в ближайшее время. Последние годы инвестиции со стороны США с российскую экономику росли, как и российские инвестиции в США, увеличивались объемы двусторонней торговли, хотя и несопоставимо с темпами торговли с ЕС. Представители бизнеса в большинстве своем прагматики, которые считают, что никакая политика, никакая идеология не могут мешать и противоречить целям роста американской экономики и расширения возможностей для развития выгодных связей. Есть абсолютно прагматически настроенные люди и среди американской политической элиты — те, кто считают, что без России затруднительны успешные действия Соединенных Штатов на целом ряде направлений. Это, например, борьба с международным терроризмом, нераспространение оружия массового уничтожения, обеспечение безопасности международных морских перевозок, освоение космоса. Во всех этих сферах существуют программы, которые зиждутся на российско-американском сотрудничестве. Нельзя не вспомнить также о таком важном вопросе, как сохранение и развитие международных режимов контроля над вооружениями. Этот вопрос на протяжении десятилетий решается в русле, созданном Москвой и Вашингтоном.

Прагматически мыслящие силы в Соединенных Штатах прекрасно осознают, что исключение России из мирового сообщества, ее изоляция могут сделать ее нестабильной и непредсказуемой, что в перспективе может оказаться гораздо опаснее для самих американцев. И эти силы обладают влиянием на Белый дом, хотя и недостаточным, чтобы убедить администрацию Обамы пойти по пути компромиссов. Однако очевидно, что даже администрация Обамы при всей своей жесткой риторике в адрес Москвы не готова окончательно идти на эскалацию конфликта с Россией. Нет готовности полностью рвать связи, обострять ситуацию до предела — действовать по тем сценариям, которые готовы предложить ястребы в конгрессе и среди наиболее антироссийской части экспертного сообщества. Но в целом, администрация зачастую не готова прислушиваться в полной мере даже к мнению американского бизнеса, чего не было со времен «холодной войны».

ИА REGNUM: Может ли американская политика на данном направлении смениться в ту или иную сторону после ухода Обамы с президентского поста?

Может, и, скорее всего, изменится. Но это не значит, что президент-республиканец будет активнее искать способ нормализовать отношения с Россией, чем, например, демократ. Сейчас мы видим, что многие представители Республиканской партии настроены куда жестче, чем президент. Важно то, как нового президента США будет ориентировать бизнес, что предложат эксперты, которые будут консультировать новую администрацию, что будет интересно американскому избирателю. Очень существенное значение будет иметь то, с какими другими внешнеполитическими вызовами столкнутся США в ближайшие годы на других направлениях. К примеру, в 1999 году разразился кризис в отношениях России и США по поводу войны в Югославии. Президентом тогда был демократ Уильям Клинтон. А в 2001-м при республиканце Джордже Буше-младшем отношения нормализовались. Но в период правления его второй администрации последовало ухудшение в 2006-08 годах- из-за попыток расширять НАТО за счет Грузии и Украины, создания европейского района стратегической ПРО, а затем из-за конфликта России и Грузии. Но затем в ходе первого срока демократа Обамы началась так называемая «перезагрузка». Выводить отношения на нормальный уровень взаимодействия легче из худшей точки — почему бы следующему президенту не воспользоваться неудачами предыдущего для наращивания политического капитала. Рационально мыслящий человек на президентском посту сможет продемонстрировать своим согражданам и всему миру, что путь компромиссов ведет к высокоэффективной внешней политике и восстановить взаимодействие с Россией. Нормальные контакты сохраняются между Москвой и Вашингтоном на некоторых направлениях даже сейчас. Поэтому следует дождаться президентских выборов в 2016 году, до этого сложно делать определенный прогноз. А пространство маневра действующей администрации крайне ограничено, учитывая нынешний состав конгресса и настроения среди большой части как демократической, так и республиканской элиты.

ИА REGNUM: Насколько далеко может зайти поддержка Вашингтоном Киева? Возможны ли массированные поставки вооружения, на чем настаивают многие воинственно настроенные американские политики, серьезная финансовая помощь?

Про поставки вооружения разговоры идут уже давно. Ни к чему существенному они пока что ни привели и, скорее всего, не приведут. Активно снабжать оружием страну, находящуюся в таком нестабильном состоянии, в каком находится Украина в настоящий момент, чревато непредсказуемыми последствиями. И в Вашингтоне это, конечно, понимают.

Финансовая помощь Украине со стороны США также крайне незначительна. Даже по меркам классических американских программ помощи. Так что разговоры некоторых украинских политиков о новом «плане Маршалла» — это абсурд. Никаких существенных инвестиций в украинскую экономику мы также не видим. Если какие-то американские инвесторы и придут на Украину в ближайшее время, то только те, кто хочет получить активы по бросовым ценам и кто готов к запредельным рискам. И это было бы неразумно со стороны американского бизнеса — вкладывать большие средства в страну с крайне нестабильной экономикой, с очень высоким уровнем коррупции, с неэффективной системой управления. США готовы использовать украинский политический и экономический кризис для давления на Россию, но при этом не готовы платить за его решение. Главная задача Соединенных Штатов на данный момент — повесить финансовые проблемы Украины на Евросоюз и на Россию.

ИА REGNUM: Создается впечатление, что из всех мировых игроков США являются чуть ли не единственным выгодоприобретателем в этой войне. Так ли это, по Вашему мнению? И в чем тогда состоит основная выгода США?

У Соединенных Штатов нет прямой выгоды в украинском кризисе. Есть только косвенные. Многие среди американского истеблишмента были озабочены в последние годы ростом экономической взаимозависимости между Россией и Евросоюзом. Эти люди, мыслящие в категориях наследия «холодной войны», высказывали опасения, как бы российское экономические связи со странами Европы и возраставшее российское присутствие на европейских энергетических рынках не сказалось на лояльности союзников США. Причем некоторые в политических кругах США полагают, что, наоборот, развитие в торгово-экономических связей России с ЕС полезно, потому что способствует вовлечению России в систему социальных и политических связей. Но эта точка зрения сейчас не преобладает.

Нельзя забывать и об идеологической составляющей. Многие американские политики продолжают воспринимать Россию как страну, чуждую западным ценностям. Такие стереотипы выгодно использовать для консолидации позиций членов Североатлантического Альянса. Экономических выгод здесь нет никаких. Есть лишь политико-идеологическое целеполагание — консолидироваться перед лицом гипотетической «российской угрозы». Мол, Россия виновата в очередном конфликте, мы должны вспомнить наши идеалы и сплотиться. Такой подход удобен тем группам политической и военной элиты, которые имеют от него личные дивиденды — тем, кто может благодаря возрождению политики «сдерживания» России укрепить свои политические и карьерные позиции, приобрести экономические выгоды.

ИА REGNUM: Стало принятым считать, что основным контрагентом США на Украине является Арсений Яценюк, в то время как Петр Порошенко — скорее человек Евросоюза. Насколько это, по-Вашему мнению, соответствует действительности?

Это скорее домыслы, нежели правда. Нынешняя украинская элита довольно разобщена, это факт. И по многим вопросам там нет единого подхода. Но это зависит не от внешнеполитических контактов. Вся политическая система на Украине выстроена на балансе интересов олигархических групп. Так как подобный баланс соблюдать крайне сложно, если не сказать, невозможно, неоднородность и разобщенность интересов различных бизнес-бюрократических групп постоянно проявляются во внутренней и внешней политике Украины. Возможно, поэтому возникают иллюзии относительно внешнеполитического фактора в этом, на самом деле, олигархическо-бюрократической конкуренции. Так или иначе, все представители украинской власти стремятся быть лояльными к Евросоюзу и США. А кто из них больше дружит с Обамой, кто с Меркель — это уже из области личных симпатий и связано с задачами поиска внешних источников легитимации действий.

ИА REGNUM: Какова степень контроля Вашингтона над действиями Евросоюза в данном конфликте? Насколько Брюссель заинтересован в том, чтобы поддерживать все инициативы США по давлению на Россию и поддержке Украины? Может ли Брюссель пойти на какие-либо действия, серьёзно противоречащие линии Вашингтона на данном направлении?

Евросоюз не является однородной силой. При всей кажущейся близости позиций многих руководителей стран ЕС на развитие украинского кризиса, невозможно говорить о какой-либо позиции Брюсселя в целом.

Тем не менее, Вашингтону удалось добиться, казалось бы, почти невозможного — выстроить в линеечку все европейские державы. Это настоящее достижение, свидетельствующее о высокой степени американского влияния на страны ЕС. Трудно вспомнить аналогичные случаи в их прежних отношениях. Даже в годы «холодной войны» администрации Р.Рейгана не удалось убедить руководство ведущих западноевропейских держав полностью отказаться от результатов достигнутых в отношениях с СССР в период «разрядки». Что могло послужить причиной такого успеха? Прежде всего, большие надежды на создание Трансатлантического партнерства в области торговли и инвестиций — грандиозной зоны свободной торговли. Среди политического истеблишмента Евросоюза есть немало сторонников этого проекта. Известно, что та же Ангела Меркель выступает за скорейшую его реализацию. Этот экономический фактор вполне мог сыграть одну из решающих ролей при решении стран ЕС поддержать позицию США по Украине практически без разногласий — экономика Евросоюза опять стоит на пороге рецессии, и преференциальный доступ на американский рынок был бы очень полезен для того, чтобы ее избежать.

Кроме того, немаловажную роль здесь играет политический фактор. Бюрократии НАТО и Евросоюза необходимо оправдывать огромные расходы на политические инициативы и проекты в сфере безопасности не менее грандиозными целями. На этом основана, например, логика расширения НАТО. Вашингтон получил благодаря конфронтации с Россией возможность подтолкнуть своих союзников нести на себе чуть большую часть «трансатлантического бремени» — расходов на коллективную оборону. Несмотря на давление Соединенных Штатов, они на протяжении нескольких посткризисных лет не увеличивают военные расходы. Не выполняется норма по отчислению 2% от ВВП на оборону. Экономическая ситуация и мнение избирателей в этих странах не позволяли в условиях рецессии увеличивать расходы на оборону и реальных угроз, кроме террористической для НАТО и ЕС почти не было. В политико-психологическом плане легче всего убеждать общество увеличивать военные ассигнования, поддерживая образ общего врага. На эту роль сейчас идеально подходит Россия. Поднимать значимость военного блока, пополнять военный бюджет — все это легче осуществлять перед лицом единой опасности. Неважно — реальной или мнимой.

ИА REGNUM: Насколько далеко США готовы пойти в текущем конфликте с Россией? Возможно ли ужесточение санкций, будет ли Вашингтон добиваться полной капитуляции Москвы или выразит готовность пойти на какие-либо компромиссы?

Здесь ключевой момент в том, что если раньше санкции вводились с помощью исполнительных актов, то есть их вводил и мог отменить президент, то теперь принята резолюция Конгресса США, позволяющая президенту вводить санкции, которые будут отменяться уже не просто на основе его распоряжений, а потребуют решений законодательной власти. При этом, учитывая состав конгресса, где большинство санкционную политику поддерживает и обвиняет президента в недостаточной жесткости, можно предположить, что это вполне реальная перспектива. Вашингтон дает понять Москве, что настроен решительно. Но американцы понимают, что давление на Россию и бескомпромиссность имеет свои пределы. Испорченные отношения с Россией — это провал во внешней политике Обамы. Провал системный, но не такой, который бы в краткосрочной перспективе имел жизненное значение для США. Однако полный разрыв отношений с Россией и выход на открытую конфронтацию стал бы фатальным шагом для Вашингтона — его издержки для глобальной политики США и для всей системы международной безопасности ощущались бы не одно десятилетие.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > regnum.ru, 17 января 2015 > № 1275596 Федор Войтоловский


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter