Всего новостей: 2256924, выбрано 14 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Гаазе Константин в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольСМИ, ИТОбразование, наукаАрмия, полициявсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 25 августа 2017 > № 2283640 Константин Гаазе

Двор вместо политбюро. Что происходит с окружением Путина

Константин Гаазе

Двор Путина возникает не как форма эволюции команды Путина, а как форма демонтажа этой команды. Форма, в которой задача государственного управления уходит на второй план, а на первый выходит лояльность, комфорт патрона, организация его досуга. Формируются критерии отбора в двор: минимум публичности, отказ от собственного двора и политических амбиций, готовность решать проблемы с использованием госаппарата и собственных ресурсов, быстро, эффективно, не беспокоя патрона

Анализ российской политики никогда не был легким занятием. Посол Сардинского королевства в России Жозеф де Местр, пораженный стремительным возвышением графа Аракчеева в 1808 году, пишет коллеге в Вену, что «совершенно сбит с толку»: «внезапно, как из-под земли» появляется Аракчеев, император назначает его военным министром, затем Аракчеев сам себя назначает инспектором армии, требует от брата государя великого князя Константина (де Местр уважительно называет его «принц») подготовить к смотру подчиненные тому полки, Константин на следующий день прибывает к Аракчееву с докладом, что полки готовы к проверке, но Аракчеев, взглянув на часы, отправляет его восвояси, без доклада и инспекции. «Вот так все просто», – с изумлением заключает де Местр.

Придворные интриги, карьерные взлеты и падения, «шпионство» на улицах столицы – граф Аракчеев, гуляя в 1823 году со своим помощником Батеньковым по набережной Фонтанки, пальцем указывает тому на переодетого в штатское платье квартального, приставленного военным губернатором Санкт-Петербурга Милорадовичем следить за графом. Смущенный квартальный прячется в кондитерскую лавку. Оба – и Аракчеев, и Милорадович – герои кампаний 1812 и 1813 годов, царедворцы и доверенные лица императора.

Шеф квартальных, полицмейстер Чихачев, говоря современным языком – замначальника ГУВД, «обыкновенно угодничал и изменял обеим сторонам», добавляет Батеньков. Даже мелкая сошка Чихачев в этом перевернутом мире в какой-то момент может стать вполне самостоятельной исторической фигурой: в 1825 году именно Чихачев зачитает смертный приговор и будет командовать казнью соратников Батенькова по Тайному обществу на кронверке Петропавловской крепости.

Хамство Аракчеева в адрес великого князя не укладывается в голове европейца де Местра, для де Местра великий князь Константин Павлович – принц, и точка, а для Аракчеева великий князь какая-то совсем иная сущность, статус которой не просто меняется, но меняется очень быстро. Как и 200 лет назад, сегодня языки описания просто не поспевают за скоростью мутаций российской политики. Вложенные друг в друга, взаимопроникающие, связанные сотнями интересов и конфликтов кланы, семьи, группы сторонников, секты, партнерские и патронажные сети распределенной власти не укладываются в прокрустово ложе нескольких классических различений, которыми наблюдателя снабжает арсенал политической науки.

Политбюро 2.0

Есть два способа работать с такой «ртутной» картиной. Первый – отказаться от самой мысли, что в ней можно что-то разглядеть, что можно различить действующие фигуры и пассивный фон. А затем схлопнуть фигуры и фон в некую агрессивную, всепожирающую массу, которая испокон веков противостоит всему разумному, доброму и вечному. Это решение лучше всего иллюстрирует частота использования слова «левиафан» (к «Левиафану» Томаса Гоббса это слово на самом деле не имеет никакого отношения) или словосочетаний вроде «серая масса» в либеральном дискурсе.

Второй способ – отдаться на волю свободного концептотворчества, постоянно пополняя инструментарий наблюдения и описания новыми понятиями, чья методологическая чистота, возможно, сомнительна, зато эффективность можно проверить эмпирически.

Термин «политбюро 2.0», введенный в оборот «Минченко консалтинг» Евгения Минченко в 2012 году (на этой неделе был выпущен пятый, юбилейный доклад), – одно из таких понятий, способное, как оказалось, прослеживать рисунок властной игры в течение нескольких лет. Отказавшись от метафоры «коллективного Путина», авторы серии докладов о «политбюро 2.0» предложили взамен другую метафору – сеть распределенной власти как советское политбюро.

Члены «политбюро 2.0» не собираются на заседания в Ореховой комнате Сенатского дворца Кремля, в качестве института никакого «политбюро 2.0» не существует, но все же это понятие имеет содержательное наполнение. Речь идет о наиболее весомых и самостоятельных центрах силы в России, клубе самых влиятельных сановников и бизнесменов, пользующихся доверием президента Путина, о наиболее масштабных сборках, элитных коалициях под патронажем членов пресловутого «политбюро». Грубо – о самых больших узлах управления под рукой Владимира Путина. «Политбюро 2.0» не исключает наличия других узлов, разница – в их масштабе, «непотопляемости», количестве аккумулированных ресурсов и ставках.

Динамика выбытия из состава «политбюро 2.0» и пополнения его новыми членами должна по идее отражать колебания магистрального «политического курса», но можно сказать, что все выглядит наоборот. Политического курса в смысле стратегии Кремля в России нет с 2011 года, а вместо стратегии есть «политбюро 2.0» – нечто вроде суммы суперсил, которые в итоге собираются в одну равнодействующую силу.

«Политический курс» бежит вдогонку за колебаниями в составе членов «политбюро 2.0». Включение в состав «политбюро 2.0» министра обороны Шойгу в 2013 году в каком-то смысле предсказывало милитаризацию внешнеполитического курса (хотя контуры этой милитаризации были заданы раньше). Исключение Иванова в 2016 году намекало на серию кадровых пертурбаций в верхах, которые начались летом прошлого года и продолжаются до сих пор.

Но тем не менее с «политбюро 2.0» всегда было несколько проблем, несколько затруднений, которые, впрочем, до поры можно было игнорировать. Одна из таких проблем – очевидная нерядоположенность двух сортов фигур, включаемых в «политбюро 2.0». Рядом с такими игроками, как Дмитрий Медведев, Сергей Собянин или Сергей Шойгу, были другие: Аркадий Ротенберг, Геннадий Тимченко, Юрий Ковальчук. Первые – государственные мужи, сила которых не только, а возможно, и не столько (вернее, не всегда) в близости к Путину, сколько в должности, позиции, которую они занимают. Вторые – предприниматели буквально из ближнего круга президента Путина, те самые «два еврея и один хохол», о которых президент говорил в июне 2014 года на Питерском экономическом форуме.

С точки зрения финансовых ресурсов Ротенберг и даже все Ротенберги вместе мельче олигархов ельцинского призыва. С точки зрения административных, властных полномочий – несопоставимы с премьером, министром обороны или мэром Москвы. Сила ближнего круга не проецируется во внешний мир без вмешательства президента, без его вопроса «есть ли просьбы, нужна ли помощь?». Сила государственных мужей вполне проецируется. Вопрос в том, хотят ли они применять эту силу и как именно хотят.

Не вполне вписывается в «политбюро 2.0» и еще одна фигура – Игорь Сечин. Он будто имеет два вида силы: свою, по должности вице-премьера, а затем главы «Роснефти», но в то же время и силу президента, как Ротенберги, Тимченко и Ковальчук. Сечин не только глава «Роснефти», он, как и другие члены ближнего круга, имеет право на просьбу, которая будет исполнена. Другой такой фигурой до отставки был глава РЖД Владимир Якунин.

Если «политбюро 2.0» – это самая мощная в стране патронажная сеть, во главе которой стоит лично президент, клуб друзей президента, то из «политбюро 2.0» нужно исключить патронов других относительно обособленных сетей, размером помельче, и включить туда всех известных и неизвестных публике клиентов Путина, имеющих прямой доступ к президенту и возможность его о чем-то попросить, но не претендующих на автономность и публичность. Например, Евгения Пригожина, выполнявшего для Минобороны те же функции, которые для «Газпрома» выполняет Аркадий Ротенберг.

Если же «политбюро 2.0» – это развернутая сеть управления страной, опирающаяся прежде всего на контроль над ключевыми узлами госаппарата, то клиентов президента нужно из него вывести и поместить в какое-то другое образование. Неэквивалентность формальных полномочий и неформального доступа к президенту в таком случае должна быть обострена, а не заретуширована.

Дворцы, которых нет

Примерно на рубеже 2009 года в России появилась новая политическая форма, которой до этого не было. Мы попытаемся ухватить за хвост этот ускользающий политический феномен. Феномен, который стремится не быть схваченным и как-либо осмысленным. Феномен, который, строго говоря, прячется от посторонних глаз. Этот феномен – двор президента Путина. Речь идет не о дворе в смысле классической дихотомии между модерным и патримониальным господством: двор – у князей и императоров; бюрократия – у президентов и диктаторов. Российская политика, понятая как совокупность практик отправления государственной власти и способов думать об этой власти, вполне позволяет «переключать», например, высшую бюрократию из модерного режима в патримониальный и обратно, в зависимости от рассматриваемого дела, без подключения «двора». Речь о другом.

Экспансия команды Владимира Путина достигла кульминации в момент избрания Дмитрия Медведева президентом страны. И немедленно развалилась сразу после передачи власти. Путину пришлось перестраивать собственную жизнь, просеивать окружение, менять практики работы и привычки. Вокруг премьера стал собираться и реифицироваться его собственный двор – круг людей, связанных с ним повседневностью, круг, в котором охранник Алексей Дюмин, протокольщик, тур-менеджер Антон Вайно и олигарх-лайт Аркадий Ротенберг равны на правах людей, задача которых поддерживать своего патрона и лишь таким образом участвовать в управлении государством. Этот же период с известной натяжкой можно назвать периодом строительства «дворцов, которых нет»: приписываемые Путину неофициальные резиденции в Горном Алтае и на горе Фишт начинают строиться в то же время.

Двор Путина возникает не как форма эволюции команды Путина, говоря шире, не как форма управления государством, а как форма демонтажа этой команды. Форма, в которой задача государственного управления уходит на второй план, а на первый выходит лояльность, комфорт патрона, организация его досуга. А еще на первый план выходят, говоря научным языком, иные механизмы коллективной идентичности: не совещания в Ново-Огареве, которые заканчиваются шашлыком для всех приглашенных, а совместные поездки по святым местам или дни рождения для узкого круга лиц. Меняются практики решения вопросов: понижение в статусе делает Путина как бы более доступным для тех, кто уже стал частью двора, и тех, кому посчастливилось попасть туда по приглашению.

Внутри двора Путин буквально расслабляется: наносит резолюции на документы на банкетах, дает там же обещания, чего раньше старался не делать. Появляется, и это важный момент, как бы два графика Путина: официальный график премьера Путина, в котором, проверьте архив его сайта тех лет, есть пробелы в два, а то и в три дня, и график патрона Путина, график его двора, который живет какой-то иной, не рабочей жизнью именно в этих пробелах.

Игроки команды Путина с 2009 по 2011 год проходят сложные процедуры отсева, отбора. Кто-то, сохраняя государственную должность, получает и придворный статус. Кто-то платит за сохранение такой должности непрохождением в двор. Кто-то, наоборот, отказывается от должности, чтобы остаться при дворе. Появляются игроки, претендующие на высший придворный ранг и в то же время на аккумулирование максимального государственного ресурса, такие фигуры как Якунин, Сечин, Чемезов или Шойгу.

Формируются критерии отбора в двор: минимум публичности, отказ от собственных патронажных сетей, от своего двора, отказ от политических амбиций, определенные манеры, готовность работать «левой рукой» патрона, то есть решать проблемы не по правилам госаппарата, а с использованием госаппарата и собственных ресурсов, быстро, эффективно, не беспокоя патрона.

В 2012 году, с которого и ведет отсчет серия докладов про «политбюро 2.0», Путин оказывается перед дилеммой. Демонтировать двор, вернувшись к командным, государственным практикам работы? Или постараться инкорпорировать двор в эти командные и государственные практики? Выбор был сделан в пользу последнего.

Рядом со стратегическим штабом президента, которым по идее является его администрация, рядом с приводным механизмом госаппарата, которым является аппарат правительства, появляется нечто еще – двор. Все начинает трещать по швам: лояльность становится двойной, а лучше – тройной. Публичность – то положительным, то негативным фактором. Агрессия и упорство – то ли достоинством, то ли недостатком.

Ночное собрание

Обратим внимание на один интересный, но почти неосмысленный момент новейшей российской истории. Инфраструктура гибридных войн, которые, по мнению западного мира, Россия ведет на Украине, в Сирии и в глобальной сети, якобы обслуживается (или обслуживалась) фигурами из двора, например Евгением Пригожиным, которому приписывают и финансирование батальона «Вагнер», и финансирование фабрики ольгинских троллей. После 2012 года двор получает квазигосударственные функции, он делает то, чего не могла делать команда Путина образца 2003 или даже 2007 годов.

А что еще делает двор? Возьмем зигзаги культурной политики. Никто из состава «политбюро 2.0» в версии августа 2017 года не имеет каких-либо выраженных культурных предпочтений, скажем так, охранительного свойства. Часть из его членов нейтральна к вопросам культуры, другая – вполне вестернизирована, причем давно.

Но почему, несмотря на эту очевидную нейтральность «политбюро 2.0» к вопросам культуры, несмотря на очевидную незначимость расходов на культуру в оптике членов «политбюро 2.0», которые распределяют миллиарды долларов, а не миллиарды рублей, в России появился, оформился и окреп охранительный культурный вектор? Кто атакует театры и галереи? Медведев? Чемезов? Кажется, нет.

Но если взять фигуру из двора, фигуру, близкую к президенту, но избегающую официальных должностей, архиерея РПЦ Тихона Шевкунова, являющегося, по слухам, духовником президента Путина, то все встанет на свои места. Культурная политика, будучи малозначимой для «политбюро 2.0», весьма интересует двор и становится объектом экспансии. Но не только она. «Источники» часто говорят о духовном окормлении нерядовых сотрудников ФСБ тем же Шевкуновым. Этот тренд еще не стал политикой, не стал курсом, но имеет шансы сбыться и в таком качестве.

Введение персональных санкций против окружения президента Путина нанесло серьезный удар по двору, потому что в каком-то смысле сделало двор публичным феноменом. Начиная с 2015 года президент, кажется, стал понимать, что прятать двор как зону абсолютной безопасности, зону личного комфорта и зону «неформальных просьб» уже нельзя. Есть и другая проблема. Не будучи государственным механизмом, двор тем не менее все же врастает в госаппарат, обрастает клиентельными цепочками. В поисках новой точки равновесия между госаппаратом, элитой, чьи отношения с властью формализованы через советы при президенте, РСПП и так далее, президент Путин стал делегировать придворные фигуры в публичную политику и в госаппарат. Этот тренд сегодня принято называть «кадровой революцией» 2016–2017 годов. Назначение на публичные посты получили протокольщик Путина Вайно, ординарец Путина Дюмин, еще один ординарец Евгений Зиничев.

Выйдя из недр двора, что будут делать эти люди на государственных постах? Перестроятся ли они на командную, государственную работу или попробуют сохранить неформальные, дворцовые практики общения с президентом и решения своих проблем? Этот вопрос также нужно записать в список проблем 2018 года.

Станет ли элита двором, войдет ли на правах младших партнеров в личную патронажную сеть президента, которая благодаря этому мутирует в качественно новый госаппарат? Что случится с другими центрами силы, которые остались в «политбюро 2.0»? Согласятся ли они на поглощение патронажной сетью Путина или попробуют сохранить какую-то степень независимости?

Говоря о проблемах четвертого срока президента, нужно иметь в виду, что у Путина пока, кажется, нет ответов на вопросы не только об образе будущего страны, но и об образе будущего государственного аппарата и, шире, российской политики. Что опаснее для него лично: двор, разросшийся до государства, или государство, атакуемое и используемое двором в течение еще шести лет? И что опаснее для всех нас?

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 25 августа 2017 > № 2283640 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > inosmi.ru, 20 августа 2017 > № 2338662 Константин Гаазе

Придворный рикошет. Кто будет главным проигравшим на процессе Сечин vs Улюкаев

Константин Гаазе, Carnegie Moscow Center, Россия

До 16 августа 2017 года дело экс-министра Улюкаева выглядело как еще одна глава из бесконечной истории успеха Игоря Сечина. Не самая важная, потому что блок на приватизацию в 2011 году или история китайских долгов «Роснефти» — сюжеты значительно большего масштаба, но по-своему интересная, с перчиком и авантюрой.

Казалось также, что судьба Улюкаева в общем решена. В лучшем случае дело о взятке развалится, останется злоупотребление полномочиями, в итоге — условный срок. В худшем — дело о взятке не развалится, но будет переквалифицировано таким образом, что Улюкаев станет, скажем, мошенником, а не взяточником: деньги, да, вымогал, но помочь или помешать «Роснефти» в реальности не мог. Тот же условный срок, но с чуть большим ущербом для репутации. В конце концов, для получения нужного воспитательного эффекта — на всякий случай, если кто забыл, следует напомнить, что связываться с Сечиным не стоит ни при каких обстоятельствах, — достаточно тихого процесса и условного срока.

Представить, что процесс станет ордалией для самого Сечина, было очень сложно, чтобы не сказать невозможно. Но именно такое ощущение возникает после первого судебного заседания.

Во-первых, Улюкаев не производит впечатление человека, с которым кто-то о чем-то договорился, — например, об отсутствии громких заявлений и разумном поведении. Скорее он похож на человека, который то ли пошел ва-банк, то ли получил твердые гарантии, что дело будет разобрано судом по существу. Улюкаев прямым текстом обвиняет Сечина (самого Сечина!) и генерала ФСБ Феоктистова в совершении уголовного преступления по статье 304 Уголовного кодекса, в провокации взятки.

Во-вторых, позиция обвинения изменилась драматически. Вместо истории коррумпированного чиновника под колпаком у ФСБ суд теперь имеет дело с ситуацией «слово против слова»: показания Сечина против показаний Улюкаева. Что произошло? Есть ли шанс, что Улюкаев выиграет этот процесс, а Сечин, соответственно, проиграет?

Тяжкий груз

Два миллиона долларов стодолларовыми купюрами — это 20 кг груза. Если верить обвинению, 10 кг в одной сумке (по другой версии — в кейсе) экс-министр Улюкаев донес до парковки «Роснефти» сам, а другие 10 кг (в другой сумке или в другом кейсе) до парковки донес глава «Роснефти» Игорь Сечин.

Десять килограммов, а уж тем более двадцать — довольно большой груз для важного российского чиновника. Министры и главы госкорпораций не носят свои чемоданы и багаж, не перетаскивают пакеты со снедью и пятилитровые бутыли с водой от кассы супермаркета до багажника автомобиля. Костюмы, личные вещи, покупки за ними обычно носит свита: помощники, денщики, ординарцы и так далее.

Представить себе министра и главу «Роснефти», выходящих из приемной последнего с двумя тяжелыми чемоданами, полными денег, очень сложно. Все находившиеся там люди — от генерала ФСБ Феоктистова до секретарей — бросились бы на помощь и почли за честь донести поклажу. Получается, что сначала Сечину пришлось буквально отпихивать помощников и настаивать, что сумки он понесет сам, а потом в лифте или где-то еще, утирая пот со лба, просить о помощи Улюкаева?

С самого начала дела Улюкаева ни одно из его обстоятельств не проходило тест на достоверность. С точки зрения этикета и принятых правил поведения Улюкаев и Сечин просто не могли оказаться вдвоем в лифте «Роснефти» с двумя тяжеленными сумками. Они не рыбачили и не охотились вместе, не ходили вместе в баню — между ними попросту не было доверительных отношений, допускающих просьбу «помоги донести до тачки сумку с рыболовными крючками».

Если Улюкаев и хотел получить взятку, то почему взятка была дана наличными, почему он поехал за ней сам, почему в офис «Роснефти»? До 16 августа эти нестыковки объяснялись так. Разработка министра силами ФСБ началась как минимум за год до ареста, то есть в 2015 году. Улюкаев давно вел себя подозрительно. Между Сечиным и Улюкаевым был посредник — глава банка ВТБ Костин, с которым у Улюкаева доверительные отношения как раз были: министр возглавлял наблюдательный совет банка, история знакомства Костина с Улюкаевым насчитывает минимум 15 лет. Улюкаев через Костина якобы просил Сечина, так сказать, «подкормить» коллектив министерства денежным поощрением: сил на подготовку сделки по покупке «Башнефти» ушло много, и работали в Минэкономразвития от души, а не за зарплату. Костин якобы поговорил с Сечиным, Сечин — с кураторами «Роснефти» в ФСБ. Там решили брать коррупционера с поличным.

Костин якобы организовал встречу в офисе «Роснефти», куда и приехал Улюкаев. Получив деньги то ли от Сечина, то ли от Феоктистова, Улюкаев вместе с кем-то из них (большинство источников настаивали, что с Феоктистовым) пошел к машине, держа в руках одну из сумок, потом обе сумки оказались в багажнике, потом, вероятно, Феоктистов произнес сакраментальное «вы арестованы». Улюкаев поскучал в машине, сделал несколько звонков, но все же вышел и пошел арестовываться.

История авантюрная, но, учитывая наличие посредника (Костина) и разработку Улюкаева ФСБ, хоть как-то похожая на то, как вообще бывает в жизни. Понятно, что ключевые фигуры такого сюжета — это Костин и оперативный сотрудник ФСБ генерал Феоктистов, прикомандированный к «Роснефти» с необходимыми полномочиями. Понятно также, что без показаний обоих ни о каком судебном разбирательстве разговор идти не может: о взятке Улюкаев говорил с Костиным, разработку Улюкаева вел Феоктистов, Сечин появился только в финале истории.

Новая версия

Однако теперь, после начала процесса, картина получается совсем другая. Из материалов обвинения исчез глава ВТБ Костин: о взятке Улюкаев просил вовсе не его, а самого Сечина во время их совместной командировки на Гоа.

Изменились и доказательства преступления. Речь о материалах оперативной разработки Улюкаева больше не идет. Есть показания Сечина о разговоре на Гоа. Есть материалы, отправленные Улюкаевым в правительство в августе, в них Улюкаев пишет, что поглощение «Башнефти» «Роснефтью» нежелательно: приватизация — это не перекладывание денег из одного государственного кармана в другой. Есть отпечатки пальцев Улюкаева на сумке (кейсе?) с деньгами, которую он якобы нес от кабинета Сечина до машины. Это довольно слабый набор доказательств.

Командировка в Гоа была в октябре, сделка по приватизации «Башнефти» к этому моменту была закрыта, возражения против участия в ней «Роснефти» Улюкаев снял еще в сентябре, после окрика президента. Чем Улюкаев мог угрожать Сечину? Блокированием сделки, которая уже совершена? Он просил вознаградить сотрудников министерства за уже сделанную работу?

Нельзя отрицать очевидного: кое-где в России еще сохраняются практики поощрения госслужащих выплатами в конвертах, хотя в целом они сошли на нет еще в начале 2010-х годов. Однако здесь в качестве аргумента «против» появляется фактор репутации Сечина. Чтобы вымогать (просить, требовать, намекать) у него деньги, нужно быть сумасшедшим, как однажды сказал глава РСПП Шохин.

Возможно, речь вообще идет о другой сделке, о сделке по приватизации самой «Роснефти»? С технической точки зрения это была очень сложная сделка: собрать пул инвесторов, аккумулировать на счетах значительные рублевые средства для мгновенной выплаты в бюджет, распределить риски по пяти юрисдикциям, в которых сделку закрывали.

Мог ли Улюкаев угрожать Сечину, что без вознаграждения его министерство просто провалит эту сделку как плохо подготовленную? Теоретически мог, однако следует заметить, что в этом случае Улюкаев вымогал деньги не у Сечина, а у президента Путина и собственного начальника премьера Медведева. Они оба накачивали подчиненных и требовали закрыть сделку по приватизации «Роснефти» до конца года любой ценой. Да и других покупателей на «Роснефть», кроме самого Сечина, не было, в отличие от истории с «Башнефтью». Речь шла или о самовыкупе, или о чуде, которое должен совершить Сечин, найдя инвесторов.

Установить причинно-следственную связь между разговором на Гоа и сделкой, которая была закрыта до этого разговора, очень сложно: или Улюкаев просил деньги в августе 2016 года, а потом напомнил про эту просьбу, или разговора на Гоа просто не могло быть. Деяние Улюкаева, согласно новой версии обвинения, — это хрестоматийный пример покушения с негодными средствами.

Но это не единственный подводный камень. Если правомерность действий Улюкаева на посту министра может быть поставлена под сомнение только на основании показаний Сечина, то любой другой министр, подписывая что-либо, должен учитывать, что его подпись может быть оспорена и таким образом. Не в рамках согласования, не на совещании у вице-премьера, не через таблицу разногласий, а путем ареста по доносу.

Зачем тогда министрам что-либо вообще подписывать? Если государственный интерес теперь определяется постфактум, через донос, то, значит, никакого государственного интереса больше нет. Правительство можно заколачивать, аппарат — отправлять на картошку. Сечин сам решит с президентом, что государственный интерес, а что вымогательство. Остальным в этот процесс лучше не вмешиваться, целее будут.

Из двора в элиту

Сразу после ареста Улюкаева большинство экспертов по российской политике сошлись в оценке политической составляющей этого дела. Сечин открыл ящик Пандоры: это переход политической системы из одного состояния в другое, не первый, не последний, но важный этап ее деградации. Теперь получается, что это действительно так, но не совсем в том смысле, в котором это имелось в виду осенью 2016 года.

Исчезновение Костина из материалов обвинения, невозвращение Феоктистова к активной военной службе из действующего резерва, схлопывание доказательной базы до цепочки из трех звеньев: подпись Улюкаева, донос Сечина, отпечатки пальцев на сумке — означают, кажется, что Сечин в деле Улюкаева остался один. Без поддержки Кремля. Это не РФ охотилась на коррупционера Улюкаева — это Сечин считает, что он коррупционер. Слово против слова, не больше, но и не меньше. Никаких закрытых заседаний с данными о прослушке и оперативных разработках.

Суд или решит, что октябрьский разговор мог как-то повлиять на решения, принятые в августе и сентябре, или скажет, что причинно-следственной связи между ними не было. А значит, Сечин мог и провоцировать Улюкаева, преподнеся тому сумку с деньгами под видом сумки с рыболовными крючками или подарочным изданием собрания сочинений высокоценимого Улюкаевым поэта Ходасевича.

Вопрос, когда и на чем Сечин сломает себе шею, не задавал себе только ленивый наблюдатель его блистательной карьеры. «Работа Сечина — носить портфель за президентом» — так якобы сказал еще в 2004 году министр финансов Алексей Кудрин. Теперь этот портфель, кажется, тянет Сечина ко дну.

Окружение президента сегодня состоит из людей двух сортов. Первые делают вид, что просто любят его больше жизни, им ничего не надо от Путина, они хотят быть рядом с этим великим человеком, хотят разделить с ним немного времени его жизни, сделать его тяжелые будни чуть радостнее и светлее. Эти люди избегают публичности, не заваливают президента письмами, хотя иногда и обращаются с просьбами, и не делают вид, что стоят больше, чем стоит их дружба с президентом. Ротенберги, например, такие люди.

Другие — наемники. Технократы, менеджеры, каннибалы кремлевских джунглей. Они играют по правилам, советуются, не занимаются беспределом и знают, что можно, а что нельзя. Их игра — игра на результат, а не на эмоции. Их ставки — ставки дела, а не симпатий. Если у них и есть какая-то химия с президентом, они ни за что в жизни не станут пытаться монетизировать эту химию, хотя и не будут скрывать факт наличия обоюдной симпатии. Они не заигрываются, потому что помнят, что случилось в середине двухтысячных с заигравшимся Дмитрием Рогозиным.

Игорь Сечин не укладывается в это различение. С одной стороны, он принадлежит к кругу ближайших друзей президента, кругу, где сегодня больше ценится лесть, комфорт президента и некоторый градус христианского смирения, пусть и показного. С другой — ведет он себя, будто ему не 57, а 37 лет, будто в его жизни есть что-то более важное, чем комфорт и позитивные эмоции его старшего товарища и друга.

Для наемника Сечин слишком властен и слишком приближен к трону. Для придворного — слишком публичен, слишком агрессивен и играет с такими ставками, с которыми никто больше при дворе публично не играет. Кто-нибудь вспомнит без помощи «Гугла», как зовут пресс-секретаря «Ростеха»? А вот как зовут пресс-секретаря «Роснефти», знают в Москве, кажется, все.

Один из последних придворных сюжетов с участием Сечина выглядит, по слухам, так. Сечин якобы внезапно приехал в июле к президенту во время поездки Путина на Валаам и в Коневский монастырь, приехал «решать вопросы», и, хотя президент был настроен на разговоры о высоком, таки пытался их там решать, немного смущая церковников парадным костюмом (президент был одет по-простому, без галстука и пиджака) и кожаной папкой с документами.

Это не поведение придворного, это поведение человека, который считает, что его дела важнее, чем настроение самодержца. Возможно, эта деловитость и подвела Сечина. Если 1 сентября суд без колебаний вызовет его повесткой на слушание дела Улюкаева, это будет значить, что придворного Сечина больше нет. Есть только менеджер, который прокладывает себе дорогу в кремлевских джунглях на свой страх и риск.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > inosmi.ru, 20 августа 2017 > № 2338662 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция. Нефть, газ, уголь > carnegie.ru, 17 августа 2017 > № 2278564 Константин Гаазе

Придворный рикошет. Кто будет главным проигравшим на процессе Сечин vs Улюкаев

Константин Гаазе

Схлопывание доказательной базы до цепочки из трех звеньев: подпись Улюкаева, донос Сечина, отпечатки пальцев на сумке – кажется, означает, что Сечин в деле Улюкаева остался один. Без поддержки Кремля. Это не РФ охотилась на коррупционера Улюкаева – это Сечин считает, что он коррупционер. Слово против слова, не больше, но и не меньше

До 16 августа 2017 года дело экс-министра Улюкаева выглядело как еще одна глава из бесконечной истории успеха Игоря Сечина. Не самая важная, потому что блок на приватизацию в 2011 году или история китайских долгов «Роснефти» – сюжеты значительно большего масштаба, но по-своему интересная, с перчиком и авантюрой.

Казалось также, что судьба Улюкаева в общем решена. В лучшем случае дело о взятке развалится, останется злоупотребление полномочиями, в итоге – условный срок. В худшем – дело о взятке не развалится, но будет переквалифицировано таким образом, что Улюкаев станет, скажем, мошенником, а не взяточником: деньги, да, вымогал, но помочь или помешать «Роснефти» в реальности не мог. Тот же условный срок, но с чуть большим ущербом для репутации. В конце концов, для получения нужного воспитательного эффекта – на всякий случай, если кто забыл, следует напомнить, что связываться с Сечиным не стоит ни при каких обстоятельствах, – достаточно тихого процесса и условного срока.

Представить, что процесс станет ордалией для самого Сечина, было очень сложно, чтобы не сказать невозможно. Но именно такое ощущение возникает после первого судебного заседания.

Во-первых, Улюкаев не производит впечатление человека, с которым кто-то о чем-то договорился, – например, об отсутствии громких заявлений и разумном поведении. Скорее он похож на человека, который то ли пошел ва-банк, то ли получил твердые гарантии, что дело будет разобрано судом по существу. Улюкаев прямым текстом обвиняет Сечина (самого Сечина!) и генерала ФСБ Феоктистова в совершении уголовного преступления по статье 304 Уголовного кодекса, в провокации взятки.

Во-вторых, позиция обвинения изменилась драматически. Вместо истории коррумпированного чиновника под колпаком у ФСБ суд теперь имеет дело с ситуацией «слово против слова»: показания Сечина против показаний Улюкаева. Что произошло? Есть ли шанс, что Улюкаев выиграет этот процесс, а Сечин, соответственно, проиграет?

Тяжкий груз

Два миллиона долларов стодолларовыми купюрами – это 20 кг груза. Если верить обвинению, 10 кг в одной сумке (по другой версии – в кейсе) экс-министр Улюкаев донес до парковки «Роснефти» сам, а другие 10 кг (в другой сумке или в другом кейсе) до парковки донес глава «Роснефти» Игорь Сечин.

Десять килограммов, а уж тем более двадцать – довольно большой груз для важного российского чиновника. Министры и главы госкорпораций не носят свои чемоданы и багаж, не перетаскивают пакеты со снедью и пятилитровые бутыли с водой от кассы супермаркета до багажника автомобиля. Костюмы, личные вещи, покупки за ними обычно носит свита: помощники, денщики, ординарцы и так далее.

Представить себе министра и главу «Роснефти», выходящих из приемной последнего с двумя тяжелыми чемоданами, полными денег, очень сложно. Все находившиеся там люди – от генерала ФСБ Феоктистова до секретарей – бросились бы на помощь и почли за честь донести поклажу. Получается, что сначала Сечину пришлось буквально отпихивать помощников и настаивать, что сумки он понесет сам, а потом в лифте или где-то еще, утирая пот со лба, просить о помощи Улюкаева?

С самого начала дела Улюкаева ни одно из его обстоятельств не проходило тест на достоверность. С точки зрения этикета и принятых правил поведения Улюкаев и Сечин просто не могли оказаться вдвоем в лифте «Роснефти» с двумя тяжеленными сумками. Они не рыбачили и не охотились вместе, не ходили вместе в баню – между ними попросту не было доверительных отношений, допускающих просьбу «помоги донести до тачки сумку с рыболовными крючками».

Если Улюкаев и хотел получить взятку, то почему взятка была дана наличными, почему он поехал за ней сам, почему в офис «Роснефти»? До 16 августа эти нестыковки объяснялись так. Разработка министра силами ФСБ началась как минимум за год до ареста, то есть в 2015 году. Улюкаев давно вел себя подозрительно. Между Сечиным и Улюкаевым был посредник – глава банка ВТБ Костин, с которым у Улюкаева доверительные отношения как раз были: министр возглавлял наблюдательный совет банка, история знакомства Костина с Улюкаевым насчитывает минимум 15 лет. Улюкаев через Костина якобы просил Сечина, так сказать, «подкормить» коллектив министерства денежным поощрением: сил на подготовку сделки по покупке «Башнефти» ушло много, и работали в Минэкономразвития от души, а не за зарплату. Костин якобы поговорил с Сечиным, Сечин – с кураторами «Роснефти» в ФСБ. Там решили брать коррупционера с поличным.

Костин якобы организовал встречу в офисе «Роснефти», куда и приехал Улюкаев. Получив деньги то ли от Сечина, то ли от Феоктистова, Улюкаев вместе с кем-то из них (большинство источников настаивали, что с Феоктистовым) пошел к машине, держа в руках одну из сумок, потом обе сумки оказались в багажнике, потом, вероятно, Феоктистов произнес сакраментальное «вы арестованы». Улюкаев поскучал в машине, сделал несколько звонков, но все же вышел и пошел арестовываться.

История авантюрная, но, учитывая наличие посредника (Костина) и разработку Улюкаева ФСБ, хоть как-то похожая на то, как вообще бывает в жизни. Понятно, что ключевые фигуры такого сюжета – это Костин и оперативный сотрудник ФСБ генерал Феоктистов, прикомандированный к «Роснефти» с необходимыми полномочиями. Понятно также, что без показаний обоих ни о каком судебном разбирательстве разговор идти не может: о взятке Улюкаев говорил с Костиным, разработку Улюкаева вел Феоктистов, Сечин появился только в финале истории.

Новая версия

Однако теперь, после начала процесса, картина получается совсем другая. Из материалов обвинения исчез глава ВТБ Костин: о взятке Улюкаев просил вовсе не его, а самого Сечина во время их совместной командировки на Гоа.

Изменились и доказательства преступления. Речь о материалах оперативной разработки Улюкаева больше не идет. Есть показания Сечина о разговоре на Гоа. Есть материалы, отправленные Улюкаевым в правительство в августе, в них Улюкаев пишет, что поглощение «Башнефти» «Роснефтью» нежелательно: приватизация – это не перекладывание денег из одного государственного кармана в другой. Есть отпечатки пальцев Улюкаева на сумке (кейсе?) с деньгами, которую он якобы нес от кабинета Сечина до машины. Это довольно слабый набор доказательств.

Командировка в Гоа была в октябре, сделка по приватизации «Башнефти» к этому моменту была закрыта, возражения против участия в ней «Роснефти» Улюкаев снял еще в сентябре, после окрика президента. Чем Улюкаев мог угрожать Сечину? Блокированием сделки, которая уже совершена? Он просил вознаградить сотрудников министерства за уже сделанную работу?

Нельзя отрицать очевидного: кое-где в России еще сохраняются практики поощрения госслужащих выплатами в конвертах, хотя в целом они сошли на нет еще в начале 2010-х годов. Однако здесь в качестве аргумента «против» появляется фактор репутации Сечина. Чтобы вымогать (просить, требовать, намекать) у него деньги, нужно быть сумасшедшим, как однажды сказал глава РСПП Шохин.

Возможно, речь вообще идет о другой сделке, о сделке по приватизации самой «Роснефти»? С технической точки зрения это была очень сложная сделка: собрать пул инвесторов, аккумулировать на счетах значительные рублевые средства для мгновенной выплаты в бюджет, распределить риски по пяти юрисдикциям, в которых сделку закрывали.

Мог ли Улюкаев угрожать Сечину, что без вознаграждения его министерство просто провалит эту сделку как плохо подготовленную? Теоретически мог, однако следует заметить, что в этом случае Улюкаев вымогал деньги не у Сечина, а у президента Путина и собственного начальника премьера Медведева. Они оба накачивали подчиненных и требовали закрыть сделку по приватизации «Роснефти» до конца года любой ценой. Да и других покупателей на «Роснефть», кроме самого Сечина, не было, в отличие от истории с «Башнефтью». Речь шла или о самовыкупе, или о чуде, которое должен совершить Сечин, найдя инвесторов.

Установить причинно-следственную связь между разговором на Гоа и сделкой, которая была закрыта до этого разговора, очень сложно: или Улюкаев просил деньги в августе 2016 года, а потом напомнил про эту просьбу, или разговора на Гоа просто не могло быть. Деяние Улюкаева, согласно новой версии обвинения, – это хрестоматийный пример покушения с негодными средствами.

Но это не единственный подводный камень. Если правомерность действий Улюкаева на посту министра может быть поставлена под сомнение только на основании показаний Сечина, то любой другой министр, подписывая что-либо, должен учитывать, что его подпись может быть оспорена и таким образом. Не в рамках согласования, не на совещании у вице-премьера, не через таблицу разногласий, а путем ареста по доносу.

Зачем тогда министрам что-либо вообще подписывать? Если государственный интерес теперь определяется постфактум, через донос, то, значит, никакого государственного интереса больше нет. Правительство можно заколачивать, аппарат – отправлять на картошку. Сечин сам решит с президентом, что государственный интерес, а что вымогательство. Остальным в этот процесс лучше не вмешиваться, целее будут.

Из двора в элиту

Сразу после ареста Улюкаева большинство экспертов по российской политике сошлись в оценке политической составляющей этого дела. Сечин открыл ящик Пандоры: это переход политической системы из одного состояния в другое, не первый, не последний, но важный этап ее деградации. Теперь получается, что это действительно так, но не совсем в том смысле, в котором это имелось в виду осенью 2016 года.

Исчезновение Костина из материалов обвинения, невозвращение Феоктистова к активной военной службе из действующего резерва, схлопывание доказательной базы до цепочки из трех звеньев: подпись Улюкаева, донос Сечина, отпечатки пальцев на сумке – означают, кажется, что Сечин в деле Улюкаева остался один. Без поддержки Кремля. Это не РФ охотилась на коррупционера Улюкаева – это Сечин считает, что он коррупционер. Слово против слова, не больше, но и не меньше. Никаких закрытых заседаний с данными о прослушке и оперативных разработках.

Суд или решит, что октябрьский разговор мог как-то повлиять на решения, принятые в августе и сентябре, или скажет, что причинно-следственной связи между ними не было. А значит, Сечин мог и провоцировать Улюкаева, преподнеся тому сумку с деньгами под видом сумки с рыболовными крючками или подарочным изданием собрания сочинений высокоценимого Улюкаевым поэта Ходасевича.

Вопрос, когда и на чем Сечин сломает себе шею, не задавал себе только ленивый наблюдатель его блистательной карьеры. «Работа Сечина – носить портфель за президентом» – так якобы сказал еще в 2004 году министр финансов Алексей Кудрин. Теперь этот портфель, кажется, тянет Сечина ко дну.

Окружение президента сегодня состоит из людей двух сортов. Первые делают вид, что просто любят его больше жизни, им ничего не надо от Путина, они хотят быть рядом с этим великим человеком, хотят разделить с ним немного времени его жизни, сделать его тяжелые будни чуть радостнее и светлее. Эти люди избегают публичности, не заваливают президента письмами, хотя иногда и обращаются с просьбами, и не делают вид, что стоят больше, чем стоит их дружба с президентом. Ротенберги, например, такие люди.

Другие – наемники. Технократы, менеджеры, каннибалы кремлевских джунглей. Они играют по правилам, советуются, не занимаются беспределом и знают, что можно, а что нельзя. Их игра – игра на результат, а не на эмоции. Их ставки – ставки дела, а не симпатий. Если у них и есть какая-то химия с президентом, они ни за что в жизни не станут пытаться монетизировать эту химию, хотя и не будут скрывать факт наличия обоюдной симпатии. Они не заигрываются, потому что помнят, что случилось в середине двухтысячных с заигравшимся Дмитрием Рогозиным.

Игорь Сечин не укладывается в это различение. С одной стороны, он принадлежит к кругу ближайших друзей президента, кругу, где сегодня больше ценится лесть, комфорт президента и некоторый градус христианского смирения, пусть и показного. С другой – ведет он себя, будто ему не 57, а 37 лет, будто в его жизни есть что-то более важное, чем комфорт и позитивные эмоции его старшего товарища и друга.

Для наемника Сечин слишком властен и слишком приближен к трону. Для придворного – слишком публичен, слишком агрессивен и играет с такими ставками, с которыми никто больше при дворе публично не играет. Кто-нибудь вспомнит без помощи «Гугла», как зовут пресс-секретаря «Ростеха»? А вот как зовут пресс-секретаря «Роснефти», знают в Москве, кажется, все.

Один из последних придворных сюжетов с участием Сечина выглядит, по слухам, так. Сечин якобы внезапно приехал в июле к президенту во время поездки Путина на Валаам и в Коневский монастырь, приехал «решать вопросы», и, хотя президент был настроен на разговоры о высоком, таки пытался их там решать, немного смущая церковников парадным костюмом (президент был одет по-простому, без галстука и пиджака) и кожаной папкой с документами.

Это не поведение придворного, это поведение человека, который считает, что его дела важнее, чем настроение самодержца. Возможно, эта деловитость и подвела Сечина. Если 1 сентября суд без колебаний вызовет его повесткой на слушание дела Улюкаева, это будет значить, что придворного Сечина больше нет. Есть только менеджер, который прокладывает себе дорогу в кремлевских джунглях на свой страх и риск.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция. Нефть, газ, уголь > carnegie.ru, 17 августа 2017 > № 2278564 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 18 июля 2017 > № 2247086 Константин Гаазе

Три сезона Кириенко: как стратегия замглавы администрации разошлась с президентской тактикой

Константин Гаазе

Кириенко не планировал, что Путин будет лично чинить московскую ливневку, спасать урожай или отправлять студентов на стройки века. Но клиент всегда прав, особенно если клиент – Верховный главнокомандующий. Красивая стратегия сегодня не оправдывает убогую практику. Президент хочет сам выиграть выборы, значит, именно этим и нужно заниматься

Избирательная кампания в России разворачивается в нескольких соприкасающихся пространствах. Уличная кампания, которая так или иначе завязана на фигуру Алексея Навального. Придворная кампания, где идет борьба в ближайшем окружении президента Владимира Путина. И, наконец, собственно кампания: работа кремлевского предвыборного штаба под руководством Сергея Кириенко.

Третью кампанию принято считать наименее важной, и такой подход выглядит вполне оправданным – первые две проходят гораздо ярче, особенно в своей силовой составляющей. Реальная политика происходит там, где что-то происходит. Раз между текущими политическими боями и теми решениями о грядущих выборах, которые команда Кириенко предлагает своему заказчику, нет связи, зачем говорить о мнимой кампании? Тем более что «реальная кампания» – возвышение «Роснефти», разгромы штабов Навального, культурный погром – вот она, дана в своей полноте и очевидности.

Между тем сама по себе лакуна между тактическими ходами Кремля и стратегической рамкой, которая хотя бы номинально придает этим ходам признаки связности, представляется намного более интересным объектом для анализа. Такого рода лакуны всегда интересны: причины их появления, их границы и то, что должно или могло бы появиться на месте пустоты, говорят о политическом процессе намного больше, чем стандартные объяснения, которые легко накладываются почти на любой событийный ряд. Если Кремль (под Кремлем в данном случае понимается именно внутриполитический блок) испытывает значительные трудности со связностью, а его тактика за девять месяцев до выборов никак не желает хотя бы притвориться стратегией, именно эту лакуну и нужно изучить.

Поскольку эта лакуна появилась не одномоментно, чтобы разобраться с ней, нужно также реконструировать те семь месяцев кампании, которые остались позади. Можно даже сказать, что история вживания Кириенко в роль куратора внутренней политики и история образования «слепого пятна» прямо посреди избирательной кампании будут с определенной точки зрения одной и той же историей.

Зима. Заложник чужих вкусов

Кампания началась с парадокса. Если президент Путин идет на четвертый срок, то главной проблемой становится не победа сама по себе, а образ этой победы. В какую форму эту победу необходимо упаковать? Каковы приводные механизмы кампании, каков характер мобилизации, которую Кремль должен провести во имя этих выборов, и так далее? Таким образом, еще зимой речь не шла о технологиях победы – речь шла о ее дизайне.

Это поставило Кириенко в странное положение. С одной стороны, работа, заключающаяся в том, чтобы Путину выиграть четвертый срок, представляется чем-то вроде синекуры: не вызов, а поощрение. Именно так это себе представлял предшественник Кириенко Вячеслав Володин. С другой – в тот момент, когда речь заходит о дизайне кампании, о качестве результата, а не о голой цифре, исполнитель оказывается заложником вкусов тех, кто будет судить об этом дизайне. Думская кампания 2016 года, которую вел Володин, стала провальной именно с этой точки зрения. Стерилизация и рутинизация выборов в парламент была технически понятным, но эстетически ошибочным решением.

Еще не успев начать работать, Кириенко уже стал заложником вкусов окружения президента. Тезис про «70/70» (70% явка, 70% за Путина) он вбросил, кажется, именно с этой целью: чтобы выйти из клинча и вернуть разговор из эстетической в практическую плоскость. Это был хороший ход. Кириенко стал сколачивать штаб, говорить о технологиях и идеологии кампании. При этом имея в руках те же инструменты, что и его предшественник.

С января по конец марта задача, стоявшая перед ним, выглядела как аппаратный вызов. Дать клиенту ощущение реальной кампании, замаскировав таким образом качество политической машины и ее патологии. И вернуть в Кремль немного политической культуры, не отказываясь от использования технологий, построенных на ее отрицании. Никакой лакуны в тот момент еще не было. Наоборот. Еще не придуманная стратегия кампании как бы извиняла убожество тактических задач.

Весна. Фейслифтинг для популиста

26 марта 2017 года – важная дата новейшей истории России. Внезапная сборка протеста вокруг фильма о премьере Дмитрии Медведеве оказалась рубежом, маркирующим сразу несколько качественных политических переходов. Язык протеста стал трансмедийным, что резко ограничило возможность Кремля контролировать антирежимные высказывания, используя 282-ю статью Уголовного кодекса, статью об экстремизме. Путинское большинство потеряло монопольное право на представление национального политического тела. А Алексей Навальный превратился в безальтернативного лидера оппозиции.

Для Сергея Кириенко митинг 26 марта стал, возможно, подарком судьбы. Конструкция «70/70» была хороша в тот момент, когда нужно было переключить внутрикремлевскую дискуссию с отвлеченных материй, например исторической роли Путина, на проблемы политической практики. Но она была не способна изменить парадигму в голове клиента Кириенко, заставить его почувствовать политический ритм кампании. Протестный митинг оказался как нельзя кстати.

Был готов и концептуальный ответ на протест, первая стратегическая рамка кампании, изготовленная руками штаба под руководством Кириенко. Новые герои глобальной политической сцены – это популисты. Навальный – тоже популист, хотя и начинающий. Чтобы получить «70/70», нужно не просто использовать привычные инструменты мобилизации – голосование трудовыми коллективами, накачки избирательных комиссий, борьба с наблюдателями и так далее. Нужна акселерация популистских черт образа президента Путина: одному из первых популистов нового поколения нужно сделать фейслифтинг в соответствии с новейшими трендами политической моды.

Именно в этот момент впервые обозначилась та самая лакуна между стратегией и тактикой. Если Путин популист, то Кремлю бороться с Навальным не только не нужно, а категорически противопоказано. Эта борьба сама по себе создаст связь между лидерами одного формата, которая будет ослаблять Путина (пусть и символически) и укреплять Навального. Но клиент, как и его окружение, не смогли перенять у штаба эту мудрую и простую мысль. В ход пошел силовой инструментарий, к которому, несмотря на активно создаваемую штабом Навального легенду, у Кириенко просто нет доступа. И вбрасываемые с других этажей креативные идеи «как победить Навального».

Лето. Энергичный клиент

Еще в мае все выглядело довольно просто. Собственно кампания «популиста номер один» должна быть упакована в несколько предвыборных месяцев. А лето и осень – то есть время между «сейчас» и «днем Х», когда президент публично объявит о решении пойти на четвертый срок, – будет заполнено дискуссиями о контурах новой политической системы, новых трендах, новых правилах включения оппозиционных сил в конструктивный общественный диалог. То есть, в общем, болтовней. А также локальными политическими скандалами и сенсациями: губернаторские выборы, реновация в Москве и так далее.

Риторика президента на его прямой линии была почерпнута из этого плана: величие не предполагает агрессии. Президент действительно старался держать себя в руках. Чего нельзя сказать о силовиках и их союзниках среди публичных политиков. Если план Кириенко на этом этапе подразумевал, что победа на выборах – это победа «за Путина», то некоторые другие игроки стали продавать президенту другой сценарий: победа – это «победа над», над оппозицией, пятой колонной, либералами, социальными сетями и так далее. Президент, известный своей любовью к «серединному курсу», поощряет обе команды к активным действиям.

Обнаружилась и новая проблема. Включившись в ритм кампании, президент стал требовать идей относительно своих возможных действий предвыборных акций. Хотя из логики кампании «популиста номер один» следует, что до объявления о ее официальном начале ничего специфически предвыборного делать не нужно. Пришлось подстраиваться под желания президента, засучив рукава, поработать в режиме «ручного управления». Вместо тонких имиджевых ходов, продуманных месседжей и невытанцовывающегося пока образа будущего команда Кириенко осваивает аппаратную классику. Вставляет в график президента по одному мероприятию для юношества строго каждые две недели. Подбирает среди губернаторов новые жертвы – тех, кому президент расскажет про «оборзевших» предпринимателей и потребует принять меры. Это уже не ультрамодный технократический продуманный популизм. Это рутинный, советский продуктовый набор, именно в том каноническом виде, в котором его готовили по просьбе президента и Владислав Сурков, и Володин.

Лакуна росла. Президент Путин, переживший три политические системы на своем посту (постельцинский авторитаризм до 2004 года, зрелый авторитаризм «суверенной демократии» до 2012-го, володинский народный авторитаризм до настоящего момента), как выяснилось, просто потерял собственный политический язык. Его словарь соединяет в себе элементы словарей Владислава Суркова, Вячеслава Володина и так далее. Хотя эти словари несовместимы: по Суркову, политическая система России больше Путина; по Володину – без Путина никакой политической системы просто нет, как и России. А политический график Путина как будто снова оказался в руках творческого коллектива в составе Дмитрия Пескова, его тезки Калимулина и Антона Вайно, украсивших 2010 год поездкой Путина на желтой «Ладе» по Сибири, полетами на пожарном самолете и звонками в Кремль из эпицентра борьбы с лесными пожарами.

Понятно, что Кириенко еще весной не планировал, что Путин, например, будет лично чинить московскую ливневку, спасать урожай или отправлять студентов на стройки века. Но клиент всегда прав, особенно если клиент – Верховный главнокомандующий. Красивая стратегия сегодня не оправдывает убогую практику. Она в нее превратилась. И про «70/70», и про модный дизайн победы все просто забыли. Президент хочет сам выиграть выборы, значит, именно этим и нужно заниматься: собирать жалобы граждан и подшивать их в зеленые картонные папки, которые президенту готовят к встречам с губернаторами. А дискуссии о будущем политической системы оставить на потом, как оставили «Стратегию-2020» или большую приватизацию.

Укрощение Кириенко

Лакуна между стратегией избирательной кампании, которую осенью или чуть раньше все же придется хотя бы в общих чертах показать публике, и тем, как эта избирательная кампания будет выглядеть в реальности, теперь в достаточной степени обозначена. Никакая стратегия не может исключить из избирательной кампании ее главного героя. А главный герой сможет насладиться победой на выборах только в том случае, если будет уверен, что добился этой победы сам, без (и даже вопреки) яйцеголовым из штаба Кириенко и их докладам о популизме и его технологическом превосходстве над ручным управлением образца 2010 года.

Чтобы привнести в Кремль немного политической культуры, нужно вынести из Кремля примерно все остальное – от мебели до несовместимых картин мира, беспроблемно уживающихся в голове президента. Что, разумеется, невозможно и не получится у Кириенко, как не получилось у многих других. В лакуну между красивой стратегической идеей и желанием Путина реализовать ее самостоятельно провалилось уже много умных и эффективных бюрократов: от Кудрина до Шувалова и от Суркова до Медведева. Кириенко не первый и не последний в этом списке жертв собственных благих намерений.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 18 июля 2017 > № 2247086 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 24 мая 2017 > № 2184388 Константин Гаазе

Гибрид или диктатура – 2. Как сложилась коалиция войны Владимира Путина

Константин Гаазе

Война в 2014 году стала возможна из-за огосударствления экономики в кризис 2008 года, но само это огосударствление не имело в виду войну. Созданный в правительстве под нужды борьбы с кризисом контур ручного управления экономикой стал важным козырем в вопросах борьбы с санкциями, введения контрсанкций и даже снабжения Донбасса, но этот контур изначально был спроектирован под другие нужды

Это второй текст из серии эссе «Гибрид или диктатура». Первый можно прочитать здесь.

Восемнадцатого января 2012 года большая компания чиновников и экономистов собралась в Горках у президента Медведева, чтобы обсудить стратегию развития России до 2020 года. Кандидата в президенты Путина с порога спросили: будем говорить по существу или отложим на после выборов? Премьер сказал, что, конечно, будем, потому что «нужна, когда все пройдет, консолидированная позиция» – граждане должны понимать, как власти намерены действовать. Но, учитывая, что обсуждение налогов и пенсий не самый благоприятный фон для кампании, попросил не выносить ничего на публику.

В воскресенье, 4 марта 2012 года за Путина проголосовали 46 млн россиян. Во вторник, 6 марта той же компанией все собрались в Горках у Медведева, чтобы расставить последние точки над «i». Министр финансов Силуанов начал с плохих новостей: денег не хватает, бюджет перегружен расходами, «высказанные Владимиром Владимировичем» инициативы потянут еще на 2% ВВП. Речь шла о предвыборных обещаниях премьера, которые Путин раздавал с лета 2010 года. Не два, а полтора, перебил Силуанова Путин, и все эти расходы обговаривались и просчитывались, а не предлагались с кондачка. И ближе к концу двухчасовой встречи поставил жирную политическую точку: мы не в бухгалтерии какой-то работаем, мне нужно, чтобы какая-то часть общества нас значительно поддерживала.

Седьмого мая 2012 года состоялась третья в политической карьере Владимира Путина президентская инаугурация. Она запомнилась многим вымершими, в буквальном смысле слова зачищенными от всяких признаков жизни улицами Москвы, по которым на невысокой скорости двигался кортеж избранного президента. Годовщина этой инаугурации, которую мы отметили в майские праздники, – хороший повод вернуться к разговору о коалиции третьего срока президента.

Кого именно имел в виду Путин в марте 2012 года, объясняя свою предвыборную расточительность? Что это за «часть общества», поддержка которой обошлась бюджету в дополнительные 2% ВВП расходов? И как эта «часть общества» оказалась впутана в конфликт на Украине, новую холодную войну с Западом, кампанию в Сирии? Сыграв решающую роль в новейшей истории страны, эта уникальная формация по сей день остается в тени многочисленных мифов и заблуждений.

Все могло быть совсем не так, как вышло. Коалиция третьего срока Путина не строилась как коалиция войны, но стала ею в силу стечения обстоятельств и собственной парадоксальной природы. Ключевые пайщики этой коалиции еще пять лет назад могли поместиться в большой зал для совещаний. Тем не менее именно этой коалиции была уготована судьба коалиции уличной, массовой поддержки президента.

Реконструируя события, нужно честно признать, что сама идея переформатировать размытое и постоянно ускользающее «путинское большинство», приведшая к появлению этой коалиции, была ситуативной и не претендовала на исторический масштаб. В сущности, осенью 2008 года, когда эта коалиция была спроектирована, речь шла о краткосрочном пиар-проекте, а не о политической инициативе, которая навсегда изменит Россию.

Глаз бури

Калифорнийский безработный из Стоктона, чей дефолт по ипотечному долгу в 2006 году запустил маховик глобальной рецессии, разумеется, не знал о той роли, которую ему придется сыграть в политической биографии второго президента России. Летом 2008 года, когда компания Countrywide Financial Corporation, выдавшая злосчастную ссуду, находилась в процессе поглощения Bank of America, потеряв к тому моменту больше 50% биржевой стоимости, в Москве дела шли просто превосходно.

Гости кремлевского банкета по случаю Дня независимости 12 июня 2008 года вспоминали потом, что на Ивановской площади, где были накрыты праздничные столы, царила удивительная атмосфера. Российское государство состоялось и преуспело: без большой крови, без революций, без потрясений. А в истории России, казалось, нет места для больших дел: тост нового президента Медведева был посвящен социальным вопросам, улучшениям уже имеющегося, сложившегося порядка, а не его тотальной перестройке. Нефть по $200 за баррель представлялась реальной, достижимой перспективой.

Но мир уже менялся, и в Москве, пока не представляя всей картины бедствия, все же немного беспокоились. На 1 января 2008 года в бумаги американских ипотечных агентств Fannie Mae, Freddie Mac и Federal Home Loan Banks было вложено $100 млрд из российских валютных резервов. С начала года из-за проблем на фондовом рынке США Банк России перестал покупать их новые транши. К 1 сентября от вложений в Federal Home Loan Banks удалось избавиться полностью, вложения в Fannie Mae и Freddie Mac сократились с $65 млрд до $30 млрд. Это помогло сохранить часть резервов, но не предотвратило беду.

По данным Банка России, к июлю 2008 года внешний долг российских банков и компаний вплотную приблизился к $500 млрд. Из-за кризиса и начавшегося в августе падения цен на нефть кредиторы перестали выдавать русским новые займы и попросили досрочно погасить старые: заложенные акции стремительно теряли в цене. В начале сентября страна впервые услышала непривычное для уха словосочетание margin call: требование покрыть разницу между подешевевшим залогом и его первоначальной оценкой.

Олигархи – нефтяники, металлурги, ретейлеры, промышленники – тут же понесли в правительство письма с просьбами о поддержке. Нефть и рубль дружно падали, в правительстве нервничали, сортируя просьбы о помощи, и прикидывали, какие еще сюрпризы готовит грядущий шторм. В октябре у кризиса внезапно открылось социальное измерение: крупные компании страны стали грозить правительству массовыми увольнениями.

Окружение премьера раскололось: началась идеологическая конкуренция разных антикризисных программ, по сути, борьба за облик России после выхода из кризиса. Нефтяной вице-премьер Игорь Сечин предложил радикальный (по меркам 2008 года) сценарий огосударствления экономики: бюджетные и эмиссионные кредиты в обмен на изъятие в госсобственность акций предприятий, получающих помощь, возвращение к госзаданиям для промышленности, регулирование цен на сырье, мораторий на пересмотр коммерческими банками условий кредитных соглашений, резкое увеличение объемов гособоронзаказа.

Вице-премьер и министр финансов Алексей Кудрин был против: нужно сократить бюджетные расходы (так в 2009 году поступила Германия), создать банк плохих долгов и избирательно помогать тем, кто действительно может начать увольнять работников. Тогда, где-то в конце октября 2008 года, когда правительство уже трещало по швам, премьер понял, что поддержки курса рубля и ситуативных, спонтанных мер по борьбе с кризисом недостаточно.

Олигархи и госпредприниматели к этому моменту уже попросили у государства $50 млрд деньгами и еще примерно 2 трлн рублей в виде льгот и налоговых послаблений. И это не считая потраченных на плавную девальвацию $50 млрд. Давать или не давать? Продолжать спасение рубля или отправить его в свободное плавание? Кто должен получить помощь сейчас, а кто потом? А кого можно оставить без денег?

Сравнивая ситуацию Путина осенью 2008 года с дилеммой индонезийского диктатора Сухарто в 1997 году, нужно заметить, что Сухарто сделать выбор было намного проще. Во-первых, китайские олигархи были его давними деловыми партнерами; выбирая между малоимущими, национальной буржуазией и китайскими кланами, Сухарто просто поставил на тех, с кем сотрудничал долгие годы, сделал то, чего добивалась сложившаяся коалиция его поддержки. К тому же все, что было выгодно китайцам, одобряли или прямо рекомендовали международные экономические организации: МВФ, Мировой банк и так далее. По сути, Сухарто ничего не выбирал, его стратегия представлялась ему единственно возможной: недовольство городской бедноты и студентов Сухарто рассматривал как маловажный фон реальной политики.

Положение Путина было намного сложнее. Он не был главой государства, безотносительно договоренностей с Медведевым его пост был более уязвим: за экономику в России отвечает премьер, а не президент. Путин не знал, когда закончится кризис или хотя бы на какой именно отметке закрепятся падающие цены на нефть. Он не знал, как долго он сможет помогать тем, кого решит спасти. Еще сложнее было решить, кто свой, а кто чужой, кто друг, а кто враг. Собственных олигархов у Путина в 2008 году еще не было. «Ростех», «Роснефть» только превращались в национальных гигантов, к концу октября стало понятно, что антикризисные аппетиты этих компаний намного больше, чем аппетиты давно вставших на ноги олигархов ельцинского призыва.

С олигархами первого поколения тоже не было политической ясности: некоторые из них, как Олег Дерипаска, присягнули Путину еще в начале 2000-х, другие не роптали, но держали политическую дистанцию, третьи после разгрома ЮКОСа боялись Путина и связывали свои надежды с новым президентом. При этом о помощи премьера просили и первые, и вторые, и третьи.

Для Сухарто в 1997 году главным критерием выработки антикризисной стратегии были интересы старой олигархии. Что должно было стать таким критерием для Путина? Социальная повестка, которую он и его преемник продвигали с 2006 года? В конце октября 2008 года не было никаких гарантий, что у государства будут деньги на эту повестку. Помощь бизнесу? Полтриллиона долларов, в которые оценивались долги бизнеса, было попросту неоткуда взять. Помощь промышленникам и рабочим, усиление государства, план Сечина? Последствия этого плана были очевидны: инфляция, усиление оттока капитала, закрытие России. Будь Путин президентом, возможно, он бы и согласился с этим планом, особенно после грузинской войны, но в Кремле сидел другой человек, и у него такие идеи энтузиазма не вызывали.

К ноябрю 2008 года разрыв между представлениями о неограниченных возможностях власти и мелкотемьем, бессвязностью ее действий стал реальной угрозой для премьера Путина. Элита, олигархи, капитаны госбизнеса требовали помощи. Граждане пока молчали, но уже стали ставкой в игре за эту помощь: наш бизнес стратегически важен для России, и мы всех уволим, если вы не поможете, так выглядели аргументы всех олигархов и всех госпредпринимателей, обратившихся к премьеру.

У Путина были и деньги, и власть. Но не было времени, чтобы разобраться, кто нуждается в деньгах больше, а кто меньше, кто опасен, а кто может и перебиться без денег. И не было рамки, политической формы, которая связала хотя бы риторически имеющиеся у премьера возможности с планом их практического применения. Чтобы выйти из состояния неопределенности, сократить разрыв между ожиданиями и реальностью, чтобы потянуть время в конце концов, нужно было блефовать. Но блефовать красиво. То есть заняться пиаром.

Мечта политтехнолога

Никто на самом деле точно не знает, что такое путинское большинство. Наблюдаемый феномен выглядит так. С октября 1999 года и по сегодняшний день рейтинг одобрения работы Путина гражданами России, по данным Левада-центра, ни разу не опустился ниже 60%. Хотя герой рейтинга за это время успел вырастить детей, состариться, расстаться с супругой и трижды сменить место работы.

Очевидно, речь никогда не шла и сегодня не идет о массовой коалиции мотивированных сторонников, состоящей из десятков тысяч вовлеченных в политическую деятельность активистов (не являющихся чиновниками) и миллионов сочувствующих. Путинское большинство на самом деле возникло не из избытка политического действия, а из его дефицита или даже отсутствия. Осенью 1999 года это большинство появилось на свет в виде неустойчивого роста рейтинга премьер-министра. Повивальными бабками чуда материализации этого большинства стали поллстеры, социологи и политтехнологи. Если бы вопрос о доверии из анкеты был не бинарным (доверяете или не доверяете), возможно, путинское большинство вообще не родилось бы.

Один из проектировщиков путинского большинства, Глеб Павловский в 2014 году охарактеризовал первую коалицию поддержки президента так: «Победное большинство 2000 года строилось нами как реванш проигравших – бюджетников, пенсионеров, рабочих, дружно проклинаемой бюрократии и презираемых силовых структур. И главное, забытых демократами женщин – важнейшей, может быть, наиболее верной силы коалиции Путина».

Более образную характеристику этой же коалиции в 2004 году дал лидер коммунистов Геннадий Зюганов: между полюсами абсолютного богатства и абсолютной маргинальной бедности в России «располагается сегодня вся остальная часть общества, пребывающая в состоянии своеобразного расплава. Эта социальная «магма» потихоньку остывает. Она очагами кристаллизуется в те или иные прослойки и группы». Обосновывая бонапартистский характер режима Путина, Зюганов, по сути, утверждал, что в реальности у Кремля нет никакой сложившейся социальной базы: «магма» – это не фундамент режима, а ситуативное единство, существующее только до тех пор, пока части этой «магмы» не кристаллизуются и не осознают различия своих интересов.

В 2005 году путинское большинство впервые оказалось на грани раскола: монетизация льгот оставила равнодушными рабочих, чиновников, женщин и малых предпринимателей, но сильно задела пенсионеров. Если бы в тот год цены на нефть не выросли на 60%, еще неизвестно, сумел бы Путин заново собрать свою коалицию. Но вышло как вышло: нефтяную премию потратили на социальные нужды в виде национальных проектов, льготы сохранили, пенсии и зарплаты военных и бюджетников немного увеличили. Путину удалось не только заново склеить свою коалицию, но и собрать рекордный политический урожай. Правда, воспользовался им другой человек. В марте 2008 года за преемника Путина Дмитрия Медведева проголосовали 52 млн граждан – ни один кандидат в президенты в России за всю ее историю не получал больше голосов.

Спустя полгода это неустойчивое большинство снова превратилось в проблему. Теперь, правда, никто не мог дать гарантии, что коалицию можно заново склеить деньгами: деньги утекали сквозь пальцы, а кризис выглядел как отличный повод для масс осознать свои классовые различия. Премьеру Путину, в чьем непосредственном ведении находилась экономика, нужно было, с одной стороны, объединить это свое большинство под флагом какой-то общей идеи, а с другой – не обещать реальным социальным группам то, что сделать невозможно, или то, на что, скорее всего, не хватит денег. Необходимо было показать соратникам новый политический вектор, доказать свое политическое превосходство над молодым президентом.

Учитывая, что премьер уже начал помогать олигархам, нужно было объяснить гражданам, почему и на каких условиях «равноудаленные» в свое время бизнесмены получили доступ к казне. Нужно было назвать виновных в проблемах российской экономики. Ну и напоследок как-то приободрить граждан, вселить в них уверенность в завтрашнем дне.

В штатном расписании Кремля и Дома правительства нет должности «политический стратег». Говоря проще, среди подчиненных Путина в 2008 году (как и в 2017-м) не было ни Карла Роува, ни Стива Бэннона. Увязка деловых и личных политических целей с имеющимися ресурсами, оценка рисков и угроз – это работа, которую большие начальники в России просто не могут делегировать кому-то другому. У такого положения дел много причин, среди которых не последнее место занимает необходимость держать подчиненных в неведении относительно собственных политических планов.

Но так или иначе, процесс выработки стратегии всегда умышленно фрагментирован: экономисты приносят экономические стратегии, политтехнологи – стратегии информационных кампаний и предложения по графику публичных выступлений, социологи – данные опросов, силовики – аналитички и докладные, а руководитель затем сам решает, как все это совместить.

Когда в середине октября 2008 года главный кремлевский политтехнолог, первый замглавы Администрации президента Владислав Сурков начал работать над информационной антикризисной программой, он прекрасно понимал, что разрабатывает не политическую стратегию, а идеологический, информационный продукт. Поэтому руки Суркова были развязаны: он мог фантазировать и придумывать все, что желала его душа, реальных ограничений не было, потому что речь в тот момент не шла о реальной программе экономических действий. Мечта политтехнолога, а не задача.

Изготовленный Сурковым документ никогда не предавался широкой огласке, но парадоксальным образом вся страна давно знает, что там написано. Это понятно из простого перечисления названия разделов этой бумаги: «Ужасы Запада», «Исторический шанс», «Социальная ответственность бизнеса» и так далее. Контуры идеологической революции, которую обычно датируют 2014 или 2012 годом, были спроектированы еще в 2008-м.

План назывался «Проект информационной кампании "Антикризис"». В нем содержалось несколько революционных идей. Во-первых, Сурков в качестве ядра антикризисной коалиции Путина придумал новый средний класс, которого в реальности еще не существовало. Это был патриотически ориентированный, настроенный против Запада средний класс, состоящий из офисных работников, рабочих государственных и частных заводов и фабрик и предпринимателей, работающих в реальном секторе, прежде всего представителей малого бизнеса, но и олигархов тоже.

В плане не нашлось места для бюджетников всех мастей – от пенсионеров до врачей и учителей; это была, с одной стороны, политическая новация, с другой – верный знак, что план все же был блефом, прикрытием, способом выиграть время. Если бы Путин точно знал, что будет увеличивать пенсии и зарплаты бюджетникам, Сурков бы непременно об этом написал.

Вторая новация – отказ от идеи пакта со всеми гражданами страны без разбора и переход на контрактные отношения с конкретными социальными группами. Каждый из элементов новой путинской коалиции, по мысли Суркова, получит внятный набор обещаний от государства. Рабочим нужно обещать поддержку спроса на продукцию их заводов, госзаказ, социальное жилье и принуждение государством работодателей к социальной ответственности. Предпринимателям – финансовые вливания (дешевые кредиты и выкуп долгов бизнеса в иностранных банках), принуждение банков к лояльности бизнесу и особые условия государственного заказа. Офисному планктону – дешевую ипотеку, потребительские кредиты и некие «новые возможности». «Глобальная рецессия запустила неизбежный механизм ротации кадров, – говорилось в бумаге Суркова. – Прежняя элита будет уступать место новому поколению высококвалифицированных специалистов».

Третья революционная идея – тотальный пересмотр концепции отношений России с ЕС и США. В плане Суркова в качестве виновника кризиса был выведен образ некоего агрегированного «Запада». Антиамериканская риторика всегда была в меню российского ТВ и государственных СМИ, но подавали это блюдо не часто, по особым случаям, таким как вторжение в Ирак или первый киевский Майдан. Европу старались не задевать.

Сурков уничтожил это важное различие между пропащими Штатами и небезнадежным с российской точки зрения Старым Светом. Сам кризис он предложил считать наказанием западным странам за их грехи: «Наибольший удар финансовый кризис нанес тем, кто в нем виноват, – США и странам ЕС». Прежнему миропорядку пришел конец, а новый миропорядок создаст, разумеется, Россия. «Пока западный менталитет будет погружаться в депрессию от потрясения, наша страна, натренированная предыдущими кризисами и куда более устойчивая к глобальным стрессам, имеет шанс стать самой надежной финансово-экономической системой, – обещала программа Суркова. – Это шанс России на лидерство в мировой экономике».

Программа описывала не только видение новой социальной базы власти – патриотически ориентированный средний класс, – но и давала понять, что даже олигархи старой формации не останутся обиженными. Правда, мера их ответственности перед государством, а через посредничество государства и перед гражданами, вырастет. «Государству удалось не допустить того, чтобы [стратегические] активы перешли в руки западных кредиторов. Естественно, деньги предпринимателям придется вернуть». Таким образом, по мысли Суркова, в новой путинской коалиции на одном фланге будет стоять, понурив голову, спасенный Путиным олигарх ельцинского призыва, на другом – рабочий с Урала, получивший социальное жилье, и клерк из Москвы с дешевой ипотекой в кармане.

План «Антикризис» в ноябрьские праздники 2008 года Сурков отправил президенту Медведеву и премьеру Путину, большая часть из тезисов плана была озвучена премьером в конце ноября 2008 года на съезде «Единой России», это была первая антикризисная речь Путина. Но до января 2009 года этот план оставался просто блефом. Красивым обещанием, которое премьер мог и не сдержать.

Одиннадцатого декабря вице-премьер Кудрин отправил Путину письмо, содержащее предложение о секвестре бюджетных расходов в 2009 году на 15%, в том числе части социальных расходов, всех расходов на капитальное строительство и всех оборонных расходов. Двенадцатого декабря Путин отреагировал на письмо Кудрина резолюцией «Согласен». Баррель нефти Brent в этот день на европейском рынке стоил $42, на последних в 2008 году торгах 29 декабря цена опустилась до $35. На поддержку рубля к этому моменту ушло почти $150 млрд. Пришло время затягивать пояса, а не выполнять несбыточные обещания перед несуществующим патриотическим средним классом.

Политэкономия пустого множества

Ответ на вопрос, почему премьер Путин и президент Медведев все же передумали и вместо секвестра бюджетных расходов увеличили их на три триллиона рублей в рамках утвержденной правительством Путина в конце марта 2009 года антикризисной программы, мы вряд ли узнаем, пока кто-нибудь из них не выйдет в отставку и не напишет сенсационные мемуары. Говорят, что основной причиной было нежелание молодого президента, у которого, как и у премьера, были основания опасаться за свой рейтинг, утверждать кудринский секвестр.

Если это так, то история – дама с иронией. Настояв на росте расходов на борьбу с кризисом, президент дал премьеру в руки сильнейший козырь, который премьер не постеснялся использовать, борясь за возвращение в Кремль. Впрочем, говорят и другое: якобы премьер, согласившись с Кудриным, на самом деле был против секвестра и убедил в своей правоте президента. А потом сказал министру финансов, что это решение президента, а не его, и правительству остается только подчиниться.

Возможно, все дело в том, что текст в России больше, чем текст: виновны в этом и инерция логоцентричной культуры, и правила работы бюрократии. Высказанные большим начальником пожелания или идеи мгновенно обретают в России силу закона. Предвыборные статьи премьера Путина, опубликованные в российских газетах в конце 2011 и начале 2012 года, не были приказами, распоряжениями или законами, но именно они стали основой для подготовки майских указов президента Путина. В распоряжениях руководителя аппарата правительства Антона Вайно, выпущенных весной 2012 года, так и написано: «По указанию Председателя Правительства Российской Федерации прошу... до 30 апреля 2012 г. внести в Правительство Российской Федерации проект указа... об утверждении дорожной карты мероприятий, направленных на реализацию основных положений предвыборных статей кандидата на пост Президента Российской Федерации».

Оставив до лучших времен вопрос о конституционности использования публицистических статей кандидата в президенты в качестве основы для разработки министерствами и ведомствами нормативных актов, отдадим должное самому механизму. Не важно, каким статусом обладает озвученный большим начальником или подписанный его именем текст: анекдот ли это, предвыборная статья или речь на партийном съезде. Несколько несложных процедур, и этот текст становится нормой прямого действия.

Другого текста, описывающего политический горизонт и контуры нового путинского большинства, у властей не было: горизонт был задан в плане Суркова, который был многократно озвучен премьером. И этот текст сам по себе, без всяких интриг оказался сильнее секвестра. В строгом согласии с этим текстом чиновникам пришлось в прямом смысле слова сделать невозможное: произвести описанный Сурковым несуществующий патриотический средний класс, немыслимый союз рабочих, служащих и капиталистов.

Таким образом, триллионы рублей и властные полномочия были вложены в создание искусственного (возможно, вообще пустого) политического множества. Раз интересы социальных групп несовместимы, но совместить их тем не менее политически нужно, начальник уже все по этому поводу сказал, следует менять условия игры. Примерно по такому сценарию. Бизнесмены умерили свои аппетиты относительно рентабельности производства и не стали снижать зарплаты и устраивать массовые увольнения. В обмен они получили дешевые кредитные ресурсы от госбанков, госзаказы на миллиарды рублей и на эти деньги поглотили бизнес конкурентов поменьше, не имеющих доступа к антикризисной кормушке. Рабочие не стали бунтовать, требовать улучшений условий труда или смены неэффективных собственников, потому что рабочих не стали увольнять, а начальству рабочих выдали госпомощь. И так далее.

Произвести это искусственное политическое множество было очень непросто. Реальные социальные группы, записанные Сурковым в новую коалицию, не связывали общие экономические интересы. Рабочим оборонных заводов, почти полностью принадлежащих государству, были выгодны высокие налоги, милитаризация экономики, плохие отношения с соседними странами и с Западом. Офисному планктону – низкие налоги, много иностранных инвестиций, появление в экономике длинных денег: кредитных ресурсов, не связанных с государством и предоставляемых по низким ставкам на долгий период.

Рабочим частных заводов были нужны высокие налоги на доходы капиталистов, жесткое регулирование условий труда, иностранные инвестиции, направленные на повышение производительности, модернизацию производств и, следовательно, рост зарплат рабочих, занятых на этих модернизированных производствах. Предпринимателям было выгодно, чтобы никакого регулирования на рынке труда не было, чтобы зарплаты рабочих оставались низкими, а продукция, таким образом, конкурентоспособной, чтобы налоги на доходы граждан не росли. Олигархам – все то же самое, что и предпринимателям, но также кое-что сверху: олигархам всегда было выгодно, чтобы иностранные инвестиции в Россию шли не полноводным потоком, а скромным ручьем, чтобы эти иностранные деньги не создавали опасности для привилегированного положения обладателей крупнейших состояний страны.

Поэтому с определенной точки зрения можно сказать, что антикризисные меры властей в 2009–2011 годах представляли собой что-то вроде набора операций по экономическому и социальному протезированию. Естественные экономические условия для бизнеса и рабочих изменялись благодаря антикризисному вмешательству. Теряя в одном месте, социальные группы, ставшие реципиентами антикризисной помощи, получали от государства в другом. Именно это, в общем, и называется в России сегодня «государственно-частное партнерство» и «социальная ответственность бизнеса». Отказываясь от экономической логики, бизнес и граждане начинают руководствоваться логикой квазиполитической: мотивация меняется, вместо защиты своих экономических интересов они начинают конкурировать за количество денег и преференций, которые может предоставить государство.

Это хорошо объяснил богатейший человек России Алишер Усманов в недавнем интервью «Ведомостям». «Производительность труда у нас ниже... вовсе не потому, что у нас плохо работают. Просто мы социально ориентированный бизнес, который платит зарплату десяткам тысяч людей и осознает, что в условиях низкой территориальной мобильности и высокого среднего возраста персонала стремление к быстрой модернизации чревато тем, что многие люди могут потерять работу», – сказал олигарх. На предприятиях Усманова модернизацию производства не проводят не из-за отсутствия денег, а потому что власти просят никого не увольнять, не заменять рабочих, пусть не самых эффективных, эффективными, но политически неинтересными властям станками. Понятно, что такая чуткость к просьбам властей всегда окупается.

Реципиенты антикризисной помощи сформировали лицо нового путинского большинства, новой коалиции поддержки Владимира Путина. А эта антикризисная поддержка до неузнаваемости изменила и российскую экономику, и российское общество. Масштабы вмешательства и сегодня поражают воображение. Первого января 2007 года все вложения государства в капитал юридических лиц оценивались в 74 млрд рублей, 1 января 2010-го – почти в 4 трлн. Основная часть этих денег пошла на покупку акций госкомпаний – всего на сумму 3,4 трлн рублей, чуть больше $100 млрд. Российский фондовый рынок целиком стоил в 2009 году около $750 млрд. Всего на борьбу с кризисом только в 2009 году государство потратило почти пять триллионов рублей.

Но антикризисная помощь не только изменила облик экономики и общества, но и создала новые механизмы политических связей. Во-первых, изменились механизмы политического представительства. Россия превратилась из страны голосующих свободных граждан в страну голосующих трудовых коллективов, такой страной когда-то был СССР. Только в СССР эти коллективы представляли политически грамотные рабочие и партийное руководство, а в России – собственники, менеджмент и советы директоров. Власти больше не слышат ни массы, ни классы: они слышат представителей трудовых коллективов, тех, кто просил о помощи в 2008 и 2009 годах, получил эту помощь и, следовательно, принял правила игры.

Во-вторых, изменились отношения властей с гражданами, сколоченными в трудовые коллективы, и их представителями. Говоря о предвыборном контракте со своей коалицией, политики выражаются метафорически: речь не идет о наборе зафиксированных и обсчитанных в деньгах обещаний, данных тем или иным социальным группам. Но в России метафора стала реальностью. Политическая коалиция Путина выстроилась на основе контрактных отношений правительства с представителями трудовых коллективов.

Правительство Путина просили о помощи, оно оказывало эту помощь, указывая на социальную ответственность, просители обсчитывали стоимость ответственности и повышали ставки. В итоге тысячи крупнейших предприятий страны оказались втянуты в постоянное, чуть ли не ежедневное общение с правительством: деньги и преференции, обещания и поздравления с праздниками, участие в совещаниях, идеи «снизу», предложения и просьбы осчастливить коллектив посещением первых лиц государства. Произнося заклинание «несистемная оппозиция», высшие чиновники страны сегодня имеют в виду тех, кто не включен в эти сети коммуникации и перераспределения ресурсов. Тех, кто не писал просьбы о помощи, тех, кто не был облагодетельствован, тех, о ком не позаботились.

Несмотря на титанические усилия, удержать на борту всех включенных Сурковым в новое путинское большинство в реальности не получилось. До сих пор утверждается, что, например, весь рабочий класс, как один человек, выступает за Путина и стабильность. Часть рабочих – рабочие больших оборонных заводов, начальство которых вовремя получало помощь, не проводило сокращения, лоббировало увеличение оборонного заказа, – действительно оказалась в привилегированном положении. Уралвагонзавод, ставший в 2012 году символом любви рабочего класса к Путину, только в 2009 году получил от государства два взноса в уставной капитал на полмиллиарда долларов в общей сложности.

А вот рабочие заводов гражданских, особенно крупных или принадлежащих частному бизнесу, были и остаются у властей на подозрении, хотя со всех трибун о них говорят как о части путинского большинства. Протесты этих рабочих чиновники и во время кризиса, и сегодня считают проплаченными, заказными. Например, замминистра регионального развития Юрий Осинцев в 2009 году в письме в правительство сообщил, что олигарх Рыболовлев сам организовал волнения на своих предприятиях.

Но дело этим не ограничивается. За активистами независимых от менеджмента рабочих комитетов следили и следят спецслужбы. Весь 2009 год МВД регулярно докладывало заместителю премьера Путина Сергею Собянину о положении дел на АвтоВАЗе. Заводом управляли менеджеры, назначенные соратником Путина Сергеем Чемезовым, управляли из рук вон плохо, госпомощь буквально растворялась в воздухе, но в МВД считали, что ситуацию на заводе раскачивают не плохие менеджеры, а заводской профсоюз «Единство» и его лидер Петр Золотарев, который, как сообщил летом 2009 года Собянину министр внутренних дел Нургалиев, «активно нагнетает слухи о снижении финансового благополучия работников ОАО «АвтоВАЗ»... использует любую возможность нагнетания обстановки».

Не получился и союз с офисными служащими. Обещанные им потребительские кредиты, ипотека и «новые возможности» стоили слишком дорого, чтобы правительство могло выполнить эти обещания в полном объеме. В 2011 году союз затрещал по швам, городской средний класс понял, что его, в сущности, обманули: кредиты и ипотека остались дорогими, а «новыми возможностями» в основном пользовались дети и родня окружения Путина.

В 2013 году бонанза для офисных работников в России закончилась. Потребкредиты из-за перегрева банковской системы, в которой было слишком много рублей, напечатанных для борьбы с кризисом, власти директивно ограничили. А потом, когда началась война, ограничили и само потребление, понимая, что покупатели европейской еды Путина давно не поддерживают.

Место офисных служащих в патриотически настроенном среднем классе не осталось пустовать. Вместо планктона Путин включил в свое большинство силовиков и военных. Говоря 6 марта 2012 года об инициативах, «высказанных Владимиром Владимировичем», министр финансов Силуанов имел в виду прежде всего обещания Путина увеличить зарплаты военным и сотрудникам Следственного комитета, МВД и ФСБ. Эти обещания в ценах 2012 года стоили 1,5 трлн рублей в год, сегодня стоят еще больше, учитывая инфляцию и появление нового силового ведомства – Росгвардии.

Массы против классов

Представители трудовых коллективов, поддерживающих Путина, в 2012 году могли поместиться в Колонном зале Дома союзов. Но политические обязательства, которые взяли на себя эти представители, заставили их надавить на представляемых: костяк массовых митингов в поддержку властей и лично Владимира Путина сформировали не столько собственно бюджетники, сколько работники облагодетельствованных, спасенных, поддержанных правительством Путина предприятий.

Так новое путинское большинство превратилось в «уличное». Этот внезапно доставшийся Кремлю ресурс – возможность заниматься массовой политикой – стал важным козырем власти в 2014 году. «86% за» появились на свет не только благодаря Крыму, но и благодаря деньгам, которые правительство Путина потратило в конце 2000-х годов на борьбу с кризисом.

В какой момент эта коалиция из состоятельных представителей трудовых коллективов превратилась в коалицию войны? Войны с 2012 года ждали везде: и в правительстве, и среди руководства предприятий, жизненно заинтересованных в продолжении антикризисных мер любой ценой. Что это были за меры?

Протекционизм. Замещение иностранного капитала бюджетными и квазибюджетными инвестициями, получить которые после нескольких лет взаимодействия с правительством было намного проще, чем зарубежные инвестиции. Рост госзаказа во всех его многообразных видах, вообще рост нерыночного спроса. Ограничения на импорт. Все эти меры были так или иначе обкатаны в 2009 и 2010 годах. Все эти меры затем снова пустили в дело в 2014 году.

Вторжение правительства в экономику создало новую элиту. В докладе Центра трудовых исследований ВШЭ, опубликованном в апреле 2017 года, есть фантастический по своей наглядности график. С 2008 по 2015 год количество работников, отнесенных ко всем профессиональным группам, сокращалось. Количество работников сферы обслуживания, самой важной и самой большой профессиональной группы в любой современной экономике, выросло на 0,7%. И только начальства – профессиональная группа «руководители» – в России благодаря кризису стало больше почти на 2%.

Кризис превратился в топливо для производства новой элиты. И эта элита была настроена весьма воинственно по отношению к «виновному в кризисе» Западу. В отчете о проведенном в 2012–2013 годах по заказу Международного дискуссионного клуба «Валдай» исследовании российской элиты – чиновников, депутатов, руководителей крупных предприятий – говорится: «среди элит антиамериканизм распространен в большей степени», чем среди простых граждан. Авторы исследования объясняют это «эффектом ресентимента».

Но возможно, дело не в провале попыток применить западные модели к российским реалиям, который и создает негативное отношение к Западу, называемое на этом теоретическом языке «ресентимент». Возможно, дело в рациональных интересах элиты, прежде всего новой, кризисной элиты. Кризис и те меры, которыми с ним боролись, создали эту элиту, обогатили ее, легитимировали ее в глазах граждан.

Антизападная риторика, которая, согласно замыслу Суркова, должна была объяснить россиянам, почему государство помогает богатым и почему, помогая бедным, оно делает это, используя богатых в качестве своих агентов, сработала. Капиталисты – руководители госкомпаний и олигархи – поняли, что, когда власти ругают Запад, они охотно помогают богатым богатеть и дальше. Лишь бы работали контракты властей с капиталом, лишь бы не прекращался процесс обмена денег и преференций на лояльность трудовых коллективов.

Летом 2012 года все было готово или к новому кризису, или к войне. Правительство по поручению премьера Медведева даже провело учения, как бы репетицию кризиса. Оказалось, что теперь экономика намного легче переживет падение цен на нефть и остановку притока капитала из-за границы. Западных бумаг на балансах банков намного меньше, чем в 2008 году, долгов перед Западом тоже в разы меньше, валютные резервы удалось восстановить.

Единственное, от чего министр экономического развития Андрей Белоусов тогда предостерег премьера и президента, – это поддержка курса рубля, повторять 2008 год, тратить сотни миллиардов долларов на «управляемую девальвацию» нет нужды, валютной паники не будет. Этот совет пригодился в конце 2014 года: курс рубля рухнул, Банк России умыл руки, но никто не вышел на улицы и площади российских городов. Девальвация даже немного облегчила проблемы экономики, зажатой в тиски санкциями и падением цен на нефть.

Оставались детали. В начале 2013 года президент Путин поставил точку в истории о продаже стратегических российских активов зарубежным инвесторам. России не нужны западные инвесторы в стратегических отраслях экономики, если бюджету понадобятся деньги от приватизации, наши госгиганты все сами организуют. В 2016 году все так и вышло: доля из государственного пакета акций компании «Роснефть» была продана при посредничестве российского госбанка ВТБ группе инвесторов, часть сделки оплатили за счет кредита в другом российском крупном банке, аффилированном с государством.

В конце 2013 года духов войны официально выпустили на волю, приняв небольшую поправку в Уголовный кодекс РФ. До 6 ноября 2013 года в УК не было никаких исключений для участников незаконных вооруженных формирований: организаторам – от двух до семи лет, участникам – условный срок, арест или лишение свободы. Не было и оговорок относительно того, где именно действуют эти НВО: предполагалось, что речь идет только о России, а для участников боевых действий в других странах есть статья о наемничестве.

Поправка, написанная в аппарате Совета безопасности и внесенная в Думу президентом, обогатила 208-ю статью УК очень странной дефиницией. Вторая часть статьи стала выглядеть так: «Участие в вооруженном формировании, не предусмотренном федеральным законом, а также участие на территории иностранного государства в вооруженном формировании, не предусмотренном законодательством данного государства, в целях, противоречащих интересам Российской Федерации, наказывается лишением свободы на срок до шести лет с ограничением свободы на срок до двух лет». Получалось, что если россиянин воюет на территории иностранного государства в незаконном вооруженном формировании, но цели этой войны не противоречат национальным интересам, то судить его дома никто не будет.

В истории причины редко содержат в себе все свои следствия. Война в 2014 году стала возможна из-за огосударствления экономики в кризис 2008 года, но само это огосударствление не имело в виду войну. Созданный в правительстве под нужды борьбы с кризисом контур ручного управления экономикой стал важным козырем в вопросах борьбы с санкциями, введения контрсанкций и даже снабжения Донбасса, но этот контур изначально был спроектирован под другие нужды.

Когда в 2009 году правительство России под копирку штамповало постановления о списании долгов десятков оборонных предприятий перед бюджетом и страховыми фондами, никто и подумать не мог, что спустя восемь лет эти предприятия превратят Сирию или восток Украины в полигон для демонстрации своих технических достижений и производственных успехов. Но именно эти постановления в конечном итоге привели сначала к росту расходов на государственный оборонный заказ, а потом к милитаризации бюджета страны.

Парад лояльности крупного бизнеса, которым Кремль насладился весной 2014 года, был бы невозможен, если бы предприниматели были должны Западу, а не Путину и крупнейшим госбанкам. Выдавая олигархам кредиты, Путин не знал, что эти деньги спустя годы гарантируют ему лояльность богатейших россиян.

Почти случайно, не имея далеко идущих замыслов, Владимир Путин вызвал к жизни Голема: коалицию подавляющего большинства, сделанную, в отличие от Голема, не из глины и каббалистических заклинаний, а из электронных платежей, томов с бюджетными росписями, резолюций, аудиторов, кадров телехроники, совещаний, экспертов, коров, конвейеров, телевышек, автомобилей Lada, операторов «прямых линий», экономических форумов, экономистов, социологов и так далее до бесконечности. Это большинство было и остается чем-то постоянно реформируемым, обновляемым и реконструируемым, или, другими словами, у этого большинства нет никакой «своей» природы: это проект, реализуемый в пространстве, времени и за деньги.

Есть разные версии, как заканчивается история Голема. Согласно некоторым из них, глиняный гигант убивает своего творца. Но есть и другие: выполнив предназначенное, Голем рассыпается в прах, возвращаясь в естественное состояние. Понятно одно. Радикальный социальный эксперимент, устроенный Владимиром Путиным, рано или поздно закончится. Кажущееся монолитным «путинское большинство», освобожденное от гнета обязательств, которые за него и от его имени взяла на себя новая российская элита, разобьется на несколько разных социальных групп. Коалиция войны прекратит свое существование, чтобы уступить место... кому? Возможно, коалиции мира?

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 24 мая 2017 > № 2184388 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 марта 2017 > № 2125931 Константин Гаазе

Премьер-министр и его социальный слой. Что не так с Дмитрием Медведевым

Константин Гаазе

Дети номенклатурной интеллигенции двух столиц стали кадровым резервом и для олигархата, и для высшего российского чиновничества, и для интеллектуальных лидеров оппозиции. Медведев — яркий представитель этого класса. Но похоже, власть как ставка, как вызов, как решение и как судьба – не удел интеллигенции. Дело не в неготовности к компромиссам, а в готовности к ним.

С осени в Администрации президента лежит согласованный пакет документов о слиянии Конституционного и Верховного судов. У проекта почти нет противников, разве что председатель КС Зорькин в декабре выразил осторожный протест, который, впрочем, никто не стал принимать всерьез.

Суперсуд должен объединить в своих руках три инструмента: правотворчество (за это раньше отвечал Высший арбитражный суд), исправление судебных ошибок (Верховный суд) и толкование Конституции (собственно КС), создающее как бы рамку, в которой используются два других инструмента. Чтобы суперсуд появился, нужно немного отредактировать Конституцию, подправить несколько законов и назначить туда фигуру подходящего калибра. С точки зрения многих, следующее место работы премьера Дмитрия Медведева давно определено.

Придумать кандидатуру лучше Медведева трудно, если смотреть на все это из Кремля, а не с фонаря у памятника Пушкину. Да и сложностей с назначением не будет. Премьеру не придется ни проходить через унизительные разговоры с депутатами Госдумы (судей КС назначает Совет Федерации), ни просить справку о юридическом стаже у питерской коллегии адвокатов. Инструкция Минюста, разъясняющая понятие «юридический стаж» из закона о КС, гласит, что речь идет не только о работе в суде, прокуратуре или адвокатуре, но и о государственной службе в целом. Даже если у кандидата в судьи нет юридического образования (у Медведева оно есть), это не так важно: пятнадцатилетний стаж госслужбы – достаточное основание, чтобы стать судьей КС. Тема "безупречности репутации" будущего судьи (тоже формулировка из закона о КС) к делу непосредственного отношения не имеет: на фоне одних репутаций Медведев – ангел, на фоне других – «безупречных» в стране вообще нет.

Вопрос лишь в сроках и драматургии предвыборной кампании. Если президент Путин готовит на осень сильные кадровые ходы, что бы эта фраза ни значила, пакет о суперсуде можно провести в начале сентября, чтобы ближе к концу месяца показать стране нового премьера, а старого отправить в Питер. Если ходы зарезервированы на зиму, Медведев также легко доработает и до зимы: Минфин и ЦБ обсуждают бюджет непосредственно с президентом; стратегию развития экономики пишет уволенный Медведевым Алексей Кудрин в Центре стратегических разработок. Ничего более важного, чем эти два документа, на повестке правительства сегодня нет, а к ним Медведев имеет небольшое касательство. Политическое давление, оказываемое на премьера, скорее работает на него, чем против: в России чиновников такого ранга не увольняют под давлением, это известно даже малым детям.

Античиновник

Если что-то и представляет сегодня интерес, так это не будущее место работы Медведева, не отмеренный ему срок на посту премьера, а сама его политическая биография. Медведеву 51 год, он вынырнул из приемной зама Собчака Владимира Путина, как метеор пронесся по российскому политическому небосводу, поработал президентом, премьером и теперь, кажется, сидит у разбитого корыта. Один из самых либеральных политиков из числа друзей президента Путина, Медведев умудрился за девять лет политической карьеры лишиться доверия интеллигенции – собственного, родного ему класса, поссориться с другими либералами из окружения Путина, кратно увеличить количество врагов среди силовиков и так далее, и так далее, и так далее. Что не так с Медведевым?

Ответ на этот вопрос может выглядеть просто или сложно, в зависимости от желания спрашивающего. Говоря попросту, Медведев давно уже работает на постах, которым не вполне соответствует. Замглавы кремлевской администрации – очевидно его должность. «Социальный» вице-премьер – уже не вполне. Медведев не умеет, как выражаются, «говорить с людьми», то есть делать вид, что внимательно слушает и решительно отвечает на простые просьбы и жалобы граждан.

Он также не склонен к аппаратной работе: ему просто не хватает аппаратной жилки, чтобы обыгрывать таких въедливых бумажных монстров, как Игорь Сечин или Сергей Собянин. И менеджерские навыки Медведева далеки от идеальных: многие чиновники, работавшие или работающие с ним, говорят, что он больше любит слушать себя, чем других. Его карьера – пример того, как выглядит разрыв между социальными компетенциями и занимаемым постом: не нужно быть либералом или государственником, чтобы это заметить.

Сложное объяснение должно начинаться не с вопроса «что не так», а с вопроса «почему все-таки». Почему все-таки Медведев работал там, где работал и работает? В американской политике сегодня одним из самых важных является понятие «суррогат» – человек, представляющий позицию президента США Трампа для аудитории того или иного медиа. Медведев был и остается идеальным суррогатом, аватаром Путина: самым безопасным, в целом безынициативным, гладко говорящим и не стыдящимся менять взгляды вслед за своим оригиналом.

В те времена, когда президенту Путину еще были нужны приличные (по западным меркам) суррогаты, Медведев легко обыгрывал на этом поле и Кудрина, и Суркова, и Сечина. За его словами, которые ему до сих пор очень нравится произносить, не стояло и не стоит ничего, кроме самих этих слов. Медведев сегодня, как и в 2009 году, представляет собой политика, для которого пиар, медийность, риторика и есть политика. То, что другие используют в качестве инструментов достижения целей, Медведев, кажется, понимает как цель.

Интеллигент в Кремле

Но дело не только в личных качествах премьера и степени их опасности для его патрона. Медведев – яркий представитель того класса, который волей случая сначала получил монополию на власть в России, а потом раскололся надвое: одни пошли в Кремль, другие – в оппозицию. Речь про детей номенклатурной интеллигенции двух столиц, которые стали кадровым резервом и для олигархата, и для высшего российского чиновничества, и для интеллектуальных лидеров оппозиции.

И Ходорковский, и Кудрин, и Шувалов, и Прохоров происходят из этой прослойки: чьи-то родители были на средних этажах советской элиты, чьи-то возглавляли университетские кафедры, но в общем не сильно отличались друг от друга. Глядя на то, что сегодня называется московским светом, можно заметить, что именно дети этой части советской интеллигенции составляют его ядро: люди, воспитанные в атмосфере советской культуры компромисса и европейского этикета.

Вопрос, стоят ли они у власти или при власти, является принципиальным для понимания политической биографии Медведева. Дерево свободы, как утверждал Джефферсон, нужно иногда поливать кровью тиранов и патриотов. Развернув этот тезис в обратную сторону, мы получим утверждение, согласно которому дерево тирании требует для полива крови любителей свободы и слуг тирании. Факт заключается в том, что именно дети советской номенклатурной интеллигенции стали поставщиками донорской крови для дерева модерной российской диктатуры: и в качестве «патриотов», и в качестве слуг, наемников этой диктатуры.

Странный, возможно, тезис о том, что ни Медведев, ни Кудрин, ни другие либералы никогда не были властью, эмпирически подтвержден многократно. Не они расстреливали Белый дом, для них его расстреливал Ельцин. Не они сажали и сажают силовиков, это силовики сажают их и иногда друг друга. В случае с биографией Медведева этот тезис подтверждается тем, как не сработал пресловутый эффект президентского кресла, которое он занимал четыре года. Власть в России (поистине темная материя), как оказалось, не «греет» любого, кто обладает ее инсигниями: величие или хотя бы его протез в виде высокого рейтинга – атрибуты личности, а не мебели. И в 2009-м, и в 2017-м у Владимира Путина было больше власти, чем у Дмитрия Медведева, хотя в 2009-м первый был подчиненным второго.

Власть как ставка, как вызов, как решение и как судьба – не удел интеллигенции. Это, пожалуй, главный вывод, который можно сделать из политической биографии Медведева. Дело не в неготовности к компромиссам, а в готовности к ним: ставящие судьбу и жизнь на карту не идут на компромиссы, они сжигают города и разоряют фамильные гнезда, делая это без лицемерных жалости и рефлексий. Выйдя с кафедр и из кабинетов, дети интеллигенции были так же жадны, тщеславны и высокомерны, как и неинтеллигенты, но никогда не были в должной мере безжалостны – безжалостны именно лично, по-человечески. Дворцы и самолеты – плата за их гуманизм, вот парадокс, который сегодня мало кто поймет, но завтра, возможно, именно он объяснит историкам, что происходило в России в этот странный период ее истории.

После-жизнь

Отказ от второго президентского срока в 2011 году был, кажется, связан с верностью Медведева данному слову: если Путин захочет вернуться в Кремль, Медведев должен уступить – так выглядела договоренность 2008 года. Причиной возвращения Путина было недовольство действиями Медведева: прозападным курсом, позицией по Ливии, невниманием к силовому истеблишменту, который с 2010 года продавал внешнюю угрозу любому покупателю, который был готов ее купить.

Но в 2017 году дело уже не в позиции и действиях, а в отсутствии и того и другого. Медведев не стал отбивать министра Улюкаева, показав, что не имеет чувства локтя со своими подчиненными. Не стал включаться в работу по новой экономической стратегии: правительство так и не смогло придумать, как сделать новые национальные проекты без денег, с санкциями и на фоне экономического кризиса. Даже история с назначением министра экономики прошла как бы мимо Медведева: Орешкина назначили не в результате долгого кастинга мотивированных кандидатов, а по остаточному принципу, премьер всем видом показывал, что ему вся эта ситуация не очень интересна. Даже кризис закончился (если закончился) сам по себе, без особого усилия со стороны премьера.

Фатализм Медведева, объяснимый и понятный для человека, который уже шестой год живет политической после-жизнью, непростителен в рамках той причудливой логики, которой пользуется сегодня президент страны. Энтузиазму в верхах неоткуда взяться: Путин сделал все, чтобы отбить у энтузиастов (реформ, приватизации и так далее) желание фонтанировать идеями и прожектами.

Но президент тем не менее его требует, и сцена как бы разворачивается в сторону тех, кто готов его демонстрировать. Да, у Воробьева, Дюмина, Кадырова мало опыта, хотя много грехов, но они играют в политические игры так, будто все еще способны получать от них удовольствие. Усталость и разочарование – не в моде; в моде – четвертый срок, новые горизонты, трескучая риторика и прочие приметы обновления политического пейзажа.

Но это не значит, что Медведев сходит со сцены. Если популярная у «источников» версия с суперсудом – правда, то выходит, что история снова может дать Медведеву шанс. Случись завтра что-нибудь действительно плохое, последним гвоздем, на котором повиснет проект «Россия», будет не чекистский крюк и не Госдума, а Конституционный суд. Возможно, именно там гость резиденций Псехако и Плёс, любитель модных костюмов и гаджетов, друг бизнесменов и юрист Дмитрий Медведев шепнет истории на ухо то заветное слово, которое спасет его сыгранную биографию для учебников и будущих поколений.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 марта 2017 > № 2125931 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 января 2017 > № 2038338 Константин Гаазе

Гибрид или диктатура. Что определяет устойчивость российского режима

Константин Гаазе

Как показал пример Малайзии и Индонезии, устойчивость авторитарного режима непосредственно связана со способностью удовлетворять интересы общественных групп, его поддерживающих, даже если их интересы вступают в противоречия друг с другом. Малайзийский режим выстоял, потому что противоречий между теми, кому нужно было помогать, оказалось меньше

Отвлеченный на первый взгляд спор о характеристиках российского политического режима имеет, особенно в предвыборный год, прикладное значение. Речь идет не только о теории и терминологии, хотя они и сами по себе важны и интересны. Говоря предметно, Екатерина Шульман и Григорий Голосов поспорили на каникулах о тех свойствах этого режима, которые задают коридор возможностей движения в будущее. Как поведет себя окружение президента, элита, региональные боссы, когда президент Путин потеряет власть? Кто (или что) сможет удержать федерацию? Чем все закончится для самого президента и его друзей? Об этом, собственно, и шла речь.

Оба спорщика использовали язык сравнительной политологии: одной из самых солидных и востребованных субдисциплин политической теории в ее неолиберальном изводе. Сравнительная политология находится на перекрестке между несколькими магистральными направлениями социальных наук, пересекаясь с экономической теорией, институциональной экономикой, исторической социологией и историей. Ее популярность объясняется, с одной стороны, скрупулезными статистическими подсчетами сценариев развития «плохих» режимов, с другой – возможностью обращаться к политическому «сейчас» и делать прогнозы (и модели) для конкретных стран на основании таких подсчетов и выявленных закономерностей.

С точки зрения актуального словаря сравнительной политологии разница между «гибридами» (так Россию характеризует Шульман) и «персональными диктатурами» (версия Голосова) весьма значительна. Статистически она проявляет себя так. Вероятность волнений и бунтов во время транзита для персональной диктатуры выше, чем для гибрида. Следовательно, для лидеров персональных диктатур вероятность в результате потери власти отправиться в изгнание или тюрьму также выше, чем для лидеров режима любого другого типа.

Если кодировать Россию как персональную диктатуру, а речь идет именно о кодировании, то есть о том, какой статистический паттерн более применим к нашему отечеству, то выйдет, что шансы на разрушительную революцию велики. Если же кодировать Россию как гибрид, то шансов, что все обойдется, больше.

Чтобы понять, чем является Россия, увиденная в такой оптике, нужно понять, чем «гибрид» отличается от «персональной диктатуры». Барбара Геддес, чьими стараниями термин «гибрид» вошел в академический оборот, предлагает следующие коды для плохих режимов: военная диктатура, однопартийная диктатура, персональная диктатура. И «гибрид», то есть коктейль из всех перечисленных чистых типов плохих режимов. Разницу, по Геддес, следует определять эмпирически, из доступного опыта. Ключевым является ответ на вопрос, в чьих руках находится контроль за текущей государственной политикой, спецслужбами и руководящими кадрами.

В России, говоря языком сравнительной политологии, никаких существенных признаков «гибридности» режима нет. Кадры, в том числе конституционно, находятся почти исключительно в руках президента: его указами назначаются все силовики, все судьи, все федеральные министры, все главы госкорпораций. Спецслужбы также подчинены напрямую главе государства. Текущая государственная политика определяется им же: закон о стратегическом планировании, принятый в 2014 году, называет ежегодное послание президента ключевым документом стратегического планирования.

Партии и военные институты не имеют ключей для решения этих вопросов и не оказывают на их решение почти никакого влияния. Гибридизация режима скорее выглядит как один из возможных вариантов развития событий: если церковь, Госдума, регионы, военно-промышленное лобби, Центральный банк, Счетная палата будут усиливаться как самостоятельные политические игроки, то, возможно, к 2024 году Россия и превратится в гибрид. Но пока она представляет собой эмпирически чистейший образец персональной диктатуры.

OK / Natural Death

Проблема с этим выводом заключается в том, что о самом важном – о пределах устойчивости режима – нам по-прежнему ничего не известно. Когда все закончится революцией, мы скажем, что вероятность революции всегда была выше, чем вероятность мирного транзита власти. Но как, почему и при каких обстоятельствах все может закончиться, мы не знаем.

Какие режимы вообще более устойчивы к потрясениям: гибриды или чистые типы диктатур? Если последние, то какой именно тип самый устойчивый? К каким именно потрясениям устойчивы те или иные режимы? Методы, используемые в количественных исследованиях, не вполне пригодны для поисков ответа на эти вопросы.

Статистика в данном случае говорит нам не об уникальных ошибках диктаторов, черных полковников или императоров Африки, а об устойчивых закономерностях в сценариях краха их режимов. Плюс статистика ничего не знает про человеческие качества. Если черные полковники много пили и курили, а потом устроили мирный транзит власти, сохраняя контроль над армией, то их шансы дожить до суда не очень велики: они умрут быстрее (от цирроза печени или рака легких), чем утратят последний рычаг контроля, и их режимы попадут в ту категорию, которую Геддес лаконично кодирует в своей статье как «OK / Natural Death».

Разумеется, здесь все дело в методе. Цифры плохо показывают человеческие свойства, исторические превратности и то, что в социологии называется «харизма», то есть особые лидерские качества вождя, обеспечивающие особый тип политического согласия относительно свойств его правления.

Можно показать, как исторически развивались разные типы режимов: сколько в определенный момент времени на земле было персональных диктатур, а сколько однопартийных. Такие данные кое-что скажут нам о смене эпох, о трендах в мировой диктаторской моде. А можно вывести статистическую зависимость длительности правления диктатора или партии от типа режима. Но это будет плохой показатель, к которому будет слишком много всего примешано: и география, и ресурсы, и уровень развития страны в момент перехода к диктатуре, и опыт диктатора.

Как только нас перестают интересовать количественные показатели, мы меняем позицию: из внешних наблюдателей, видящих в диктатурах особым образом рассортированные «черные ящики», превращаемся в обитателей этих самых «черных ящиков». Теперь нас интересует, как они устроены изнутри, как они работают и как и почему ломаются.

Здесь длинные ряды данных (в сравнительной политологии они называются Large-N methods) бесполезны, нам нужны короткие ряды данных (Small-N methods), то есть не сто режимов, а десять или даже два, но изученные уже не количественно, а качественно, изнутри. Требования к обоснованию выборки кратно возрастают. Сто режимов за сто лет уравнивают в правах диктатуру Бокасса, который дарил бриллианты Генри Киссинджеру и Жискар д’Эстену, диктатуру советского Политбюро и диктатуру Пиночета. Сама оптика внешнего наблюдения «правильного» мира, изучающего «неправильный» в целом, лишала эти режимы своеобразия и уникальности. Чем больше N на панели, тем проще объяснить, что у них есть общего. Чем меньше, тем сложнее: нужно сначала исчерпывающе обосновать сходства, чтобы затем изучать различия.

Лабораторный случай

В 2009 году американский ученый Томас Пепински опубликовал книгу «Экономические кризисы и крушение авторитарных режимов», в которой попытался ответить на принципиальный для понимания природы таких режимов вопрос. Почему одни более устойчивы к внешним шокам, чем другие? В качестве объекта для изучения Пепински выбрал две страны, ставшие жертвами финансового кризиса 1997–1998 годов: Малайзию и Индонезию. Пепински был знаком с их жизнью не понаслышке: в Йельском университете вместе со степенью по международным отношениям он получил степень по лингвистике со специализацией в малайском языке, потом несколько лет работал в Джакарте и Куала-Лумпуре.

Случай, выбранный Пепински для анализа, можно с точки зрения сходств назвать лабораторным. В 1997 году на Азию обрушилось разрушительное финансовое цунами (Россия стала его жертвой годом позже), страны региона столкнулись с бегством капитала, девальвацией национальных валют, резким падением уровня жизни, ростом цен, безработицей и политической нестабильностью.

Малайзия и Индонезия, похожие друг на друга как близнецы, отозвались на этот кризис совершенно по-разному. Авторитарный режим индонезийца Сухарто после года борьбы пал под ударами акций протеста. Авторитарный режим малайца Мохамада Махатхира устоял, хоть и понес некоторые потери. Сухарто ушел в отставку в мае 1998 года, а Махатхир успешно пережил острую фазу кризиса и даже выиграл выборы в парламент страны в 1999 году, хотя его партия, Объединенная малайская национальная организация, потеряла около 15% мандатов.

Обе страны в 1997 году были сырьевыми экономиками с невысоким уровнем жизни, примерно одинаковыми темпами роста ВВП до кризиса. Степень неравенства в Малайзии была значительно выше, чем в Индонезии (значение коэффициента Джини в 1996 году – 49 и 30 соответственно). И Махатхир, и Сухарто были опытными диктаторами; Сухарто правил в Индонезии с 1967 года, Махатхир в Малайзии – с 1981-го. Оба проводили относительно либеральную экономическую политику, которая и обеспечила их странам бурный рост в начале 90-х годов прошлого века. Оба были так или иначе вовлечены в коррупционные сделки.

Барри Вейн, бывший шеф азиатского бюро The Wall Street Journal, в своей книге написал, что Махатхир нанес ущерб экономике Малайзии в размере $40 млрд и использовал секретные фонды своей партии, чтобы скупать компании и участки земли для себя и своего окружения. Сухарто ему ни в чем не уступал, скорее превосходил: состояние его семьи в 1999 году журнал Time Asia оценил в $25 млрд. Оба закрывали газеты и давили на СМИ в своих странах, оба репрессировали своих политических противников, оба содержали собственную тайную полицию. Почему один режим рухнул, а другой устоял?

Пепински объясняет этот парадокс так: интересы коалиции разных общественных групп, поддерживавших Сухарто, противоречили друг другу. Когда грянул кризис, Сухарто не хватило денег, ума и терпения, чтобы все их удовлетворить. Сухарто в 1997 году разрывался между старой буржуазией, по преимуществу состоящей из этнических китайцев и имевшей разнообразные деловые интересы во всех странах Юго-Восточной Азии, и новой буржуазией – местной по происхождению, тесно связанной только с экономикой Индонезии. Одни (старая буржуазия) хотели, чтобы Сухарто не мешал им выводить деньги из страны, другие (новая буржуазия) были уверены, что нужно закрыть границы, заморозить счета и защитить страну от колебаний курса валюты.

Пометавшись из крайности в крайность, Сухарто поставил на китайцев, сохранил свободу передвижения капитала (этого же от него требовал Международный валютный фонд), но спровоцировал таким образом погромы в китайских кварталах, антикитайские демонстрации и, как результат, захват здания парламента протестующими и бегство капитала и китайцев в Сингапур, Гонконг, Тайвань и собственно Китай. В результате Сухарто лишился власти.

Интересы коалиции, поддерживавшей Махатхира, были более однородны, поэтому Махатхиру было легче удовлетворить их, справиться с кризисом и выстоять. Малайская буржуазия была монолитна, зависела преимущественно от национальной экономики, нефти и госзаказа и не имела обширных деловых интересов за пределами страны. Денежное предложение в стране контролировал Махатхир и его партия, банки – тоже они; буржуазия же, по сути, представляла собой класс управляющих, которых Махатхир и его соратники наняли для развития экономики.

Махатхиру не пришлось уговаривать буржуазию потерпеть, она понимала, что если диктатор потеряет власть, то его класс в одночасье лишится всего, чем владеет. Махатхир защитил национальную валюту, запретил вывоз капитала, увеличил социальные выплаты и сделал вид, что поделился властью с оппозицией. И выжил.

Как показал Пепински, устойчивость авторитарного режима непосредственно связана со способностью удовлетворять интересы общественных групп, его поддерживающих, даже если их интересы вступают в противоречия друг с другом. Различие между Индонезией и Малайзией заключалось в том, что один диктатор построил себе элиту с нуля, а другой инкорпорировался в уже существующий правящий класс. В кризис выстоял тот режим, чья элита была менее зависима от внешнего мира и менее самостоятельна. Противоречий между теми, кому нужно было помогать, в Малайзии оказалось меньше.

Путин как читатель Барбары Геддес

После резкого разворота в российской внешней и внутренней политике, который принято отсчитывать от событий в Киеве, прошло почти три года. На Западе, говоря о том, что случилось в России, все чаще сегодня поминают эффект колеи, пресловутый path dependence. Вся история страны, таким образом, становится объяснением ее настоящего: что еще можно хотеть от страны с таким прошлым?

Кроме некоторого эстетического несовершенства, этот аргумент спорен еще и с точки зрения самого термина path dependence. В исторической социологии к нему прибегают, когда хотят объяснить какие-либо долгие зависимости или представить долгие (300–400 лет) объяснения. Формальные критерии нахождения колеи размыты. И последовательность сцепленных событий, и сама эта сцепленность – вещи труднодоказуемые, особенно в контексте такой богатой истории, как история России.

Объяснительная модель Пепински позволяет предложить другой, более достоверный ответ на вопрос, что случилось в 2013–2014 годах в России. Отправной точкой такого исследования становится простая идея. Коалиции поддержки могут быть произвольно перестроены диктатором в зависимости от обстоятельств. Часть групп может быть выведена из комфортной зоны, другие группы могут, наоборот, в нее попасть. Все зависит от обстоятельств, наличия ресурсов, оценки рисков и так далее.

Группы поддержки в такой оптике больше похожи на активы, имеющие определенные свойства. Задача диктатора в кризисной ситуации заключается не только в том, чтобы понять, сколько стоит содержать тех или иных союзников. Но и в том, чтобы правильно оценить цену (риски) избавления от них. Если кризис удается преодолеть, значит, оценка была верной и коалиция прошла испытание на прочность, пусть и немного изменившись по дороге.

Такое коалиционное строительство – рискованное предприятие. Группы сторонников, оцененные как неликвидные, могут взбунтоваться и создать диктатору множество проблем. Группы, сохранившие или умножившие поддержку со стороны диктатора, могут оказаться бесполезны и в критический момент его предать. Всегда сохраняется опасность блокирования сторонников друг с другом, когда вместо мозаики «ста цветов», идеально пригодной для политики в стиле «разделяй и властвуй», диктатор может получить единый фронт, сковывающий его инициативу.

Опасно давать обещания, строя коалиции: рано или поздно по этим векселям придется платить, и не факт, что такая возможность будет. Коалиция поддержки, выстроенная президентом Путиным за первые восемь лет правления, оказалась достаточно крепкой, чтобы пережить первый экономический кризис. Помощь, полученная ее участниками от правительства, которое возглавлял в кризис премьер Путин, снизила их зависимость от внешней среды. Ставшие неликвидом бывшие союзники, отправленные в 2009 году за борт, доставили в 2011 году определенные хлопоты, но все обошлось.

Когда Владимир Путин вернулся в Кремль в 2012 году, пайщики его новой коалиции пришли туда, чтобы им заплатили по векселям. Затем самые сильные из них стали блокироваться друг с другом. Затем они стали определять политический вектор страны. Поскольку эта коалиция была намного более однородна, чем та, которая существовала до кризиса 2008 года, все закончилось событиями марта 2014 года. Разумеется, эти события были случайны в том смысле, что никто не знал наверняка, что все произойдет именно так. Но в то же время они в том или ином виде уже были запрограммированы тем вектором, который задала для России созданная в 2008 году под антикризисные нужны коалиция поддержки национального лидера.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 января 2017 > № 2038338 Константин Гаазе


Россия > Нефть, газ, уголь. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 ноября 2016 > № 1969691 Константин Гаазе

«Нельзя трогать Сечина»: тихий переворот во имя громких перемен?

Константин Гаазе

Пока либералы пишут либеральные планы, технократы занимают кабинеты в Кремле и тоже пишут планы и входят в курс дела, Сечин и небольшая группа сотрудников ФСБ, которую, к слову, ни в коем случае нельзя отождествлять с силовиками в целом, делает политическую работу за всех остальных

Наутро после ночного задержания министра экономического развития Алексея Улюкаева сотрудники вверенного ему ведомства как ни в чем не бывало пришли на работу и от представителей СМИ узнали о постигшей их утрате. Как сообщил ТАСС, инженер-электрик Минэка Александр очень удивился новостям о боссе, но заверил журналистов государственного информационного агентства, что «намерен сегодня приложить все усилия, чтобы в Минэке был свет и все работало исправно, как надо».

Руководители страны в отличие от простого инженера-электрика не смогли проявить ни такта, ни идеологической сдержанности. Помощник президента Путина по экономике Андрей Белоусов (предшественник Улюкаева в Минэке) сорвался на журналиста. «Кого бы я с удовольствием посадил – это всех вас, на 15 суток, каждому по метле – и вперед. Чтобы к людям не приставали», – отчитал Белоусов корреспондента «Лайфа», попросившего комментарий о ночных событиях. Из первых заявлений чиновников и представителей госкомпаний, в том числе непосредственно связанных с Улюкаевым, следует, что о деле Улюкаева они ничего не знали, потом узнали от прессы, были шокированы, с трудом приняли новую реальность и начали занимать позиции за или против министра.

Пока этот процесс не закончен, все выглядит как хаос: сплетение нервов, эмоций, страха и чувства неуверенности в будущем. Посреди хаоса высятся две твердыни: силовики из ФСБ и СК и компания «Роснефть», руководитель которой Игорь Сечин, по сообщению пресс-службы, в 4 утра был на работе, вероятно ожидая завершения оперативных мероприятий. Две твердыни, несмотря на ранний час, играли в пас в одно касание: «Роснефть» помогла СК вывести Улюкаева на чистую воду, претензий к ней или к ее сделке с акциями «Башнефти» нет. Всем спасибо, все свободны. Разумеется, все, кроме самого Улюкаева, который оставлен под домашним арестом. И российской элиты, которая теперь должна как бы из самой себя произвести политические последствия этой неприятной истории.

Версия СК

Что известно о деле Улюкаева на данный момент? Его обвиняют в том, что он вымогал и даже успел получить у «Роснефти» взятку $2 млн, как написано в официальном сообщении на сайте СК, «за выданную Минэкономразвития положительную оценку, позволившую ПАО НК «Роснефть» осуществить сделку по приобретению государственного пакета акций ПАО АНК «Башнефть» в размере 50 процентов». Задержали Улюкаева ночью с понедельника на вторник. Как утверждают источники «Лайфа», министр был растерян и пытался сделать несколько звонков, но никто ему не ответил. С утра Улюкаев дает показания.

В переводе на русский версия СК выглядит примерно следующим образом. «Роснефть» хотела купить «Башнефть», но правительство и Улюкаев были против. Потом Улюкаев попросил у компании взятку, компания сообщила куда следует, пообещала жадному министру мзду, тот немедленно оформил все нужные для сделки бумаги и оказал содействие в ее проведении. Затем пришел час расплаты: «Новая газета» пишет, что деньги для Улюкаева были заложены в банковскую ячейку, хотя ночью представитель СК Светлана Петренко заявила, что Улюкаев был задержан с поличным при получении денег. Возможно, верно и первое, и второе: Улюкаева, например, задержали в банке или пока он ждал посредника, отправленного в банк за деньгами, а потом отвезли в СК.

Факты и фактики

Первое же сообщение, полученное автором утром от бывалого источника – отставного высокопоставленного российского бюрократа, содержало в себе три слова, исчерпывающе объясняющих ночные события: «Нельзя. Трогать. Сечина». Но и без источников понятно, что дело, в котором публично замешана «Роснефть», так или иначе связано с этой фамилией.

Среди всех соратников президента Путина руководитель «Роснефти» Игорь Сечин имеет, вероятно, самую тягостную репутацию. Во-первых, он играет без правил, то есть разыгрывает оперативную или аппаратную комбинацию, а не договаривается, когда ему что-то нужно. Во-вторых, почти никогда не проигрывает, в том числе по той причине, что разыгрывает комбинации, а не договаривается. Когда в 2011 году Сечину было нужно остановить приватизацию «Роснефти» и других госгигантов, он сделал это одним письмом на имя премьера Путина. Когда спустя пять лет вышло так, что приватизация занадобилась самому Сечину, он пробил ее так же, как и остановил, – одним письмом на имя президента Путина. После письма Кремль якобы сменил гнев на милость и разрешил «Роснефти» купить акции «Башнефти». Правда, теперь получается, что, кроме письма, была еще и взятка, якобы полученная курирующим приватизацию чиновником в лучших традициях московского лоббизма, – небольшая сумма (примерно 0,04% от суммы сделки) за, как говорят опытные толкачи, «ноги и амортизацию ботинок».

Вопрос о сделках «Роснефти» и позиции правительства мы обсудим чуть ниже, а пока сосредоточимся на перечислении фактов и даже фактиков, которые помогут восстановить картину ночного происшествия.

Первое. Президент, как говорят, знал о мероприятиях в отношении Улюкаева. Знал с прошлого года, когда министром заинтересовались спецслужбы. Летом, перед тем как Улюкаева стали прослушивать, президенту снова доложили о его деле. Как говорит кремлевский сотрудник, президент Путин даже послал Улюкаеву сигнал, мол, остановись, что ты делаешь. В начале октября на форуме банка ВТБ, наблюдательный совет которого возглавляет Улюкаев, президента спросили, не был ли он удивлен тем, что правительство сначала сопротивлялось продаже «Башнефти» госгиганту под руководством Сечина, а потом внезапно отложило приватизацию, чтобы президент разрешил «Роснефти» принять участие. Ответ Путина выглядит действительно двусмысленно: «Вы знаете, может быть, вам покажется странным, я сам был немного удивлен такой позиции правительства, но это действительно позиция правительства Российской Федерации, прежде всего его финансово-экономического блока».

Второе. Когда о деле Улюкаева узнал премьер Медведев, точно установить пока нельзя. На прошлой неделе он был в Израиле, но якобы уже был в курсе претензий к Улюкаеву. Знал ли он об этих претензиях в сентябре или октябре, неизвестно. Если не знал, то мы имеем дело с вполне сталинским по духу сюжетом: президент в курсе перспектив Улюкаева, но не предпринимает никаких мер, не предупреждает своего ближайшего соратника и с тяжелым, вероятно, сердцем наблюдает за тем, как ключевой игрок команды премьера роет себе могилу при содействии СК и компании, которую возглавляет другой ближайший соратник.

Третье. Куратор Улюкаева в правительстве первый вице-премьер Игорь Шувалов, судя по всему, ничего не знал о проблемах Улюкаева. Но, чтобы его вмешательство не помешало оперативным планам, министра задержали в тот момент, когда Шувалов был в командировке в Японии. Как говорит близко знающий Улюкаева чиновник из его ведомства, именно Шувалову Улюкаев, вероятно, звонил ночью, но не дозвонился.

Четвертое. Дело «Улюкаев против "Роснефти"», как говорят в аппарате правительства, может затронуть не одного, а двух или даже трех высокопоставленных фигурантов. Подчиненного Улюкаева – начальника Росимущества Дмитрия Пристанскова, юриста из Санкт-Петербурга и ставленника премьера Медведева. И, вполне вероятно, самого первого вице-премьера Шувалова. На всех распорядительных документах по приватизации «Башнефти» стоят их подписи, в том числе на акте оценки госпакета и черновике директивы «Роснефти».

«Экипаж» для либералов и не только

Примерно год или даже полтора года назад высокопоставленные чиновники стали замечать странную активность подозрительных личностей на мероприятиях (в том числе чисто светских, спортивных и даже благотворительных) с их участием. Ходили какие-то странные слухи о пропадающих документах, слежке, употреблялось загадочное слово «экипаж» (на жаргоне спецслужб – прикрепленная к конкретному человеку смена наружного наблюдения), менялись сим-карты, приобретались конспиративные квартиры и офисы.

Рассказать эту историю целиком и связно пока невозможно: говорить о ней с фактами в руках, наверное, смогут только историки спустя лет двадцать. Но из слухов и фрагментов можно составить некоторое подобие правдоподобной картины. После обострения отношений с Западом якобы силовики получили из Кремля команду негласно взять под колпак большинство высших чиновников страны: членов правительства, губернаторов, даже собственное силовое начальство и так далее. Часть громких арестов последних двух лет, опять же якобы, – это оперативные разработки, начатые по результатам этого наблюдения.

Выпустил ли президент Путин джинна из бутылки, поместив российскую элиту «под колпак»? Еще год назад, когда речь шла об арестах губернаторов Хорошавина и Гайзера, все выглядело так, будто нет. Будто все остается под контролем: за очень большими ребятами следят не чтобы не брали взятки друг у друга, а чтобы не спутались с нехорошими ребятами из Лэнгли. Никто не пострадает, ну, за исключением идиотов, покупающих сотрудницам индустрии развлечений «лексусы» по кредитной карте.

Но сегодня так уже не кажется. Если история, вернее, истории про слежку правда, то получается, что сегодня часть команды ФСБ, вероятно причастная к контрольным мероприятиям в отношении министров и госкапиталистов, сменив место работы, использовала эти мероприятия в своих целях. Важным участником задержания Улюкаева был глава службы безопасности «Роснефти» Олег Феоктистов, который до августа 2016 года работал замначальника Управления собственной безопасности ФСБ; по слухам, именно это подразделение «пасло» чиновников. Феоктистов – давний соратник Сечина, журналисты The New Times даже назвали однажды это его подразделение «сечинским спецназом».

Теперь получается примерно следующее. Кремль летом произвел в ФСБ несколько перестановок. Бывший начальник Феоктистова Сергей Королев стал начальником самого крупного главка – Службы экономической безопасности. Но своего зама Феоктистова он посадить в свое старое кресло не смог, вместо него начальником УСБ стал Алексей Комков. Феоктистов ушел в «Роснефть». «Роснефть» в лице Феоктистова, ФСБ (как говорят, именно Служба экономической безопасности) и СК провели фактически совместную операцию по задержанию федерального министра. Хотя министр, судя по всему, денег от «Роснефти» в руки не брал, а значит, вполне мог быть допрошен при менее драматических обстоятельствах.

СК давно потерял субъектность, и его участие в деле Улюкаева само по себе ничего не значит. Но смычка – теперь уже публичная и официальная – ФСБ и «Роснефти» выглядит серьезно и даже пугающе. Особенно на фоне мыслей о том, что еще и про кого еще из давних аппаратных соперников Сечина знают бывшие и нынешние сотрудники самой влиятельной спецслужбы страны и что они по этому поводу собираются делать.

Проклятый вопрос

Приватизация – медвежья ловушка для любого чиновника, который решил посвятить ей некоторую часть своего рабочего времени. Что пошло не так на этот раз? Почему министр, давший Сечину зеленый свет на покупку госпакета акций «Башнефти», оказался в кабинете следователя СК? Кажется, дело в том, что покупку «Башнефти» заинтересованные стороны понимали по-разному. Компания, возможно, как двухходовку, как пролог к покупке «Роснефтью» акций самой «Роснефти» с целью распределения этих акций среди менеджмента. Улюкаев и его куратор Шувалов – как одноходовку: купили, и хватит с вас.

Сразу после завершения приватизационных действий вокруг «Башнефти» чиновники заговорили о том, что покупка акций «Роснефти» самой «Роснефтью» – это временная мера, нужная, чтобы снизить дефицит бюджета уже в этом, 2016 году. Предложение правительства выглядело так: одобряя директивы на выкуп акций самой компанией, оно одновременно накладывает на «Роснефть» обязательство (юридические формы обязательства обсуждались до нынешней ночи) до 1 июля или 1 сентября 2017 года перепродать купленный пакет инвесторам – российским, китайским, индийским; каким-нибудь инвесторам, среди которых не будет руководства компании. Компании это, кажется, не очень нравилось: защищая идею оставить акции у компании, источники говорили о бонусах для менеджеров и лучших западных практиках. Задержание Улюкаева – серьезный аргумент в пользу схемы с бонусами, а не с перепродажей. Даже если все эти события формально никак не коснутся первого вице-премьера Шувалова, понятно, что моральных сил сопротивляться бонусам в пользу пула инвесторов у него не будет.

Приватизация до сегодняшнего утра была похожа на важный, возможно, самый важный проект правительства Медведева. Бюджетные аргументы, кризис, санкции сдвинули с мертвой точки этот воз, который Игорь Сечин загнал в тупик, еще когда работал вице-премьером по промышленности и ТЭК. Дело Улюкаева возвращает воз обратно – в тупик. А также ставит перед премьером и его соратниками довольно неприятный вопрос: правильно ли они понимают текущую политику?

До сегодняшнего дня казалось, что правительство – издерганное внутренними конфликтами, не консолидированное, медленное и неэффективное – все же является главным душеприказчиком того, что условно можно назвать «реальным наследием президента Путина», то есть распорядителем крупнейших кусков собственности. Премьер снял с должности главу РЖД Владимира Якунина, подвинул некоторых других игроков калибром поменьше, при этом сохраняя относительно мирные отношения с силовиками. Когда летом речь зашла о новом главе таможни (кстати, тоже в связи с коррупцией), Медведев, по словам двух источников, первым сказал, что кандидата нужно согласовать в Совбезе, но так, чтобы этот кандидат сработался с Минфином. Главой ФТС в итоге стал силовик со стажем Владимир Булавин.

Выходит, все было зря? И лучше бы Якунин сидел на своем месте, а Улюкаев – на своем?

Мужчины на грани нервного срыва

Неопределенность вроде бы стала нормой для высших чиновников. Еще два года назад они начали привыкать к зигзагам внешней политики, полному отсутствию стратегических приоритетов в работе, решению вопросов в режиме «пока так, а до потом не все доживут». Эта неопределенность разбила старые большие коалиции – силовиков, либералов, государственников – на мелкие анклавы, часто ситуативные, спонтанные. И к этому тоже все постепенно привыкли. Если Россия сегодня дружит с Турцией, завтра – чуть ли не воюет, а послезавтра снова дружит, то какая, к черту, командная этика помешает Ивану Ивановичу сегодня дружить с Петром Петровичем, а завтра воткнуть старику Петровичу нож в спину.

В таком состоянии система с большими проблемами, но могла доковылять до выборов 2018 года. Пусть хаос, но управляемый, шутили игроки. Весной стало понятно, что хаос превращается в неуправляемую войну всех против всех, в которой выигрывают не большие батальоны, а слаженные диверсионные команды, вроде той, что получилась у Игоря Сечина и бывших и нынешних сотрудников ФСБ.

Пока либералы пишут либеральные планы, технократы занимают кабинеты в Кремле и тоже пишут планы, входя в курс дела, Сечин и небольшая группа сотрудников ФСБ, которую, к слову, ни в коем случае нельзя отождествлять с силовиками в целом, делает политическую работу за всех остальных. Решает, кто будет владеть крупнейшей нефтяной компанией страны, кто будет работать в правительстве, кто спасется в процессе транзита, а кто утонет. Противопоставить этой группе сегодня нечего, это видно даже невооруженным инсайдом глазом. Премьер держится от «дела Улюкаева» так далеко, как только возможно, вице-премьеры в шоке, министры трясутся, Кремль загадочно молчит.

Ситуация выглядит так, будто в сегодняшней российской политике есть два потока. В одном еще обдумывают контуры транзита, обсуждают вопрос о будущем Конституции, решают, может ли политика Кремля снова стать инклюзивной по отношению к интеллигенции и либералам. В другом действуют, а не говорят. Уже сегодня присваивая себе наследие, о котором другие пока даже боятся думать. В ближайшее время на доске должны появиться фигуры, которые смогут повернуть новый сюжет в пользу президента, иначе он сам рискует в нем не удержаться.

Россия > Нефть, газ, уголь. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 ноября 2016 > № 1969691 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 3 ноября 2016 > № 1956609 Константин Гаазе

Левиафану не снилось: чем многонациональный народ мешает российской нации

Константин Гаазе

Выделяя русский народ в «ядро» через введение в конституционное поле понятия «российская нация», Кремль рискует буквально потерять берега, потому что нынешний суверен после начала такой игры немедленно прикажет долго жить, а нового еще придется придумать. Играть с дефинициями единственного источника власти в стране означает играть с ее легитимностью как таковой, – это, кажется, не требует каких-то более развернутых доказательств

В воскресенье заведующий кафедрой национальных и федеративных отношений Института госуправления РАНХиГС Вячеслав Михайлов, выступая на Совете по межнациональным отношениям в Астрахани, предложил написать закон о «российской нации». Президент Путин, который вел заседание Совета, c Михайловым немедленно согласился: «Нужно начать работать».

Тезис, выдвинутый Михайловым, в кратком пересказе выглядит следующим образом. В третьей статье российской Конституции введено понятие «многонациональный народ». В статье президента Путина, на которую сослался в своем выступлении Михайлов, и в «Стратегии государственной национальной политики», утвержденной указом президента 19 декабря 2012 года, «многонациональный народ» определен как «российская нация». Нужно принять закон, говорит Михайлов, который придаст этому определению силу правовой нормы: пока это просто риторическая фигура. Путин, одобрив идею Михайлова, таким образом запустил процесс работы над текстом закона: очевидно, в ближайшее время по итогам заседания Совета будет выпущен перечень поручений президента, из которого станет понятно, кто именно напишет текст.

Национальную политику давно не выводили на подмостки в качестве магистральной сюжетной линии политического процесса. С одной стороны, вяло идущие споры о соборности и полиэтничности, особой модели колониальной политики в Российской империи мало кого интересуют. Актуальная национальная политика в России – это спорадические вспышки, резкие конфликты, Кондопога и Бирюлево, а не пресные теоретические выкладки. С другой – обитатели Кремля не особенно любят национальный мотив: Чечня, федеративные договоры, «берите суверенитета, сколько хотите» закреплены в коллективной памяти российской элиты как травмы, а не как полезные уроки.

Значит, мы вполне законно можем удивиться. «Российская нация» не спасет экономику и не выиграет войну в Сирии. Зачем она нужна Кремлю? Понимают ли доктор исторических наук и глава государства, как далеко их заведет желание переопределить не вполне ясный конституционный термин?

Очевидно, что игра не идет вслепую. Поручение про закон дано накануне Дня народного единства, отождествленного с успехами и преемственностью российской национальной политики. Вскоре президент Путин озвучит пятое из шести посланий своего третьего срока. Контекст позволяет заключить, что развитие темы «российской нации» станет одним из лейтмотивов политической повестки в ближайшие два месяца. Но есть и другое ощущение. Кажется, покушение на «многонациональный народ» не продумано в Кремле до конца.

Кто здесь власть?

Идея Михайлова при более детальном изучении выходит за рамки написания закона о национальной политике и впрямую затрагивает довольно серьезные конституционные материи. Обратимся к колонке Михайлова, опубликованной 1 ноября на Life.ru, и статье «Русский народ в национальной политике Российского государства: соборная культура и соборная миссия», написанной им в соавторстве с главой Дагестана Рамазаном Абдулатиповым (журнал «Публичное и частное право», №1 за 2015 год).

Колонка в Life.ru продвигает термин «российская нация» как способ исправить досадную историческую ошибку. Термин «многонациональный народ», пишет Михайлов, «встречается в преамбуле Конституции РФ», но он там не раскрыт, мы не знаем, что это такое: гражданская нация или суперэтнос, сборка этносов как супернарод. Авторы Конституции вместо «многонационального народа» хотели написать «российская нация», но по каким-то причинам (вероятно, из-за противодействия) не смогли, сетует Михайлов. Теперь нужно все сделать правильно: в законе будет разъяснено, что «многонациональный народ» – это «российская нация», а «российская нация – это термин не гражданско-политический, а этнический», пишет Михайлов. Закон вернет этносы в конституционное поле и в политическую практику, спасет их от растворения в гражданско-политическом котле.

Историческое ядро

На вопрос, зачем этнос нужен в качестве конституционного понятия, Михайлов отвечает не в колонке, а в упомянутой выше статье. Сначала он выдвигает критический аргумент. Из-за путаницы и разночтений в понимании наций в конституционной теории и политической философии возникла ложная оппозиция: нация как этнос и нация как гражданская нация. Эта оппозиция в Конституции РФ обойдена как раз через термин «многонациональный народ». Но «недопустимо вымывать этнонациональное русское ядро российской многонациональной общности», возмущается Михайлов и его дагестанский соавтор. Россия сегодня – это русские, их инклюзивная колониальная политика, их чувство гражданской ответственности, привитое Российской империей. Именно русские сделали Россию глобальным игроком: «Без русских не было бы России как мировой державы».

Дальше аргумент Михайлова разворачивается в сторону его позитивной программы. Вернув понятие «российская нация», мы как бы отождествим всех с русскими в слове «нация», оставив нацменьшинствам названия их национальностей. Этнос – это и русские как имя национальности, и другие этносы, и в то же время русские как метапонятие. Если будущее русских отождествлено с будущим России («Позиция русских, их ориентации, установки на состояние и перспективы обустройства собственно этнонационального и многонационального развития страны, государства имеют основополагающее значение для судеб России»), то представитель нерусской национальности, принимая имя «российская нация», по мысли Михайлова, очевидно принимает на себя и груз этой ответственности.

Оригинальная модель исторической эмансипации народов, предложенная Михайловым, противостоит вульгарному национализму так называемых русских патриотов. Она связывает не кровь, а судьбы, грубо говоря, давая буряту, чеченцу или якуту возможность не только понять глобальный масштаб забот России, но и стать им сопричастным.

У этой идеи много аспектов, ее критику можно вести по линии исторических аргументов (от судьбы черкесов в девятнадцатом веке до крымских татар и чеченцев в двадцатом), культурных – относительно «лица» российской колониальной модели, экономических – перспектив малых народов, связавших свое будущее с судьбой Российского государства, которое добывает нефть у них дома и платит за сохранение их образа жизни. Даже философских: ссылки в статье Михайлова и Абдулатипова на Маркса и ленинский тезис о «высшем синтезе» национальностей и одновременно на Ивана Ильина ставят в тупик, так как Ленин, очевидно, имеет в виду, что после синтеза само слово «русские» исчезнет, а Ильин (и, кажется, сам Михайлов) – нечто прямо противоположное. Постараемся разобрать связь этой идеи с Конституцией, пояснив мысль про возможность внесения новых изменений в ее текст.

Нация и Конституция

Начнем с простых вещей: «многонациональный народ» упомянут не только в преамбуле Конституции, где написано про общую судьбу. Он также упомянут в третьей статье первой главы Основного закона, которая называется «Основы конституционного строя». Эту главу нельзя менять обычным порядком (региональные парламенты, Дума, Совет Федерации, президент); чтобы ее отредактировать, нужно собрать Конституционное собрание. Но дело не только в главе. «Многонациональный народ», который должен, по мысли Михайлова, называться «российской нацией», это не кто иной, как российский суверен: «1. Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ».

Здесь сразу три проблемы. Первая – про силу закона, который уточняет статью из первой главы Конституции путем переопределения одного из ключевых ее понятий. Она весьма сомнительна. Закон не может сказать, что президент в Конституции теперь будет называться «генералиссимусом», но саму Конституцию мы переписывать не будем. Закон не может сделать русский народ «старшим братом», хотя в Конституции про это ничего нет, предложив остальным народам эмансипироваться до высот его глобальной ответственности в рамках «управления межэтническими отношениями».

К слову, сам тезис, делающий возможной эту оферту (что русские несли основную тяжесть бремени государственного строительства), неочевиден. Грубо говоря, можно сказать, что Иван III разрешил касимовским татарам зарезать немецкого лекаря Антона на льду Москвы-реки (он не спас царевича Даньяра), потому что обладал присущим русским чувством государственной ответственности, а можно сказать, что он просто не считал нужным им мешать или не считал их своими подданными. Вторая версия превращает русское «ядро» в равного партнера многих народов по евразийскому танго.

Но бог с ней, с историей. Есть вторая проблема. Техническая. Если нельзя не менять Конституцию, чтобы дополнить архитектонику Российского государства понятием «этнос», то можно попробовать ее поменять. Дело в том, что это потребует некоторых приготовлений, о которых Михайлов и президент Путин ничего не сказали. «Основы конституционного строя» может переписать только Конституционное собрание, так написано в 1 и 2 пунктах ст. 135 Основного закона.

Но что такое «Конституционное собрание», там не написано, есть лишь ссылка на федеральный конституционный закон, который за 25 лет государственности не написали. Так придется сначала его написать, затем прогнать через региональные парламенты и только потом вносить в Думу законопроект о «внесении изменений в п. 1 ст. 3 главы 1 Конституции РФ». Именно поэтому следует выбрать из двух вариантов: или в Кремле плохо подумали, или решили написать новую Конституцию.

Покушение на суверена

За рамками процедурных и юридических трудностей и нестыковок можно найти третью проблему. Если суверен – это «многонациональный народ», то он, строго говоря, единственная политическая реальность в России. Он ее учредил, и он ее носит, буквально как маску, именно поэтому в Конституции написано «носитель». Эта реальность, суверен, представляет собой нечто целое: попытка расчленить эту целостность уничтожит самого субъекта.

Две самые влиятельные концептуализации суверенитета в политической мысли – Томаса Гоббса и Жан-Жака Руссо – при всех различиях построены на идее целостности этого тела, в котором ни одна часть не может обладать каким-то отличным от других частей статусом, потому что никаких частей там нет. Суверен – это не 145 миллионов граждан России, не 85% русских, не 86% поддерживающих президента граждан, а единый «многонациональный народ», учредивший себя как целое в акте принятия Конституции.

Выделяя русский народ в «ядро» через введение в конституционное поле понятия «российская нация», Кремль рискует буквально потерять берега, потому что нынешний суверен после начала такой игры немедленно прикажет долго жить, а нового еще придется придумать. Играть с дефинициями единственного источника власти в стране означает играть с ее легитимностью как таковой, – это, кажется, не требует каких-то более развернутых доказательств. Если проблема – придумать президенту Путину должность, возвышающуюся над нынешней конституционной конструкцией, не обязательно обращаться к нации. Лидер может быть у чего угодно, по крайней мере главы Конституции с третьей по восьмую дают определенный простор для политического творчества на эту тему.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 3 ноября 2016 > № 1956609 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 октября 2016 > № 1938076 Константин Гаазе

Рассуждение о Кириенко: пять вопросов о будущем российской политики

Константин Гаазе

Что два непубличных технократа - Кириенко и Вайно - будут делать в Кремле? Они не могут поменять внешнюю политику. Они не могут повернуть руль и во внутренней политике без команды президента. Значит, оба ждут этой команды. Они должны выполнить какую-то конкретную работу, реализовать какой-то проект. Идет ли речь о досрочных выборах, изменениях в Конституции или о чем-то другом, не менее важном, мы вскоре узнаем

Президент Путин в последнее время прячет свои карты и от публики, и, кажется, даже от собственного окружения. Игра идет, ставки, судя по кадровым перемещениям, делаются, но смысл этих ставок, рисунок игры остаются загадкой. Видимо, в этом и состоит план: закончить (если они еще не закончились) перестановки и только потом приступить к делу, к реализации планов, в которые посвящены только избранные, если вообще кто-то посвящен.

Понятно, что в такой ситуации извлечь назначение Сергея Кириенко куратором российской внутренней политики из текущего контекста этой самой внутренней политики было для Кремля важной задачей. Отведя авансом месяц на спекуляции по поводу перемещения Кириенко, Кремль эту задачу успешно решил. Судя по ходу дебатов вокруг назначения, самыми популярными оказались две версии. Кириенко или пришел, чтобы устроить какие-то политические реформы, или нанят в качестве компетентного управляющего сложившейся, работоспособной политической машиной. Обе версии плохо выдерживают проверку несколькими вопросами, без ответов на которые понять задачу, поставленную перед Кириенко, нельзя.

Странное назначение

Начнем с того, что типологически назначение Кириенко – это назначение из запаса, а не этап в карьерном росте. Это возвышение чиновника, которого какое-то время назад удалили из публичной жизни и отправили на позицию, где телекамер меньше, чем работы. Похожее возвышение случилось в России в марте 2004 года: полпреда России в ЕС и бывшего главу Налоговой полиции Михаила Фрадкова назначили премьер-министром. Отставка премьера Касьянова вышла тогда, в общем, случайно: Путин был не доволен его позицией по поставкам газа в Белоруссию (Касьянов считал, что их нельзя прекращать) и испугался поддержки, которую оказал Касьянову министр иностранных дел Игорь Иванов. Лишились своих должностей оба, а на поиск замены Касьянову у президента Путина было меньше суток, так и появился Фрадков.

Но с переходом предшественника Кириенко – Вячеслава Володина – все было ясно за два месяца до завершения его транзита в Госдуму. Никакой внезапности не было, значит, поиск преемника Володина Путин тоже начал летом, перебрал несколько кандидатур и остановился на Кириенко еще до выборов 18 сентября. Почему назначен именно Кириенко из запаса, причем назначен не в состоянии цейтнота, а за месяц, как минимум, размышлений? Это первый важный вопрос.

Второй вопрос: Кириенко уговорили или принудили? Все указывает на то, что уговорили. В кресло Кириенко в Росатоме сел «его» человек – Алексей Лихачев. Это, кстати, тоже любопытное обстоятельство: о «команде» Кириенко не говорили десять лет минимум, а теперь оказалось, что и команда у него есть. Еще один аргумент в пользу версии о добровольном согласии – спокойствие на фронтах работы Росатома. Никаких движений российских силовиков вокруг госкорпорации, в отличие от, например, энергетиков и окружения Анатолия Чубайса, в последнее, да и не в последнее время не было замечено.

Но если Кириенко согласился добровольно, то почему? Фрадков был недавно потерявшим свою спецслужбу силовиком, которому предложили второй пост в государстве, еще бы он отказался. Но пост руководителя Росатома в 2016 году – это не то же самое, что пост спецпредставителя в ЕС в 2004-м. В 2006 году перевод Кириенко в Кремль выглядел бы как повышение и даже как последовавший за делом ЮКОСа либеральный реванш, но в 2016 году это назначение выглядит как авантюра – и для президента, и для нового куратора внутренней политики.

Соглашаясь на работу Володина, Кириенко сделал очень сильную ставку. Он вошел в историю юным политиком и при двусмысленных обстоятельствах, но вовремя ушел в тень. Его страница в учебнике могла закончиться историей успеха атомного гиганта под его руководством. А теперь все его будущее зависит от непрозрачных политических расчетов президента Путина. Не у многих действующих политиков в России был выбор, который до 5 октября был у Сергея Кириенко: остаться в истории в качестве части эпохи Путина или нет.

Понятно, что уговоры президента – весомый аргумент сами по себе, но Кириенко мог сослаться на тысячу обстоятельств, и не похоже, что, отказавшись от перевода в Кремль, он бы потерял работу. Значит, если он добровольно согласился, у него есть какая-то цель, какое-то осознанное намерение, мысль или идея, как он может применить себя в Кремле.

Границы возможного

Только здесь и появляется пресловутый третий вопрос про смену курса или эксплуатацию уже настроенной политической машины. И этот вопрос самым непосредственным образом связан со спецификой должности, которую бывший глава Росатома занял. Куратор внутренней политики выполняет две связанные, но различные функции. С одной стороны, он – идеолог, он должен трактовать разными способами правила и пределы допустимого в политической системе, давать оценку тем или иным событиям на соответствие ее требованиям. Он может и по смыслу своей работы должен модерировать общественные дискуссии, затрагивающие самые чувствительные вопросы, в том числе те, в ход которых президент не желает вмешиваться.

С другой стороны, он – главный в стране политтехнолог; в дни мира, то есть между выборами, он модерирует общественную дискуссию, но в дни войны, то есть во время выборов, он отвечает за их результат, причем все знают, какой именно.

Ближайшие выборы на календаре – выборы президента России, которые должны пройти в 2018 году. Кириенко наняли, чтобы провести эти выборы для президента Путина? Но это весьма странно: для победы на таких выборах – выборах четвертого срока – кто подходит лучше, чем Володин, сказавший «Нет Путина – нет России»? Если президент замышляет очередное переизбрание, то оно должно быть триумфальным, чистым, в полном смысле слова народным и однозначно легитимным. Кириенко не похож на человека, который может пообещать Путину победу с 80%-м результатом на выборах в марте 2018 года.

Хорошо, предположим, что речь вообще не шла про 2018 год, хотя верится в это с трудом. Предположим, например, что выборы – забота другого вновь назначенного технократа, главы администрации Антона Вайно, а при найме Кириенко речь шла именно про реформы, про перезагрузку, а не про эффективную и победоносную эксплуатацию выстроенной Сурковым и Володиным политической машины. Может ли Кириенко затеять политические реформы? Каковы его возможности по смене курса? Говоря откровенно, возможностей у него не так много.

Госдуму за последние 16 лет избирали во всех возможных вариантах: по партспискам и одномандатным округам, по партспискам, разделенным на региональные группы, снова по партспискам и одномандатным округам. Единственный неопробованный вариант – выбирать нижнюю палату только по одномандатным округам, но для этого больше подходит задвинутый Народный фронт, изобретение Володина. Реформа Совета Федерации – бесперспективное и нудное занятие, затрагивающее интересы и без того страдающих от кризиса губернаторов.

Оживление политической жизни? Это возможно: в распоряжении Кириенко теперь находятся государственные информационные ресурсы, хотя он и не единственный, кто имеет к ним доступ. Есть и сеть медийных подрядчиков, чья работа оплачивается десятками различных способов: от полного содержания редакции до оплаты каждой согласованной заметки. Вот только что со всем этим будет делать Кириенко? Будет режиссировать дозированное появление либералов на публичной сцене, которые, кстати, и сейчас вполне там присутствуют, хотя и не все? Даже если представить себе нечто подобное, все же не очень понятно, какая задача может решаться таким исключительно медийным оживлением.

Границы возможного во внутренней политике сегодня заданы политикой внешней: дело не в желании Путина увидеть Явлинского в Госдуме или, наоборот, не увидеть там Навального. Дело в идеологическом наследии президента. Россия враждует с Западом, и эту установку невозможно существенным образом отредактировать, пока Путин сидит в Кремле или даже сразу после его ухода.

Получается, Кириенко нанялся подлатать фасад политической системы, возможно, немного поменять ее дизайн, но при этом не менять ничего по сути? Наука, образование, культура, даже вопросы семьи и детства успели с осени 2012 года стать элементами идеологического наследия Путина. Кириенко будет поддерживать министра Мединского в конфликте с историками? Похвалит ректоров, изгоняющих иностранных преподавателей или российских вольнолюбцев с их кафедр? Продолжит навешивать бирки «иностранных агентов» на оставшиеся организации интеллигенции? Весьма сомнительно, что Кириенко согласился сменить свою престижную и непубличную должность на горький хлеб кремлевского идеолога, чтобы отправить в эфир Первого канала Шлосберга или Явлинского.

Пространство борьбы

Три вышеописанных вопроса, кажется, вполне запутывают историю с назначением Кириенко. Мы не знаем, почему президент выбрал именно Кириенко, хотя понимаем, что выбор был осознанным и делался не в спешке. Мы видим, что Кириенко не заставили, он сменил работу вполне добровольно, но про мандат Кириенко, про его договоренности с президентом и его роль в грядущих планах президента нам опять же ничего не известно.

Должностные обязанности куратора внутренней политики, кажется, позволяют ему заняться чем угодно, но внешнеполитический курс выступает в качестве серьезного ограничения для этого «чего угодно». Кириенко плохо вяжется с продолжением разгрома «Левады», атаками на малоразличимые из Кремля художественные галереи или акциями вроде «Кадыров – патриот России». А выборы 2018 года плохо вяжутся с Кириенко: лучше Володина с этими выборами он точно не справится.

Здесь перед нами встает новый вопрос. О чем вообще говорит это назначение? Если на время вывести фигуру Кириенко за скобки и сосредоточиться только на его предшественнике, то можно сказать примерно следующее. Володин, вопреки расхожему мнению, не создавал свою собственную политическую машину: он просто довел до логического завершения все то, что начал Владислав Сурков.

Cегодняшний антиамериканизм появился не с потолка – он был лейтмотивом пиар-кампании по борьбе с экономическим кризисом, которую с 2008 по 2010 год вели президент Медведев и премьер Путин. Декоративные непартийные политические проекты тоже придумал не Володин, а Сурков, просто при Суркове они имели статус потешных полков для юношества, а при Володине стали как бы запасными полками при власти и «Единой России». Медийную «машину добра» собрал тоже Сурков, вся разница заключалась в названиях проектов, на которые Сурков и Володин давали деньги, да в фамилиях посредников.

Разница была только в стиле работы: Сурков редактировал тексты новостей, выверял акценты, заставлял любить родину только одному ему известным способом. Володин давал больше свободы: не редактировал колонки и новости, а вместо этого обозначил границы дозволенного и внутри этих границ разрешал делать что угодно. Сурков был успешнее в борьбе с региональными лидерами, Володин не сумел отправить на пенсию ни кемеровского руководителя Тулеева, ни Морозова из Ульяновска, ни Ковалева из Рязани. В деле работы с интеллигенцией тактика Володина не сильно отличалась от тактики Суркова: Володин не звал к себе деятелей культуры, но успешно вел закулисные переговоры с правозащитниками и статусными либералами и даже «торговал» индульгенциями – помогал многим из них в обмен на игру по правилам не получить статус иностранного агента. Круг собеседников Суркова был шире, но Володин, кажется, был эффективнее.

Среди существенных отличий Володина от Суркова можно назвать три обстоятельства. В области публичной борьбы с врагами режима сложно сравнивать интеллектуала Суркова с Володиным, который избегал политических докладов и предпочитал вместо них или монотонные рассказы про «конкурентность–легитимность», или чтение вслух книг про президента Путина. Сурков выглядел ярче, Володин – народнее, что, собственно, от него и требовалось до определенного момента.

Володин был очевидно слабее в стратегии: Сурков со своей «суверенной демократией» умел почти любую ситуацию, загнанную начальством в тупик, развернуть так, что она по крайней мере выглядела как хитрый план, хотя выходило это раз от раза все хуже. У Володина никаких планов или широких стратегических рамок никогда не было. Когда начальственные колебания заводили ситуацию в тупик, он просто бросал одно начинание и принимался за следующее.

Третье существенное отличие – слабое понимание связи между экономической и политической повестками. Володин не умел сопровождать экономические идеи Кремля как самостоятельные пиар-проекты, экономические идеи правительства он просто «топил», не особенно маскируясь. Именно поэтому «майские указы», сколько о них ни твердили, сколько ни бились с их исполнением, так и не стали символом успеха третьего срока Путина: их главный кремлевский промоутер просто не умел продвигать такие продукты. Даже включение ОНФ в работу над указами не помогло: народные контролеры, собранные Володиным, забивали голову его кремлевским коллегам несущественными деталями и просто мешали работать.

Тезис о политике, которая начинается «во дворе», высказанный Володиным уже в качестве участника кампании по выборам в Госдуму, вполне изобличает всю глубину этого непонимания. Политика во дворе в 2016 году – это политика без денег, без полномочий и с гигантским количеством обязательств, которые местные и региональные власти должны выполнять, хотя не очень понимают, как именно. Кремль и сам президент не стали раскручивать этот тезис Володина, понимая, что ничего хорошего в российских дворах нет и в ближайшее время не будет.

Зато Володин хорошо умел продвигать себя: все, немного знакомые со стилем освещения обычно малоосмысленных мероприятий в регионах с участием Володина, знают, что СМИ имели манеру льстиво называть его чуть ли не третьим политиком в стране, почти такой же ранг он имел в рейтинге влиятельности российских политиков Центра политических технологий (4-е место в стране) и в рейтинге членов Политбюро 2.0 компании «Минченко консалтинг» (3-е место в 2014 и 2015 годах). Есть устойчивый слух, что эта любовь к самопиару и сгубила в конечном счете Володина: якобы, отвечая на вопрос о причинах отставки, президент Путин в сентябре на одной из непубличных встреч с прессой сказал, что все дело в «проблеме с доверием».

Технократы в Кремле

Если проблемой Сергея Иванова была проблема с эффективностью (безотносительно к желанию Иванова остаться или уйти из Кремля), а проблемой Володина – та же эффективность в качестве госпиарщика, помноженная на небольшой, но вполне оформившийся культ личности и интриги, то теперь обе проблемы решены. Два нанятых президентом друг за другом чиновника – это два эффективных технократа.

Оба имеют опыт антикризисной работы, хотя, разумеется, несопоставимый. Оба в целом не похожи на геополитических маразматиков, «народников», людей, способных сказать, что политика начинается во дворе, фанатов тотальной политической мобилизации (про Вайно это до конца не известно, зато про Кириенко известно наверняка) и тотального огосударствления экономики. Теперь и с доверием все хорошо: главой администрации работает близкий президенту непубличный Антон Вайно, его первым замом – намного более статусный и более опытный, хотя и не такой близкий, но тоже непубличный (последние 10 лет минимум) Кириенко.

Несомненно, назначения Вайно и Кириенко находятся в определенной связи. Путин провел операцию по укреплению своей администрации жесткими чиновниками, чьи связи с окружением президента, с одной стороны, не позволяют сказать, что они совсем уж чужие люди таким фигурам, как Ковальчуки или Чемезов, но с другой – все же Вайно и Кириенко получили работу, очевидно, не по их протекции, а за личные умения и навыки.

Остается последний, пятый вопрос. Что два непубличных технократа с похожим стилем работы, нанятые в одно время, будут делать в Кремле? Они не могут менять внешнюю политику, да и не похоже, судя по последним выступлениям президента, что он хочет ее менять. Они, при всем желании, не могут в один миг повернуть руль и во внутренней политике без команды и желания президента. Значит, они оба ждут этой команды. Они оба наняты не чтобы вести business as usual. Они должны выполнить какую-то конкретную работу, реализовать какой-то конкретный проект. Идет ли речь о досрочных выборах, существенных изменениях в Конституции или о чем-то другом, не менее важном, мы вскоре узнаем.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 октября 2016 > № 1938076 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 сентября 2016 > № 1900377 Константин Гаазе

Легитимность против субъектности. Почему новая Дума менее независима

Константин Гаазе

Прошлая Дума была соучастником войны Путина с митингующей оппозицией. Она могла атаковать его врагов и по команде, и самостоятельно, на правах союзника. Новая Дума такой легитимности не имеет, она не будет искать себе применение только на политическом поле. Вместо этого одномандатники вернут московской жизни региональное измерение. Новая Дума будет подвижнее, корыстнее, разнообразнее в аппетитах

Любимая всеми и очень удобная дихотомия «государства» и «общества» – относительно недавнее изобретение. Еще в начале прошлого века она не была такой устойчивой, как сегодня. Некоторые социальные философы различали, например, не «государство» и «общество», а два государства: государство как аппарат управления и государство как тело нации, то есть, собственно, как общество в нынешнем понимании этого слова. Понятие «легитимность», о котором заговорили сразу после объявления данных по явке на думские выборы (она меньше 50%), появилось именно тогда: речь не шла об изменчивом рейтинге, который присущ «государству» или органу власти с точки зрения «общества». Речь шла, со всеми поправками на нашу (сомнительную) способность правильно понимать язык великого немецкого социолога Макса Вебера, о понятии, являющемся логической противоположностью понятия «сила».

Государство может принудить, может заставить подчиняться, может дать дубинкой по голове, но господствовать таким, и только таким образом оно долго не в состоянии. Здесь и появляется «легитимность», понимаемая как согласие с господством, как фундамент возможности господствовать без постоянного применения дубинки. В этом смысле говорить, что у Думы есть какая-то своя легитимность, отличная от легитимности политического режима в целом, сложно. Согласие распространяется немного дальше контуров квадрата «Кремль – Дума – Совфед – правительство», оно в целом касается и главы района, и губернатора, и даже полицейского, действия которого могут вызывать согласие или протест. Подсчитать, насколько новая Дума будет легитимнее старой или наоборот, затруднительно: ни языка, ни логарифмических линеек для таких подсчетов у нас нет.

Бывший партнер

Но можно, используя слово «легитимность», говорить о потенции новой Думы, о ее весе, о ее способности самостоятельно творить политику. Низкая явка, разумеется, на эту способность окажет влияние, причем самое непосредственное. Старая Дума черпала свою силу из двух источников. Явка на выборах (пусть накрученная административным ресурсом) составила 60% – Дума была легитимна в смысле востребованности, что в России важнее легитимности в смысле согласия.

Второй источник силы – та политическая ситуация, в которой проходили выборы. Дума была соучастником войны премьера Путина с оппозицией, вышедшей на улицы Москвы; она была политическим партнером, она воевала за него, она могла атаковать врагов Путина и по его команде, и самостоятельно, на правах союзника. Поэтому старая Дума так пренебрежительно относилась к правительству и, как говорят чиновники, постоянно злоупотребляла правом законодательной инициативы. Болотная дала Думе легитимность – этот парадокс нужно осмыслить, а не бегать от него, высчитывая, сколько объединенная оппозиция могла получить сегодня.

Новая Дума такой легитимности не имеет: она оказалась менее востребована, чем старая, и не участвует вместе с президентом в борьбе за политическое выживание. Она не сможет самостоятельно, без кремлевской поддержки протаскивать тяжелые для правительства законы (как «законы Яровой»), не сможет безболезненно атаковать профессиональные сообщества, не сможет сама сопротивляться точечному давлению каких-либо общественных сил, на чьи мозоли ей придется наступить.

Новая Дума – инструмент, причем не самого хорошего качества, а не субъект. Это не значит, что ее «легитимность» обязательно станет проблемой. Все зависит от ситуации. Если новой Думе придется нести на себе груз политической ответственности за что-то серьезное – поправки в Конституцию, референдум о присоединении ДНР и ЛНР, значительное сокращение гражданских или экономических прав, – у нее это выйдет намного хуже, чем у старой. Ей нужна будет поддержка, много поддержки: много эфирного времени, много пиара, много денег. На старую Думу Кремль мог (со всеми оговорками) опереться. Для новой Думы придется делать подпорки.

Двор федерального значения

Новая Дума больше не будет субъектом, который ищет себе применение только на политическом поле. Избранные по одномандатным округам депутаты принесут с собой интересы своих дворов, районов и регионов, как и хотел куратор внутренней политики Вячеслав Володин. Одномандатники будут по мелочи мешать правительству, станут энергично разбирать на запчасти проект бюджета, путать карты столичным лоббистам и так далее. Эта Дума вернет московской жизни региональное измерение, которого та лишилась в 2007 году: связь с повесткой двора важнее, живее, выгоднее политики, понимаемой как возможность плюнуть в тарелку с супом «пятой колонне». Новая Дума будет подвижнее, корыстнее, разнообразнее в аппетитах. Справится ли Кремль и новое поколение путинских технократов с такой живой, витальной Думой – вопрос.

Правительству, сформированному преимущественно из этих самых технократов, придется несладко. Проблемы с майскими указами, закредитованность регионов, трудности хозяйственной жизни близких одномандатникам компаний и предприятий через сотни новых пиар-контрактов, сотни заказных публикаций и сюжетов выйдут на федеральный уровень. Этого давно не происходило: правительство и Кремль перекрывали воздух губернатору, губернатор перекрывал воздух недовольным или решал их проблемы, все расходились. Но теперь 225 послов социальной реальности, размахивая мандатами от народа, полученными по кремлевским правилам (повестка – дворовая, риторика – деловая), начнут раскачивать устоявшийся с 2007 года порядок разрешения конфликтов.

Новые национальные проекты, уже зашитые в проект бюджета на 2017 год, теперь начнут растаскивать на части, задавая (публично и за закрытыми дверями) простые вопросы: а почему эта компания, а не та, почему этот проект, а не другой, почему им дорога, а не нам. Все будут делать это, расписываясь в верности Кремлю и президенту. Все будут бить себя в грудь и кричать про интересы народа.

У правительства Медведева всегда было плохо с «народной» компонентой его имиджа, а теперь станет еще хуже. Разрыв между технократической политикой общих экономических правил и кричащими исключениями каждой конкретной ситуации будет увеличиваться. В итоге губернаторы из просителей начнут превращаться в тех, кого просят: их будут просить урезонить одномандатников, потративших на выборы деньги, а они будут просить о чем-то взамен. Правительству придется перестраиваться, а делать это оно не умеет.

Аргумент «все одномандатники – федеральные звезды» не работает. В Думу от «Единой России» по одномандатным округам прошло двести человек, из них к звездам, даже с натяжкой, можно отнести человек пятьдесят. Остальных – неизвестных в Москве – хватит, чтобы попортить кровь и правительству, и кремлевскому управлению внутренней политики, и думскому начальству. Единство политического процесса, единство политического курса, которое обеспечивалось за счет медленного скольжения Кремля вслед за одиозными депутатами-лоббистами московских силовиков в сторону обскурантизма, запретов и изоляции, теперь будет подвержено новому испытанию.

Володинская ставка на реальных людей не учитывает, что реальные люди и московские бюрократы давно говорят на разных языках. Начальство старшего поколения умело переводить с одного языка на другой, новые менеджеры в возрасте до 45 лет не умеют. У них в голове нооскопы, учебники по институциональной экономике, монетарному регулированию и лучшим практикам. У реальных людей – телегония, собственные взгляды на эволюцию, академик Фоменко, славяне как прародители всего на свете и множество других, самых неожиданных концепций. Как это все уживется вместе – непонятно.

Несбывшаяся альтернатива

Ставка на реальных людей и повестку дворов внутри правящей партии не единственный сценарий этих выборов, который рассматривали в Кремле. Еще год назад сценариев было два. В одном «точкой сборки» новой Думы, используя терминологию президента Путина, должен был стать Общероссийский народный фронт (ОНФ). Аналогия с индонезийской партией «Голкар» будет вполне уместной: форум общественных сил, поддерживающих президента Сухарто (изначально партия так и называлась – Объединенный секретариат функциональных групп), на 35 лет превратился в правящую партию, в которой заправляли военные.

Согласно первому сценарию, предполагалось, что острием атаки на коррумпированную бюрократию будет именно ОНФ, который получит в свое распоряжение Думу. Но от этого сценария президент Путин отказался: победил альтернативный план, в котором премьеру Медведеву в награду за лояльность и невмешательство было позволено возглавить список партии (в 2011 году Путин, кстати, говорил следующее: «Вместе с тем у нас в последние годы сложилась практика, согласно которой предвыборный список «Единой России» возглавляет президент. Считаю, что не нужно эту традицию нарушать»), ОНФ задвинули, а на острие атаки оказалась ФСБ.

Характерно, что с каждым новым уголовным делом на большого чиновника ОНФ становился все менее различимым, Медведев все более слабым, а президент Путин все более сильным. Сейчас, прямо на наших глазах, победу партии, под первым номером в списке кандидатов которой значилась фамилия премьера, Кремль спешно забирает себе: доверие граждане оказали не Медведеву, а все же Путину.

Здесь видится простая игра: линия «ОНФ против "ЕР"» рассматривалась Кремлем, очевидно, исключительно в аппаратной плоскости, как конфликт Володина и Медведева. Промежуточную победу присудили Медведеву: правительство очевидно важнее ОНФ. Но окончательную победу так или иначе заберет себе президент. А значит, конфликт ФСБ с «золотой тысячей» самых главных бюрократов и самых богатых предпринимателей будет продолжен в прежнем формате: не как конфликт публичной политической силы с бюрократией, а как ритуал самоочищения власти. Участие «Единой России» в этом процессе будет минимальным.

За слепым пятном

Политическая система России вошла в зону «слепого пятна»: перенесенные с декабря на сентябрь 2016 года, выборы состоялись. Их результаты, кажется, пока не очень радуют Кремль: слов про «достаточность» явки сказано больше, чем про мандат доверия. Что будет дальше? Если Дума должна была стать козырем в игре на повышение геополитической ставки, в игре на референдум о востоке Украины, то избранная 48 процентами граждан Дума таким козырем не является. Это не козырь, а обременение.

Если речь шла про внеочередное обновление мандата власти: сначала Дума, потом президент, – то итоги не подходят и для такого сценария. Явка провалена и будет провалена без конкуренции, а конкуренцию позволить на президентских выборах нельзя: внеочередные выборы президента (какой бы ни была их правовая конструкция) должны стать плебисцитом, праздником веры. Не похоже, что это возможно.

Итоги думской кампании хороши только в одном случае: если за переносом выборов не стояло ничего, кроме переноса выборов, то есть желания снизить явку. Но тогда непонятно, что делать дальше: все мандаты, кроме мандата президента, ослаблены самим президентом, мандат президента истекает в 2018 году, то есть очень скоро. Рутинизация голосования за Путина – это вещь, позволительная, когда голосуют второй раз. Когда голосовать придется в четвертый, рутина станет синонимом неподдержки, усталости.

Говорят, что поздней осенью 2008 года, когда президент Медведев предложил (по договоренности с премьером Путиным) увеличить сроки полномочий главы государства и нижней палаты парламента, один высокопоставленный государственный деятель сказал в присутствии обоих, что, мол, шесть лет – это очень много, а два раза по шесть – немыслимо много, потому что у людей накопится усталость. Усталость – признак того, что во времена Веймарской республики некоторые философы и публицисты называли «Zwischen den Zeiten», «междувременье». Политическая эпоха междувременья началась вчера, она может продлиться сколь угодно долго (или закончиться в следующем году), но ее смысл и содержание будут заключаться именно в этом: в усталости, в уходе, в отрицании.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 сентября 2016 > № 1900377 Константин Гаазе


Россия > Армия, полиция > carnegie.ru, 6 апреля 2016 > № 1714553 Константин Гаазе

Силовой выход. В чем смысл и политические последствия реформы спецслужб

Константин Гаазе

Восстановление баланса и реструктуризация активов – вот что такое нынешняя реформа силовиков, выражаясь языком бизнеса. Путин убирает токсичные и рискованные фигуры, меняет распределение силовых полномочий, перетягивая лично на себя ту их часть, которая будет иметь решающее значение в ближайшие два года. Что дальше? То же самое, только в гражданской сфере

Вопрос «Что дальше?» повис над российской политической системой еще в прошлом году, почти сразу после подписания Минских соглашений. Сирия выиграла время, подправила имидж, но не сняла этот вопрос с повестки дня. Кланы, группки, временные союзы внутри элиты, не имея ориентира в виде магистрального вектора движения системы, заданного из Кремля, перешли в состояние войны всех против всех. Экономический кризис придал этой войне дополнительный импульс. В результате вал уголовных дел, войны компроматов, загадочные смерти юристов и бизнесменов, окормлявших бульдогов из-под пресловутого ковра, и даже одно громкое политическое убийство.

В прошлом году президент Владимир Путин еще был готов мириться с таким положением дел. Но накануне выборов, накануне больших перемен, которые начнутся уже этой осенью, такое состояние из рискованного, но допустимого превратилось в опасное и неприемлемое. Именно поэтому он в буквальном смысле слова за сутки перетряс весь российский силовой блок, решая несколько важных политических и управленческих задач, которые, конечно, связаны друг с другом, но не напрямую, а скорее через некоторую неочевидную внутреннюю логику.

Опасный чужак

Главным политическим – и в аппаратном, и в рейтинговом смыслах этого слова – бенефициаром Крыма, войны на Украине и сирийской кампании стал министр обороны Сергей Шойгу, если, конечно, вывести за скобки фигуру самого президента РФ. Шойгу (вместе с министром иностранных дел Сергеем Лавровым) – самый известный министр российского правительства. Вероятно, слово «известный» в данном случае тождественно или почти тождественно слову «популярный». Поэтому Шойгу – очень важная часть уравнения, которое сейчас решает президент.

Шойгу – фигура загадочная: одни говорят, что политических амбиций у него нет и не было. Другие говорят прямо противоположное: Шойгу – руководитель сталинского типа, и он хочет в политику, просто ждет верного случая. Так или иначе, тот факт, что Шойгу – чужак для всех кремлевских групп, начиная от пресловутой «семьи» и заканчивая старыми и новыми «питерцами», превращает его в потенциальную угрозу для Кремля. При этом конституционные позиции Шойгу как министра крепки. Он может делать то, что ему велит президент или Совет безопасности, без санкции Совета Федерации, но может и не делать этого. Он может упереться и в кадровых вопросах. Его отставка – проблема сама по себе, поэтому коридор возможностей у него с момента назначения на пост министра чрезвычайно широк.

История с новым губернатором Тулы – один из примеров такого «упрямства» Шойгу. По слухам, Кремль в конце прошлого года продавил назначение выходца из ФСО Алексея Дюмина на пост заместителя министра обороны, увязав вопрос о назначении Дюмина с вопросом о назначении давнего соратника Шойгу по МЧС Руслана Цаликова на аналогичный пост. Но Дюмин не смог удержать свою позицию и через два месяца был спешно переведен на гражданскую работу – тульским губернатором. Была, опять же по слухам, в начале этого года и другая история с кадровым упрямством Шойгу. Когда он якобы заблокировал обратную комбинацию – трансфер с поста главы региона на должность замминистра обороны.

Создание Национальной гвардии – это способ решить политическую «проблему Шойгу», устранить препятствие между банком военных должностей и военной силой и президентскими желаниями. Говоря другими словами, вновь созданная Нацгвардия – это армия президента в прямом смысле этого слова. Армия, которой можно пользоваться без посредников в виде министра обороны и в виде конституционных норм о применении ВС. Именно поэтому Нацгвардию возглавил телохранитель и адъютант президента Путина Виктор Золотов, получивший в конце прошлого года такое же, как у Шойгу, звание генерала армии. Золотов – человек, связанный с Путиным совершенно другими отношениями, это в каком-то смысле анти-Шойгу, противовес популярному и подчас слишком самостоятельному министру.

Subject of Emergency

Чрезвычайное положение внутри страны, с которым, если что, теперь будет иметь дело именно Нацгвардия и Золотов, чем-то похоже на военное положение, дело с которым имеют Минобороны и Шойгу, но за двумя исключениями. Даже во время войны управление вооруженными силами осуществляет министр, президент как Верховный главнокомандующий занимается только организацией режима военного положения. А вот руководство Нацгвардией будет осуществлять именно президент. Кроме того, в случае введения чрезвычайного положения у него и его гвардии будет не 48 часов полной свободы действий до получения одобрения Советом Федерации (как в случае с военным положением), а 72 часа – это лишние сутки, которые в наши непростые времена могут стать решающими.

Но и без введения чрезвычайного положения Нацгвардия кардинально меняет баланс сил между ведомствами со звездочками. До ее появления полицейские, то есть сыскные, оперативные функции были слиты с силовыми, охранными в широком смысле этого слова. Теперь они разделены: ФСБ, МВД и СК могут и должны вести оперативную работу, возбуждать уголовные дела и так далее, но больше не имеют своих «мускулов». ФСБ пока оставили Погранслужбу, но к спецподразделениям Внутренних войск ФСБ больше не имеет касательства, как не имеет к ним касательства и МВД. Смысл этого хода – появление новой аппаратной и юридической конструкции, в рамках которых главы ФСБ и МВД больше не могут и следить, и подавлять: их силовые возможности ушли к другому персонажу. Каждый большой оперативный кейс в момент, когда для его развития потребуется грубая сила – прикрытие, оперативная группировка и так далее, – будет выноситься на рассмотрение президента, который сам решит, можно ли чекистам или полицейским занять у него немного «силы» или нет.

Еще один сугубо аппаратный аспект реформы – сохранение неустойчивого баланса между собственно полицейскими или чекистами. С 2012 года с молчаливого согласия президента чекисты разных уровней понемногу проникали в систему МВД, вызывая определенное противодействие со стороны полицейских генералов. Логичным завершением этого процесса стало бы назначение на пост министра выходца из системы КГБ-ФСБ, к примеру, того же Виктора Золотова. Но это могло создать неприятную для Путина ситуацию, когда две спецслужбы если не де-юре, то де-факто слились бы в одну мегаспецслужбу с монополией на применение силы внутри страны. Это, конечно, был неприемлемый для Путина сценарий. Появление третьей силы в виде Нацгвардии, которая не может заниматься оперативно-розыскной деятельностью и не имеет своих составов в УК, но монопольно распоряжается «мускулом» двух других спецслужб, позволило решить эту проблему.

Последний, и важный пункт в списке причин появления нового силового субъекта – проблема, о которой в начале прошлого года первым заговорил Глеб Павловский: две самостийные и никому не подчиняющиеся армии внутри России. Одна – из сотрудников разномастных ЧОПов и охранных агентств, другая – почти 10 млн простых и непростых российских мужиков, имеющих на руках легальные стволы, по преимуществу в виде охотничьего оружия. В этом смысле передача Нацгвардии и функций лицензирования ЧОПов, и контроля за оборотом оружия в стране в целом – не случайность. Президент при посредничестве своей армии выходит на рынок негосударственного насилия в качестве главного контролера и арбитра.

Старый друг

У реформы силовиков есть и другие, не совсем системные, а скорее личные, человеческие причины. Одна из главных – проблемная фигура Виктора Иванова, бывшего главы ФСКН, патриарха чекистского клана в Кремле и одного из самых могущественных людей в стране. Во время первых двух сроков Путина Виктор Иванов работал в Кремле замглавы администрации и помощником президента, курируя несколько самых чувствительных вопросов: кадры, награды и назначения судей. Его, наряду с Игорем Сечиным, тогда считали серым кардиналом Кремля, ему приписывали организацию гладкого прохождения дела ЮКОСа через судебные инстанции и многие другие неприятные вещи. Супруга помощника Иванова в Кремле (а затем первого зама в ФСКН) Владимира Каланды, Лариса, при содействии Иванова стала главой государственного держателя акций «Газпрома» и «Роснефти» – компании «Роснефтегаз», и чуть было не стала главой углеводородного супермонстра в виде двух этих компаний, объединенных в одном юридическом лице.

В 2008 году, сразу после прихода в Кремль президента Дмитрия Медведева, Виктор Иванов возглавил ФСКН вместо попавшего в немилость Виктора Черкесова. В тот период с именем Иванова связывали не менее мрачные истории, например кампанию по сбору компромата на окружение молодого президента и либералов в правительстве. Функцию, которую исполнял Иванов в тот период, можно охарактеризовать так: он работал противовесом ФСБ, частично дублируя и подменяя эту спецслужбу в некоторых щекотливых вопросах. Параллельно Иванов активно развивал собственно антинаркотическое направление, помогая американским коллегам в борьбе с наркотрафиком из Афганистана и активно взаимодействуя, например, с лидерами некоторых латиноамериканских стран. Параллельно выстраивал какую-то свою систему союзников в том же Афганистане и Латинской Америке. Параллельно, через структуры подчиненного ему Государственного антинаркотического комитета, «подстраховывал» Национальный антитеррористический комитет, подчиненный ФСБ.

После возвращения Путина в Кремль полезный Виктор Иванов стал менее востребован. С началом кризиса разговоры о ликвидации его спецслужбы чиновники стали вести уже не вполголоса, а громко и внятно. Иванов – друг и в каком-то смысле старший товарищ президента Путина. Но держать под ним дорогую спецслужбу, функции которой так или иначе постоянно пересекаются или с функциями СВР, или с функциями ФСБ, или с функциями МВД, – дорого и неэффективно. Иванов может быть советником президента или замглавы администрации, как раньше, или даже секретарем Совбеза, но совершенно не обязательно при этом содержать ФСКН. Личная антипатия, которую испытывают к Иванову многие в команде Медведева, подогревала эти разговоры. В начале прошлого года вопрос о передаче функций ФСКН в МВД чуть было не довели до логического конца, но Иванов вывернулся в лучших традициях настоящих чекистов. Именно его сотрудники задержали обвиняемого в убийстве Немцова Заура Дадаева и передали его в руки следствия. Так Иванов выиграл себе еще год.

По слухам (строго говоря, все, что касается силовиков в России, следует давать под этой рубрикой), в последнее время Иванов ставил на новый проект, который позволил бы ему не потерять должность или даже получить новую. Проект вовлечения (в том или ином виде) России в процесс государственного строительства в Афганистане, где уже несколько лет работают оперативные группы сотрудников ФСКН. Речь шла о стратегической задаче – газопроводе из России и Туркменистана далее в Афганистан, Пакистан и Индию, который в усеченной версии был запущен в конце прошлого года под брендом ТАПИ. Понятно, что без сильного гаранта участок трубы, проходящий по Афганистану, всегда будет слабым звеном такого проекта. Россия могла бы стать таким гарантом. Но теперь уже, кажется, не станет.

Для 2016 года и актуальных планов Путина Иванов – слишком противоречивая фигура. Фигура, имеющая общее прошлое со многими еще более противоречивыми фигурами. Например, со своим уже бывшим замом по ФСКН Николаем Ауловым, имя которого в крайне неприятном для всех «питерских» контексте упомянул 10 дней назад отбывающий в Матросской Тишине наказание Владимир Барсуков (Кумарин). Ликвидация ФСКН ставит точку в этой долгой и очень запутанной биографии, сводя для Кремля к минимуму риски от спекуляций, которые последние несколько лет так или иначе преследуют Виктора Иванова. Характерно, что его отставка прошла по тому же сценарию, по которому прошло и назначение представителя нового поколения силовиков Дюмина. Тридцать первого марта, по некоторым данным, Иванов сначала имел личную встречу с премьером Медведевым, где и было озвучено решение о ликвидации ФСКН, затем был немедленно доставлен в Кремль, где все то же самое ему подтвердил президент Путин.

На долгие года

Восстановление баланса и реструктуризация активов – вот что такое нынешняя реформа силовиков, выражаясь языком бизнеса. Путин убирает токсичные и рискованные фигуры, меняет распределение силовых полномочий, перетягивая лично на себя ту их часть, которая будет иметь решающее значение в ближайшие два года. Что дальше? То же самое, только в гражданской сфере: административная реформа в правительстве и ведомствах без звездочек, новая экономическая повестка, выборы и «слепая зона»: поздняя осень этого года, когда, вероятно, и будут сделаны какие-то резкие политические шаги, если такой план действительно существует.

Не пытаясь угадать, что именно произойдет осенью, можно подняться над ситуацией и попробовать схватить ее смысл в чуть более широкой исторической перспективе. К власти и большим деньгам постепенно приходит второе поколение путинской элиты – условные дети, от Алексея Дюмина до Патрушева-младшего. При этом отцы заняты старыми долгами и расчисткой шкафов со скелетами, созданием системы личных гарантий и вопросами мира, ибо детям нельзя оставлять в наследство войну и хаос. Конечный пункт этого долгого и непростого процесса – процесса трансферта власти от одного поколения элиты другому – передача высшей власти в стране. Которая уже была успешно отрепетирована восемь лет назад, весной 2008 года.

Россия > Армия, полиция > carnegie.ru, 6 апреля 2016 > № 1714553 Константин Гаазе


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 июня 2015 > № 1410507 Константин Гаазе

Россия и санкции: и все-таки они работают

Константин Гаазе

Кремлю пора осознать, что даже замороженная война в Донбассе ему не по средствам

Так бывает, что некоторые новости, рассмотренные вместе, а не по отдельности, говорят о жизни больше и красноречивей любой самой навороченной аналитики. Просто ставишь новости рядом и видишь, что происходит на самом деле, не в головах чиновников, не в умах обывателей и просвещенной публики, а в самой жизни. С таких новостей началась эта неделя: Евросоюз официально продлил санкции против российской экономики, а российский Минфин предложил правительству отказаться от индексации пенсий и социальных выплат в ближайшие три года, сэкономив казне 2,5 трлн рублей.

Связь между этими новостями очевидна, хотя официальные лица будут ее опровергать до победного конца.

Санкции против России эффективны и хорошо работают, вот она эта связь, как ни трудно и как ни печально это признавать.

Уже год Кремль, говоря об экономических санкциях, введенных прошлым летом против России, твердит, что они не работают. Среди чиновников санкции теперь принято даже хвалить, приговаривая, что, дай бог, еще на пару лет их продлят. Смысл этих высказываний: нам вообще не больно, не надейтесь, санкции против «Роснефти» есть, а она чувствует себя отлично. Не дождетесь.

Но давайте разберемся. Санкции выдумал американский президент Вудро Вильсон в начале XX века. Говоря о санкциях как инструменте насилия создаваемой по его чертежам в тот момент Лиги наций, Вильсон настаивал, что они — санкции — это экономический эквивалент войны, война без крови, если угодно. Их смысл в том, что все население подпавшей под санкции страны страдает, при этом собственные войска не подвергаются риску. Санкции ЕС и США вводили ровно с этой целью, а не для того, чтобы пострадали отдельно «Роснефть», отдельно Сбербанк, отдельно ВТБ. Санкции, если говорить начистоту, вводили, чтобы пострадали все мы — граждане России. Чтобы нам — гражданам — стало неуютно, бедно, чтобы нам стало хуже, чем нам было до санкций.

Работает это очень просто, по простым законам, которые объяснялись уже десятки раз. Российские банки и компании не могут занимать на Западе. Банки и компании у нас, в основном, государственные. А те, которые не государственные, как у Геннадия Тимченко и Аркадия Ротенберга, без государства все равно жить не могут. Получается, что это не отдельные компании и лица не могут занимать, а государство от их имени не может. И поэтому оно будет вынуждено оплачивать нужды этих банков и компаний из других источников. Потому что без банков и компаний, пусть даже таких, не будет экономического роста.

Но денег всегда какое-то конечное количество, поэтому если в одном месте становится больше, то в другом — меньше, учитывая, что источник у этих денег один — бюджет или резервы.

А если денег не хватает, то их не хватает не в одном кармане костюма, а у хозяина костюма в целом.

Из зазеркалья можно утверждать, что не санкции, а только кризис и падение цен на нефть заставляют правительство делать жизнь пенсионеров хуже. А санкции, мол, тут ни при чем. Санкции, мол, даже «Роснефти» не очень вредят. Но в реальности понятно, что деньги, которые раньше можно было дать из резервов на пенсии, теперь пойдут из резервов на «Роснефть» или ВТБ, или Россельхозбанк, которые не могут прокормиться, как раньше, займами за рубежом. А пенсии останутся из-за этого неиндексированными.

Есть и более сложные экономические связи, но все они в общем именно про это. Запад сделал так, что у России стало меньше денег. Ее власти теперь вынуждены крутиться, бегать с мешком на ногах, придумывать что-то. Финтить, нарезать семь шапок из одной. Но делать это до бесконечности нельзя. Неповоротливая, большая, но слабая экономика, не может жить без притока денег из-за границы, а его не будет, пока на Украине не воцарится мир.

При этом чем дольше не будет этих денег, тем хуже будет нам с вами в первую очередь, а не «Роснефти» и Сбербанку. Эти компании будут держать на плаву до последнего, такова логика чиновников. А пенсионеры, средний класс, который сегодня правительство готово задавить новыми сборами и налогами, за это заплатят. Потому что Запад финансировать эти компании не хочет, пока не кончится война, а других денег, чтобы они не утонули, у правительства нет, повторю это еще раз.

Введя санкции, Запад объявил нам виртуальную бескровную войну, которую можно прекратить, прекратив войну настоящую, кровавую, которая по-прежнему идет на Украине. Пока Москва слала сигналы о готовности хотя бы начать это делать, например, весной, когда на фронтах ДНР и ЛНР было затишье, на Западе шли разговоры об отмене санкций. Когда в конце мая — начале июня сигналы сменились на противоположные и ополченцы снова пошли в бой, санкции тут же продлили. И теперь мы просто пожинаем плоды их продления. То есть живем все хуже и беднее, строго по плану авторов этих санкций. Без индексаций и с новыми налогами, вроде медицинского сбора с самозанятых, которые налогами, правда, чиновники не называют.

Глядя на цифры бюджетной экономии от неиндексированных пенсий и на слезные мольбы банков и компаний, претендующих на сэкономленное, чтобы не протянуть ноги, Кремлю пора понять и принять простую мысль. Санкции работают. А поняв это, понять и другую простую мысль.

Никто в России не заинтересован сегодня в том, чтобы санкции отменили, больше, чем сам Кремль.

Только отмена санкций позволит свести несводимые сегодня концы с концами, распутать нераспутываемые бюджетные узлы и решить нерешаемые вопросы, вроде проблемы пенсионных накоплений и пенсионного возраста. Если санкции будут работать и в 2016 году, выражение «социальные обязательства», которым власть прикрывалась от всех внутриполитических вызовов, станет выглядеть как издевательство и провокация против самой власти.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 июня 2015 > № 1410507 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 14 мая 2015 > № 1382733 Константин Гаазе

Putin as usual, или Три причины потепления

Константин Гаазе

журналист

Гипотеза о превращении Владимира Путин в кровожадного идеалиста пока не подтверждается

Серия домашних встреч Владимира Путина с западными лидерами и общее смягчение тона российской власти, наметившееся в последние дни, кажется, выстраиваются в некую новую — умиротворительную, если так можно сказать, — политическую линию. Заморозив войну на Донбассе и добившись рекордной популярности внутри страны, Путин больше никого не пугает ядерным оружием, охотно демонстрирует миролюбие и готовность к диалогу. У президента есть несколько существенных причин для постепенной смены курса. Экономика, внутренняя политика и глобальные амбиции Кремля требуют денег, времени, пространства для маневра и развязанных рук.

Но сегодня у России ничего этого нет.

Западные рынки капитала закрыты. Резервы закончатся накануне выборов в Госдуму в конце 2016 года. Военная риторика загнала Кремль в угол: декларируемые антизападничество и антилиберализм мешают Кремлю править страной, заключать сделки с разными сословиями, сдерживать рвущиеся к казенным миллиардам группы внутри власти, интриговать. Сотрудничество с западными странами сошло на нет, активная «геополитика» без такого сотрудничества невозможна, а Путин очень хочет заниматься мировыми проблемами. Выходит так, что желания и страхи буквально вынуждают президента сменить гнев на милость.

Самая важная причина нового курса — это, конечно, деньги, вернее, их отсутствие.

У чиновников нынче популярен странный термин — «раскованная бюджетная политика». Эту самую «раскованную» политику очень хочется снова вести, то есть раздавать деньги направо и налево, но средств для этого нет. Каждая государственная копейка, в том числе и резервы ЦБ, расписаны на разные (экстренные, прежде всего) нужды. Скоро копейки кончатся. Чтобы этого не произошло, часть казенных денег нужно заменить какими-то другими деньгами. Речь в данном случае идет не только и не столько о санкциях против российских госбанков и компаний. Их как раз пока целиком не отменят, хотя определенные послабления от ЕС Россия может получить в качестве поощрения за хорошее поведение. Речь идет о сигналах, которые власти ЕС и Швейцарии могут послать своему бизнесу, который от греха заморозил всякое сотрудничество с Россией.

В нашей стране есть множество компаний, которые не подпали под санкции, но не могут занять в Европе ни копейки из-за позиции тамошних банкиров. Сейчас их фактически рефинансирует Банк России через программу помощи банкам на триллион рублей. Но денег все равно не хватает. Если бы те, кто не подпал под санкции, но нуждается в деньгах, могли эти деньги получить за рубежом, что не запрещено властями ЕС, но невозможно из-за общей атмосферы, Кремлю было бы намного легче жить. Например, получи Альфа-банк возможность, как раньше, занимать в Европе, он не был бы так агрессивен по отношению к должникам, в том числе, Уралвагонзаводу, был бы более «раскован». И визит канцлера Германии, и встреча президента Путина с госсекретарем США Джоном Керри служат именно этой цели — высвободить бюджетные средства и одновременно «расковать» часть российского бизнеса, дать ему возможность дышать если не полной грудью, то хотя бы вполсилы.

Другой повод для потепления — внутренняя политика.

Система власти в России — это система сдержек и противовесов разных группировок, поддерживаемая и обновляемая лично президентом. Из-за войны, пропагандистского угара, антизападной риторики, которая стала превращаться в самодовлеющую идеологию, ситуация в стране начала выходить из-под контроля Путина. ФСБ поймала многодетную шпионку, напротив Кремля был убит оппозиционный политик, местные культурные скандалы начали выплескиваться на федеральный уровень, хотя раньше губернаторы вполне справлялись с историями вроде «Тангейзера» своими силами. Чтобы вертикаль работала как раньше, а не бунтовала и не занималась самопожиранием, Путин решил с ней помириться: никого из своих не преследовать и не изгонять за неправильные взгляды на экономику и право. Отказавшись от нападок на пятую колонну, президент как бы возвращает себе свободу рук во внутренней политике: и Сечин хороший, и Рогозин прав, и Кудрин — большой молодец.

Внутриполитическое измерение нового курса пока не так заметно, но определенные сигналы, как и во внешней политике, есть. В апреле Следственный комитет закрыл третье дело ЮКОСа, дело против либеральных экономистов и юристов, один из которых — Сергей Гуриев — два года назад уехал из России, опасаясь уголовного преследования. После праздников статусный либерал — ректор ВШЭ Ярослав Кузьминов — был назначен председательствовать в столичное отделение Народного фронта. Налицо попытка успокоить хотя бы системных либералов, тех, кто признал присоединение Крыма, но все равно мог стать жертвой кампании против пятой колонны.

Миролюбие Кремля видно и на региональном фронте. Переназначен кемеровский руководитель Аман Тулеев, которого Кремль в начале года собирался снимать. Краснодарский губернатор Ткачев ушел на повышение, а не в отставку. За ним еще несколько губернаторов получили поддержку Путина и благословение идти на выборы. После ареста сахалинского губернатора Хорошавина многие чиновники стали говорить, что нас ждет «сериал» — несколько арестов региональных руководителей, которые покажут, что Кремль взялся-таки за коррупцию. Но, кажется, Путин решил не воевать с региональными лидерами, а договариваться с ними, наплевав на всякие рассуждения про «пять сроков» и коррупцию.

Свобода рук нужна Путину не только внутри страны, где может пригодиться и Хирург, и либеральный ректор ВШЭ, но и на мировой арене. Путин привык чувствовать себя глобальным игроком, кроме того, внешнеполитические события важны для его позиций и популярности внутри страны. Изоляционистский курс становится слишком обременительным для него. Чтобы участвовать в разрешении международных конфликтов, как, например, в Сирии, защищать своих союзников на мировой арене и не гоняться за желающими посетить парад Победы в Москве, изоляционизма маловато. Нужно разговаривать с США, обсуждать что-то с ЕС, иметь работающие форматы ежедневного взаимодействия с Западом, то есть вылезти из берлоги, грубо говоря, и начать диалог. Именно этим Путин и занимался на встрече с Керри, характерно, как истово потом Кремль подчеркивал, что говорили не только про Украину, но и «по всем ключевым вопросам современной международной повестки дня».

В середине апреля мы предположили, что Путин оставит Россию в международной изоляции и развяжет войну против внутренних врагов (воров и предателей), продлив таким образом чрезвычайный полувоенный режим управления страной до выборов 2016 года. В основе гипотезы про войну лежало предположение, что Путин изменился из-за Крыма, превратился в какого-то нового Путина — кровожадного, патриотичного идеалиста. Но эта гипотеза не подтверждается. Путин не изменился и по-прежнему предпочитает войне сделки: с Западом, либералами, губернаторами, силовиками и так далее. И это, в целом, хорошая новость.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 14 мая 2015 > № 1382733 Константин Гаазе


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter