Всего новостей: 2321896, выбрано 3 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Гельман Марат в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Гельман Марат в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 28 ноября 2017 > № 2403788 Марат Гельман

Почему Россия порождает и уничтожает радикальное искусство

Марат Гельман, CNN, США

Художники всегда занимали в российском обществе особое место. Мой отец, драматург Александр Гельман, был хорошо известен в 1970-е годы, а Михаил Горбачев когда-то произнес в его адрес хвалебные слова, назвав отцом перестройки, движения за реформу КПСС. В то время театр менял представления целого поколения.

В период гласности («открытости») в середине 1980-х годов ограничения в отношении запрещенных книг были ослаблены. Эта ставшая доступной новая литература позволила людям давать оценку обществу, используя те способы и формы, которые до этого подавлялись коммунистической пропагандой.

Возвращение великого писателя Александра Солженицына из эмиграции в 1994 году стало символом новой эпохи. Но к этому времени ту функцию, которую раньше выполняли театр и литература, взяла на себя рок-музыка. Путь в новый открытый мир проложило творчество таких рок-групп, как «Машина времени», («Аквариум») Бориса Гребенщикова и «ДДТ». Вся страна знала слова песни, написанные солистом группы «Кино» Виктором Цоем: «Перемен требуют наши сердца».

Сейчас в России современное искусство является катализатором общественных дебатов, а провокационные выступления оказались наиболее эффективным средством влияния на общественное мнение. Художники держат руку на пульсе и внимательно следят за стремительными изменениями, происходящими в российском обществе.

Новая диверсия

До 2012 года многие из нас считали, что после краха коммунизма Россия будет развиваться как демократическая страна. Власти поддерживали — на словах — европейские ценности, но после переизбрания Путина в 2012 году российская неразвитая демократия превратилась в типичную автократию.

Российское государство перестало притворяться западным, чиновники больше не пытались скрывать те богатства, которые они накопили в результате коррупции, а средства массовой информации все чаще стали воспринимать как инструмент государственной пропаганды. Суды стали не судебными органами, а карательными, при этом политическое несогласие стали рассматривать как преступление.

В этих условиях даже самых политически активных представителей российского общества охватило уныние и безразличие. В конце концов, как это часто можно услышать в России, «сделать мы ничего не можем».

Всего за две недели до переизбрания Путина группа Pussy Riot выступила со своей пронзительной молитвой «Богородица, Путина прогони!». После того, как эта панк-молитва прозвучала в крупнейшем московском соборе, православном храме Христа Спасителя, новость об этом необычном протесте разлетелась повсюду, и видеоролик, выложенный в интернете, посмотрели миллионы людей. Когда группа была впоследствии арестована по обвинению в хулиганстве, началась эпическая сага с почти ежедневными сюжетами: «Pussy Riot против Путина».

Группа Pussy Riot оказалась антипутинской во всем. Он — мужчина, а ее участницы — женщины. Он старый, а они молодые; он «серый», а они яркие. Он богат, а у них ничего нет. Он сидит в Кремле, а они — в тюрьме.

Суд над Pussy Riot и приговор к тюремному заключению двух ее участниц привлекли внимание всего мира к кажущейся необъективной российской судебной системе. А то, как обошлись с участницами группы, показывает, какая судьба выпадает на долю многих политических заключенных: Международная правозащитная организация Amnesty International назвала решение суда «тяжелым ударом по свободе в России».

Потом появился Петр Павленский. В отличие от открытого и резкого протеста Pussy Riot он демонстрировал силу слабых. Власти ничего не могли у него отнять, потому что ему было нечего терять.

Его акции, имеющие отношение к политике, зачастую являются проявлениями членовредительства. Он зашивал себе рот («Шов», 2012) и обматывался колючей проволокой («Туша», 2013). Он отрезал себе мочку уха «Отделение», 2014) и прибивал свою мошонку к брусчатке на Красной площади («Фиксация», 2013).

Хотя его неоднократно арестовывали и подвергали психиатрической экспертизе, власти вряд ли могут сделать с ним что-нибудь еще. В конце концов, чем тюрьма может грозить человеку, который совершает над собой такое насилие?

С помощью Павленского общество увидело, как один человек может противостоять государственной машине насилия. В свою очередь появилась надежда, что такие люди, как он, помогут стране открыть новую главу своей истории и выйти из сегодняшнего застоя.

Художественное пробуждение

В результате того, что Россия докатилась до авторитаризма, началось закручивание гаек. Преследовать начали за все — от поддержки гомосексуализма и оскорбления чувств православных до критики властей.

В 2013 году, когда я был директором Пермского музея современного искусства, мы выставили у себя работы сибирского художника Василия Слонова Welcome! Sochi 2014 («Добро пожаловать! Сочи 2014»). В них автор высмеивал зимние Олимпийские игры 2014 года. Власти выставку закрыли, а меня уволили из музея. Два года спустя мою галерею выселили из московского Центра современного искусства после проведения выставки по сбору средств для политзаключенных, протестовавших против переизбрания Путина в 2012 году.

Но в результате сопротивления таким ограничениям появилась еще одна важная художественная стратегия. Сибирский художник Дамир Муратов, используя язык искусства, выражает протест против централизации власти. Он создал сепаратистское сибирское государство из своего собственного дома (который он называет Беднотауном), в котором имеются многие отличительные черты реальной страны: герб, флаг, почтовая марка и валюта. Как-то раз, когда меня допрашивали в полицейском участке, я видел там фотографии работ Муратова, но пока ему удается избежать ареста и тюремного заключения — скорее всего, потому, что его сепаратистские настроения ограничиваются искусством.

Сегодняшняя российская власть — подобно большевикам после Октябрьской революции 100 лет назад — пытается заставить искусство служить государству и продвигать идеологию правительства. Однако этому делу охотно служат только самые несостоятельные в профессиональном отношении художники.

Художественное сообщество в целом редко сходится во мнении с государством. Возможно, этот конфликт не всегда принимает крайние формы, но он существует благодаря прописной истине: художники всегда будут стремиться быть открытыми для мира, смотреть в будущее и видеть в нем свое место. Путинская власть в отличие от этого характеризуется изоляционистской риторикой и русским национализмом, обращением к прошлому в поисках былой славы.

Возможно, из-за этого у русского народа растет чувство отчуждения. В художественном сообществе более отчетливо, чем где бы то ни было, можно заметить появление признаков новой России.

Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 28 ноября 2017 > № 2403788 Марат Гельман


Украина. Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 24 июля 2017 > № 2254446 Марат Гельман

Марат Гельман: Запрос на русскую культуру в Украине все еще существует по одной причине

Светлана Шереметьева, Сергей Харченко, Апостроф, Украина

Российский политтехнолог, галерист и арт-менеджер МАРАТ ГЕЛЬМАН приехал в Киев, чтобы помочь отобрать картины украинских художников для коллекции Национального центра искусства и культуры Жоржа Помпиду в Париже. Во второй части интервью «Апострофу» он рассказал, почему культурная ситуация в Украине благоприятней, чем в России, почему война — это плохо для искусства и как россияне справляются с «неловкостью», с которой вынуждены жить.

Апостроф: С чем связан ваш визит в Киев? Встречи с единомышленниками, запуск новых проектов, поиск новых имен в украинском искусстве?

Марат Гельман: В феврале этого года я подарил Центру Помпиду шесть работ из своей коллекции. В разговоре с директором музея мы обнаружили, что у них практически нет в коллекции украинских художников, а главное — нет информации о них. То есть у них в коллекции есть Борис Михайлов и Юрий Лейдерман, но эти два художника шли у них по линии русских художников.

Так или иначе, сегодня Центр Помпиду — это одна из двух самых главных институций в Европе, это не французский музей, это европейский музей, такое себе министерство культуры Европы. Я предложил исправить ситуацию и познакомил их с Зенко Афтаназивым (коллекционер, основатель фонда Zenko Foundation, который продвигает современное украинское искусство, — «Апостроф»), культурным фондом Украины, который в основном работает на Западе.

И вот сейчас (разговор состоялся в первой половине июля, — «Апостроф») совместно с Николя Люччи-Гутниковым, одним из ведущих кураторов Помпиду, я приехал сюда. Мы ходим, смотрим мастерские, институции. На днях была большая встреча с украинскими коллекционерами, потому что для музея важно иметь не те работы, которые сегодня делаются, а более ранние, которые уже находятся не у художников, а в частных коллекциях. Собираем килограммы каталогов для того, чтобы изучать это все дело. И я надеюсь, что с осени начнется эта программа, которая для украинского искусства может оказаться крайне важной. Попадая в Центр Помпиду, художники сразу попадают в международный оборот — тысячи кураторов со всего мира, имея какие-то разные свои идеи, формируют выставки очень часто из запасников крупных музеев. Если вы были в Париже и посещали библиотеку Центра Помпиду, вы поймете, почему это своеобразный вокзал, куда приезжают кураторы со всего мира. Переоценить это нельзя. Я пообещал, если этот процесс пойдет, то я подарю тоже свои коллекции, ранние какие-то работы.

— Как вы в целом оцениваете культурный запрос украинского общества сейчас? Особенно в таких непростых социально-экономических условиях.

— Смотря с чем сравнивать. Если сравнивать с русской ситуацией, то, конечно, хорошо то, что не мешают. В России на пространстве культуры реально идут военные действия, власть воюет с людьми культуры. Не стесняется, открыто говорит и демонстрирует, что у нас идет война, и что мы хотим поменять людям мозги, мы хотим, чтобы к штыку приравняли перо, мы хотим, чтобы везде были лояльные люди. Даже если художник занимается каким-то совсем академическим направлением, как классическая музыка, но проявляет нелояльность к власти, то значит, он в стане врага. В этом смысле в Украине, конечно, лучше. Но пока что это единственное, в чем лучше.

Понятно, что поскольку здесь продолжается война, то востребована патриотическая направляющая, а она, как известно, обычно на пользу искусству не идет. Мы можем разделять эти ценности или нет, но упрощение смыслов в искусстве — не есть хорошо. Искусство — это усложнение ситуации, а война — это упрощение. Упрощаются смыслы: друг — враг, хорошо — плохо. Вот я вчера устроил такой маленький вечер с Сашей Кабановым, моим любимым поэтом, который живет здесь, в Киеве. У него такая прекрасная поэзия… В последнюю очередь должен идти разговор о его политической позиции, потому что он представляет, с моей точки зрения, реальную культурную ценность. Но он сегодня сталкивается с упрощенным взглядом на его творчество.

В целом моя гипотеза заключается в том, что избавиться от этого в Киеве нельзя, потому что Киев воюет и поэтому не может по-другому реагировать на культуру. Поэтому очень важно то, что происходит во Львове. Хотелось бы, чтобы стало важным то, что происходит в Харькове, в Одессе, то есть в других городах, в которых нет такой украинской тематики. Они должны взять на себя роль такого общеевропейского культурного проекта.

Вчера с Николя мы слушали очень много людей, выступали художники, коллекционеры, кураторы. И он мне говорит: «Слушай, а почему они так часто говорят „украинские художники"?» Во Франции это было бы невозможно. У художника есть имя, фамилия, город, где он живет. Но никто не говорит «французский художник», потому что, черт его знает, он французский или не французский, может, он из Палестины 20 лет тому назад приехал. Там не акцентируется национальная принадлежность. Есть принадлежность к месту, к контексту. Город — контекст. Когда художник говорит, что он из Берлина, то понятно, в каком художественном контексте он живет. Он встречается с какими-то критиками, с какими-то коллегами, выставляется в каких-то городах. Когда он говорит, что он — немец, это вызывает некое подозрение.

— А вы не согласитесь, что для украинцев идентификация через нацию была всегда первостепенной? И до военных событий.

— Я просто хочу сказать, что в Киеве, видимо, этого не избежать. Но идентификация через нацию выглядит странно для Европы.

Есть люди, которые считают, что процессы должны иметь последовательность: сначала выиграем войну — а потом займемся культурой. Дело в том, что сначала выиграем войну, потом поднимем экономику, потом построим дороги и так далее… Когда так люди говорят, я привожу в пример эпоху Возрождения. Вы думаете, что в эпоху Возрождения были все сыты? Не было ни одной эпохи в истории человечества, когда все были сыты, чтобы кто-то сказал: «Теперь, когда мы накормили народ, давайте займемся культурой». Мы хотим, чтобы все процессы шли параллельно. И если мы хотим, чтобы процессы шли параллельно, и при этом понимаем, что мы имеем то, что имеем, то нужно идти по линии децентрализации.

— Что значит линия децентрализации для Украины в культурной сфере?

— Линия децентрализации для такой страны, как Украина, — это законодательство, то есть нужно менять законодательство в культурной части. Кроме того, нужны так называемые кейсы открытости. Нужно в проекты впускать Европу, чтобы она эти стандарты сделала естественными. Это не просто так. Условно говоря, должен быть создан некий механизм, какие-то проекты, задачи, в связи с которыми они будут приезжать сюда. Это крайне важно и хорошо тем, что вне основной политики. Понятно, что здесь, пока будут воровать деньги или пока будут убивать людей, сложно говорить о чем-то другом. Но здесь можно сделать еще какую-то важную работу.

— Какие украинские художники вас особенно впечатлили в последнее время?

— С одной стороны, я многих очень хорошо знаю, и если сейчас кого-то забуду, то потом обиды начнутся. А с другой стороны, какую-то молодежь я еще не видел, еще знакомимся. В целом такое ощущение, что 90-е годы — самое значительное явление. Но в то же время уже дети тех художников, которые были в 90-е, тоже проявляют себя. Это интересно. В целом ситуация, может быть, не очень хорошая в количественном смысле, потому что сегодня в Европе художник — более массовая профессия, чем в Украине. Но тут школа дает о себе знать. Отсутствие массовой профессии художника всегда связано с экономикой.

— А если сравнивать с Россией?

— В России этого запроса еще меньше. Дело в том, что постиндустриальная экономика порождает профессию художника как более массовую. Например, так называемый бизнес по обслуживанию свободного времени. В мире сейчас люди работают в три раза меньше, чем 50 лет тому назад. Это означает, что огромное количество свободного времени на что-то тратится. И города превратились в такой бизнес по обслуживанию свободного времени. Две тысячи лет назад город был безопасным местом, где ты за крепостными стенами прятался от врага, позже город стал торговой площадью, где ты менялся товарами, потом город был местом, где ты ищешь работу, а сейчас город стал местом, где ты тратишь свое свободное время. Например, лондонская семья 17% своего бюджета тратит на вот это самое свободное время — музыка, посещение музеев и так далее. Не только на искусство, а на развлечения в целом, но искусство — важная часть этого бизнеса. Поэтому там, где постиндустриальная экономика развивается, доминирует над индустриальной, фигура художника становится значительней и художников становится больше.

Европа сегодня, может, еще не стала, но я уверен, что скоро станет территорией искусства в разных проявлениях. Везде будет искусство, в частности в бизнесе, будет другой тип бизнеса строиться. В общем, грядут большие изменения в связи с этим.

— Вы говорите, что Европа станет территорией искусства в целом, а какова роль США в этом процессе?

— Будущее наступает не одновременно. Мы понимаем, что когда буржуазная революция происходила во Франции, Италия еще долго находилась в феодальных отношениях. И так везде. Я думаю, что постиндустриальный мир все-таки первоначально будет наступать даже не в Европе в целом, а вот в странах комфортного климата — Средиземноморье или Австралия.

То место, которое в индустриальном мире занимала, например, конкуренция корпораций, в постиндустриальном будет занимать конкуренция территорий. Если в 20 веке мы наблюдали за конкуренцией Coca-Cola и Pepsi-Cola, то в 21 веке конкуренция будет между Киевом и Прагой, между Берлином и Парижем, например. Это будет главная конкуренция, конкурировать будут за место, где человек сейчас живет. Работать он может где угодно, соответственно, он выбирает место, где ему лучше тратить свое свободное время. И вот эта конкуренция будет основным сюжетом на ближайшее время. И художник в широком смысле слова играет очень важную роль в этой конкуренции. Точно такую же, какую ученый играл в индустриальном мире.

Сейчас идет переход от универсальных вещей к уникальным. Вот корпорации борются за универсальное. Если Apple создала удобный механизм, то любой, кто хочет создать такой же гаджет, вступает с ней в конкуренцию. И если он делает хуже, он проигрывает, он не нужен, победитель получает все. Ситуация искусства — ситуация уникальная. Если какой-то роман какого-то писателя, например, «Гарри Поттер», стал популярным, то это, наоборот, расширяет пространство для следующих писателей, которые пишут в этом жанре. Это вообще другой рынок, в котором есть место для уникального. Если в 20 веке миллиардерами становятся компании, которые производят кинокамеры, то в 21 веке миллиардерами становятся режиссеры, которые на эти кинокамеры снимают фильмы. Кинокамеры дешевеют, на них почти ничего не заработаешь. Зато если ты сделаешь продукт, и его просмотрят миллиарды, то это совсем другое дело. В этом разница и получается, что в производстве кинокамеры главной фигурой является ученый, а в производстве кино — художник.

— Вы уже сказали о доминирующей роли государства во всех сферах в России. Как это все-таки влияет на культурную жизнь? Есть плохие примеры этого процесса, а есть и хорошие, как кино Звягинцева, например.

— Если в советское время культурная жизнь продолжалась, если Пастернак мог работать во времена Сталина, то, естественно, и сейчас будет продолжаться. Другое дело, что нельзя назвать этот процесс успешным, потому что мы знаем тех, кто выстоял, но не знаем тех, кто не выстоял. Причем не выстоял — и в смысле исчез, и в том смысле, что стал официальным государственным последователем.

В целом я так вижу проблему. Человек выбирает свой жизненный путь. Вот студенты офицерского училища видят себя мужественными людьми, которые сопротивляются. А студенты музучилища изучают искусство, от них мужество не требуется. И вот вдруг появляется некая новая ситуация, которая от людей искусства требует мужества. А от них требовать нельзя, они не собирались быть мужественными. Получается, что главная проблема — конформизм. Никого здесь нельзя обвинять, потому что они хотели себе другой жизни. Но в целом, я считаю, ситуация плохая именно в этом. Все отравлено этим ядом конформизма. Люди, которые вынуждены работать в Третьяковке и в подобных институциях, каждый день сталкиваются с неловкостью того, что они сотрудничают с государством, которое… — и дальше через запятую.

Здесь в Киеве есть Мария Куликовская, которая во время «Манифесты» (биеннале современного искусства в России, — «Апостроф»), которая была в Эрмитаже в Петербурге, замоталась в украинский флаг и легла на ступеньках. Это был очень важный жест, потому что все люди, которые приехали в Питер на «Манифесту», чувствовали себя чуть-чуть неловко. Понятно, пропустить «Манифесту» нельзя, это очень важный момент для того, чтобы познакомиться или встретиться со старыми знакомыми, предложить свои проекты, культурная жизнь мировая живет через такие встречи. И вот эта девочка усилила эту неловкость, легла, чтобы, не дай Бог, не забыли. Мне кажется, что это очень важно. В принципе, все люди, которых мы любим и ценим, которые продолжают работать в России, чувствуют себя неловко. И этот яд конформизма присущ.

Но, с другой стороны, мне понятно стало, что Москва — это сильнейший город, сильнее, чем Россия вообще. В ней есть какая-то своя культурная составляющая, и не важно — Путин или Шмутин. Это такая клубная культура что ли, которая не зависит от государства. И сломать это не удалось, несмотря на все попытки государства. И сегодня, я бы так сказал, на фоне отравленной русской культуры существуют живые организмы, как питерская культура, московская культура, другие городские культуры. А что касается крупных музеев — да, у них есть политическая задача — преодолеть изоляцию. Причем эту политическую задачу ставят со всех сторон. Например, министр Франции может сказать: «Слушайте, мы тут ссоримся с Россией, но мы ж не хотим, чтобы все порвалось, поэтому вы тут, пожалуйста, вась-вась». Крупные институции с высокой репутацией сейчас выполняют политический заказ, чтобы показать, что изоляции не существует.

— Насколько эффективно этот механизм работает?

— Сравнительно эффективно. Дело в том, что если взять разные сферы жизни в России — экономика, политика, право — то окажется, что русское искусство — самая интегрированная часть в мировой контекст. В гуманитарной сфере нет понятия отставания, в отличие от технологической. Это в технологической можно сказать: «Вот, российское самолетостроение отстало на 30 лет. Чего с ними сотрудничать? Пусть они, воруя наши чертежи, делают свои и называют это импортозамещением, это их дело». А в гуманитарной сфере вообще нет понятия отставания. Всякий человек, который занялся искусством, начинает с нуля и владеет всем гуманитарным знанием, где бы и в какое время оно ни родилось. В этом смысле у нас нет отставания. Хотя мы внутри своего круга все время жалуемся, что мы плохо интегрированы, что мы не являемся частью европейского искусства, что нас не знают. Но при этом всем мы лучше интегрированы, чем любая другая сфера постсоветской жизни.

— Другой момент интеграции искусства. Сейчас у нас все чаще запрещают въезд артистам, которые выступают в Крыму. Как это дальше будет развиваться?

— Я считаю, что вообще вам интересоваться тем, что будет делать Россия, не нужно. Важно понять, как вы будете заполнять эту пустующую нишу. Я уверен, что запрос на русскую культуру существует только потому, что есть некий вакуум. Культурный обмен и культура — это почти тождество. В мире нет ни одного крупнейшего города, который бы жил в собственных культурных силах. Ни Лондон, ни Берлин никогда не будут интересными городами только за счет художников и музыкантов, родившихся в Лондоне и Берлине. Нужен культурный обмен. Другой вопрос, что культурный обмен — это такая энергозатратная штука, и нужно понять, откуда брать эту энергию. Или нужны какие-то изящные, красивые технологии, которые позволяют делать это без денег. Например, Сараево — это деревня с сельским руководством. Но там было два человека — директор местного музейчика и еще один бизнесмен, которые сумели сделать так, что ведущие художники туда приезжают и еще и дарят свои произведения. У вас нет денег — но у вас есть что-то свое, вы новые. Нужно сделать так, чтобы заполнялся вакуум.

Я сейчас работаю в Черногории. В культурном смысле Черногория долгое время была провинцией Сербии. Детей отправляли туда учиться, художники-музыканты делали карьеру в Белграде. Марина Абрамович (мастер перформанса, — «Апостроф») — черногорка, но прожила всю жизнь в Белграде. Им нужна какая-то технология выхода из этой ситуации, они уже отдельная страна, они не могут быть под таким сильным влиянием соседа. У Черногории энергии недостаточно для того, чтобы самостоятельно какую-то культурную политику вести, поэтому стратегия такова, что мы — провинция многих городов. Белград? О'кей, мы провинция Белграда. Берлин? Берлина. Вена? Вены. Москва? Москвы. Это не вариант, конечно, для Украины, потому что Черногория крохотная. А для Украины тоже нужно продумывать какие-то стратегии, чем заполнять этот вакуум.

— А вы не считаете, что тот же запрет на въезд российским музыкантам уже помог украинской культуре переориентировать на европейский продукт?

— Тут я не могу вам cказать точно. Вот, например, «ДахаБраха». Очень люблю их. Один продюсер из Нью-Йорка, который хорошо их знает, не знал, что они из Украины. Они вне границ уже.

— Отравленная атмосфера в России много кого вынудила уехать?

— С одной стороны, мало кого, а с другой стороны — существенно. Володя Сорокин уже зовет в Берлин, он там уже окончательно осел. Главный писатель. Понятно, что тысячи писателей остались, а один уехал. Конечно, мало. Дело в том, что мы же все-таки продукты этой советской системы, и этот инфантилизм нам присущ. Страх потерять в виде государства или в виде родной страны, в виде языка какую-то мощную поддержку очень велик. Для обычного человека — велик, а для человека культуры — реально страшно. Русское искусство и литература — центричны. И, к сожалению, этот конформизм стал для меня неожиданностью. Я, честно говоря, не думал, что так будет. Я думал, что вообще власть обломается всех строить, потому что яркие интересные люди получили в 90-е годы прививку независимости. Но этого не случилось.

— А почему?

— Мы можем много рассуждать. Знаете, я обычно так говорю: «Давайте сейчас поговорим, почему в 1933 году у немцев так с Гитлером произошло». Это вопрос не к культурологу, а к психологу, понимаете. Это же касается целой страны, что происходит с людьми. Это медицинская проблема, с моей точки зрения.

Вот эта неловкость, ты живешь в неловкости год, ты живешь в неловкости два года, а потом ты пытаешься сделать эту ситуацию ловкой. А вот у них это получилось. В том-то и дело. Я недавно приезжал, я выступал на Geek Picnic (научно-популярный фестиваль, посвященный современным технологиям, науке и творчеству, — «Апостроф»), такая интересная айтишная молодежная аудитория. Параллельно наблюдал за людьми, так они уже не видят, многие уже как-то устроились по-другому. Я для них сейчас — как Мария Куликовская, которая лежит на ступеньках. Я для них — напоминание о том, что они в неловкой ситуации находятся. Значит, меня можно просто обойти.

— Ваша работа в Черногории меняет культурный окрас, который там есть?

— Когда ты находишься в России или в Украине, ты работаешь в России или в Украине. Когда ты находишься в Черногории, ты работаешь в Европе. У нас европейский культурный центр, который находится в городе Котор в Черногории. Соответственно, я делаю выставки в Вене, в Лондоне и так далее. Естественно, черногорская культурная составляющая присутствует больше, чем, например, сербская или хорватская, но именно потому, что она рядом. Но у меня не черногорский культурный центр, у меня европейский культурный центр, в котором черногорцев — четверть. И это правильно. И, более того, с черногорцами я стал работать только на второй год.

Если вы хотите создать международную институцию, то ошибка — взять национальную институцию и просто вкрапливать в нее, интегрировать международную. Наоборот — нужно взять интернациональную и сделать какие-то чуть-чуть более комфортные условия для местных.

— А украинцев много в центре?

— Да. Недавно вот появилась новая звездочка маленькая в Черногории, она переехала с мужем пять лет назад, очень талантливая художница — Виктория Кривинец. И вот мы сделали уже ее выставку большую.

Потом мы работали с харьковским фондом Фельдмана, который учредил художественную премию, и в качестве приза была стажировка в нашей резиденции для трех художников. Юра Соломко сделал нам проект, Саша Макарская, Игорь Гусев, у него международная карьера началась фактически с Черногории. Это же Европа. Сделали открытие Гусеву — приехал галерист из Вены, приехал директор стамбульского музея. Хотя со Стамбулом сейчас все плохо, Турция движется по пути Ирана. Это была интересная, яркая светская страна, а сейчас вот этот религиозный фундаментализм. Оттуда уезжают кураторы. Очень жаль, потому что для Балкан Стамбул был авангардом. И вот буквально на наших глазах заканчивается эта история.

Украина. Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 24 июля 2017 > № 2254446 Марат Гельман


Россия. Украина > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 14 июля 2017 > № 2243667 Марат Гельман

Марат Гельман: Путин хочет стать «Вовой Крымским», но войну за украинцев он проиграл

Демонтаж империи довести нужно до конца, уверены на Западе.

Светлана Шереметьева, Сергей Харченко, Апостроф, Украина

На сегодняшний день в украинско-российском кризисе наступил момент, когда можно достигнуть значимых результатов в его разрешении. Это связано как с назначением нового представителя США по Украине Курта Волкера, так и с желанием администрации Дональда Трампа добиться каких-либо побед. О том, как изменится в ближайшие 15 лет мир, почему на Украине мало тех, кто ради Родины готов отодвинуть свои интересы на второй план, что будет с Россией, застрявшей в ХIХ веке и воспроизводящей плохих парней, и почему Владимир Путин проиграл войну за украинцев, в интервью «Апострофу» рассказал российский политтехнолог, галерист и арт-менеджер Марат Гельман.

«Апостроф»: Ваш визит в Киев совпал с важными событиями, которые прямо или косвенно влияют на ситуацию на Украине. В том числе, с посещением Украины Рексом Тиллерсоном, Антониу Гутеррешем, Йенсом Столтенбергом. Каждый из них говорит о необходимости прекращения войны и восстановлении территориальной целостности Украины. Но за три года ситуацию так и не удалось переломить — конфликт затягивается. По-вашему, когда может наступить переломный момент, и каким он будет?

Марат Гельман: Знаете, когда я у себя в дневнике иногда комментирую ситуацию на Украине, обязательно набегает огромное количество людей, которые говорят: «Ты кто такой, как ты можешь комментировать, оценивать? Живешь там в своей Черногории, что ты можешь знать про нашу внутреннюю ситуацию?» Но меня это не сильно смущает, потому что я часто встречался с такой ситуацией, везде и всегда. Приезжаешь в Самару, там тебе объяснят, насколько они другие и не такие, как в Нижнем Новгороде.

Я, честно говоря, настроен оптимистически. Этот новый представитель США по Украине Курт Волкер — человек с очень ясным мышлением. Как мне кажется, эта проблема [выход из кризиса на Востоке], в отличие от культурной политики, которая не требует на Украине особых интеллектуальных усилий, а требует лишь выбора направлений, то здесь нужны интеллектуальные усилия, потому что это сложная шахматная задача.

Мы перед интервью с вами говорили о ситуации на Украине, будущих президентских выборах, и ты говорил, что Донецк не участвует, поэтому возможны различные сценарии. Поэтому ситуация очень сложная. Заинтересован ли Порошенко в том, чтобы до президентских выборов это (возвращение Донбасса — прим. ред.) произошло — мы не знаем, я не уверен. Это задача не давления, чтобы выяснить, кто окажется сильнее, Россия или Америка. Это задача красивого решения. В этом смысле я в него, Волкера, верю, поскольку понимаю, как у него устроены мозги.

Второе. В прошлый свой визит я был на культурном форуме во Львове и очень много общался со своей клиентелой — ситуация печальная. В том смысле, что мобилизация происходит на ритуальном уровне, а на уровне действий и решений — нет. Я был на одном из каналов, там была игра такая — «Родина или жизнь?» У меня спрашивают: «Марат, что вы выбираете, Родину или жизнь?» Я говорю, что выбираю жизнь, иначе остался бы в России и боролся бы там с Путиным, а я уехал.

К сожалению, здесь не так много людей выбрало Родину. Человек принимает решение, исходя из собственных интересов, и это, конечно, печально, так же печально, как конформизм в России. Здесь ты понимаешь, что много людей не может даже на время сказать себе: «Нет. Родина!» Хотя, конечно, мы видели… Пассионарные 5%, достаточные для того, чтобы сделать революцию, в Киеве есть. А те, которые должны сделать не такую огромную ставку — не жизнью рисковать, а временно поставить свои интересы на второй план — таких не нашлось 50%.

— Вы считаете, что ситуацию на Украине, в частности на Донбассе, можно разрешить с помощью американцев?

— Я готов даже спорить. Первый раз за все время этой украинской ситуации. Я готов спорить, что эти ребята выправят ситуацию. В том числе, и потому, что их к этому вынуждают следующие президентские выборы в Штатах. У них практически нет побед. И здесь можно достичь чего-то. Даже если мы верим в то, что Трамп — агент Путина: «Ты дай мне выиграть вторые выборы в Америке». Вам-то какая разница, в результате чего прекратится война, сговора или не сговора? Пусть сговор, замечательно.

— Саммит «Большой двадцатки» по визуальной составляющей для Путина был вполне удачным — фото с мировыми лидерами, рукопожатия с Трампом. Но с точки зрения политики — малоэффективным, а заявления главы МИД РФ Сергея Лаврова насчет вмешательства в выборы американцы вообще опровергли. Получается ситуация, когда контакт есть, но смысла в нем практически никакого. Как можно оценить внешнюю политику России? Каковы ее цели? Как в эту концепцию сейчас вписываются Донбасс и Крым?

— У Путина, в отличие от Трампа, нет проблем с выборами. Он будет такой же невменяемый, как и раньше. Мне кажется, хотя это не общее место, и многие со мной не согласны, что Путин — уже не политик. Он уже пытается понять, кто он: Юлий Цезарь, Александр Македонский.

— Николай II?

— Нет. Николай II для него уже пройденный этап. Он живет в историческом будущем прошлом. Он смотрит на ситуацию из 2100 года и листает страницы, посвященные годам его правления, как его будут называть: Путин Крымский, Вова Крымский. Я абсолютно серьезно уверен, что он так мыслит. То, что он «взял» Крым — это же XIX век. Он живет в XIX веке. В ХХ веке никто не воюет за территорию — воюют за ресурсы. А в XХI веке война идет за людей, за вас — он ее проиграл. Сколько людей в мире считают Россию привлекательной страной — это и есть территория страны в XХI веке. Есть маленькая Япония, и она интересует огромное количество людей — страна такого размера, но насколько она привлекательная.

Путин, с моей точки зрения, неадекватен. Когда они делали путч в Черногории, у меня спрашивали: «Зачем? Почему?» Не было никаких шансов — они стали жертвой собственной пропаганды. Получается, что нельзя разделить аналитическую записку и рекламную статью — если ты везде говоришь и пишешь, что в Черногории народ против НАТО, хотя это не так, то постепенно для людей, которые принимают решения в высоких кабинетах, такие статьи становятся источником информации. И он сейчас в такой нереальной ситуации. Это плохо. Ведь сегодня важнее рациональное.

— Ситуация в Черногории во многом напоминала то, что произошло на Украине: они думали, что здесь все ненавидят власть и любят Россию и завтра станут на ее сторону. Но это не сработало, и они перешли к более изощренной тактике, в частности, терактам. Вам не страшно приезжать в Киев, и как далеко могут зайти российские спецслужбы на Украине?

— Моя жена, когда я приехал, говорит: «Ты будешь в отеле Premier Palace!» Мне поздно бояться. Со мной они пытались разные вещи делать. Поэтому нет. Но это не значит, что не надо беспокоиться о безопасности. Надо, конечно. Когда эти ребята узнают, что мир устроен не так, как им казалось, они начинают действовать такими способами. Там же внутри тоже есть дискуссия. В этот момент выигрывают ястребы.

Внутри этой кремлевской дискуссии были люди, которые говорили: «Ну, с Гельманом. Надо уговорить. Может купить. Нет, нельзя. Ну, ты говорил. Надо замочить». Все может быть. После истории с Pussy Riot они поняли, что со мной будет больше проблем, если они начнут… Дело в том, что люди искусства показали фантастическую мировую солидарность.

В России тысячи политических заключенных которые, как Надя Толоконникова и Маша Алехина (участницы группы Pussy Riot, которые уже отбыли тюремные сроки, — прим. ред.), сидят ни за что. Никто не рыпнулся, никто про них практически не знает. Как только люди искусства — то же самое с Олегом Сенцовым — сразу серьезные проблемы. Не было ни одного международного форума, где бы мы не договорились. Когда Саша Чепарухин (российский музыкальный продюсер, — прим. ред.) привез, а я опубликовал [открытое письмо участницам группы Pussy Riot] Пола Маккартни, который для Путина кумир, мне сказали, что в тот момент прозвучало: «Вы, (далее нецензурное выражение — прим. ред.), все неправильно. Не надо было их сажать». Я думаю, что я нахожусь в сравнительной безопасности. Депутатов, бизнесменов там… А от людей искусства больше шума. Я гораздо больше других связан с международной какой-то деятельностью, это моя защита.

— Сначала казалось, что санкции несколько успокоят путинскую политику. По вашему мнению, санкции оказались эффективными или нет? Как сейчас международное сообщество реагирует на происходящее в России?

— Санкции про другое, они очень эффективны, но не в том смысле, в котором вы предполагаете, что включились санкции — стало плохо, и они поменяют свою политику. Вот Югославия была 10 лет под санкциями — там выжженная земля в плане индустрии. Убита вообще вся индустрия. Задача санкций — не повлиять на власть Путина. Задача санкций — развал страны.

Как менялось отношение к России за последние пять лет? Первоначально была идея убедить Путина быть хорошим парнем: «Что, ему жалко быть хорошим парнем? Мы тебя научим. У нас будет всемирная организация по правам человека, которая научит, как соблюдать права. У нас будут институты свободной прессы — они вам покажут, как надо с прессой. У вас плохая демократия — мы сделаем вам хорошую». Потом поняли, что на Путина не повлияешь, и начали влиять на людей — ребята, перестаньте выбирать этого плохого парня. Решили как-то влиять на общество. Это было после Крыма.

Когда началась вся эта донецкая ситуация, я все это слышал в Брюсселе, через меня все проходило, то разговоры были такие: «Ну, хорошо. Допустим, политика замены Путина на хорошего парня достигнет успеха. Ельцин был хорошим парнем, после него пришел плохой парень. Ситуация возобновляется». Империя требует плохого парня, хороший парень не может управлять страной с такими разными условиями. Это проблема не последних двадцати лет, а проблема трехсот лет. Это проблема, которая была решена в мире в конце ХIХ — начале ХХ века. Это великое разрушение империй — Британской, Австро-Венгерской, а здесь процесс не завершился.

Поэтому для того, чтобы не вернулось «хороший-плохой парень», страна должна быть модернизирована. Я управлял регионами. Не может такая большая страна управляться из одного центра — разная экономика, разные люди, разная культура и прочее. Нужно демонтаж империи довести до конца. Поэтому я считаю, что санкции эффективны, но не в том смысле, что Путин испугается или кошельки уменьшатся. У них столько денег, что на них это никак не повлияет. На людей повлияет. Это в том смысле, что экономика будет двигаться таким образом: децентрализация либо мирная федеральная, либо немирная — раскол страны.

— Вы не исключаете такой вариант?

— Я почти уверен. Я так осторожно говорю, потому что меня уже один раз… Я два года не въезжал в Россию — они завели уголовное дело из-за того, что я призываю к насильственной смене власти. А я просто сказал, что не вижу, как убрать Путина, кроме дворцового переворота. Здесь я как-то осторожничаю, но думаю, что это самый вероятный сценарий. Мы можем обсуждать, как долго это будет продолжаться, но, в конце концов, решение внутри принято, что эта страна воспроизводит этих плохих парней, а не плохие парни захватывают эту страну. Надо что-то делать со страной.

— Если, реагируя, они пойдут по пути Ирана или Северной Кореи? Сгруппируются, сожмутся, но будут жить под санкциями.

— Замечательно. Сжаться такой стране нельзя. Сжаться — это один из вариантов раскола. Читайте «Теллурию» Владимира Сорокина. Много разных княжеств: кто-то полетит вместе с Европой в будущее, кто-то сожмется и превратится в Иран. Центробежные силы — это неизбежная ситуация по России.

— Вопрос времени и ресурсов?

— Вопрос времени и твердости Европы.

— Этими осколками не придавит Украину?

— Что значит придавит? С моей точки зрения, глобальные процессы все перекроют. Сейчас мы живем в такой момент, что в мире происходит такое, что не имеет отношения ни к Украине, ни к России. Это переформатирует все через 15 лет. Я считаю, что страны останутся, но будут выполнять роль оболочек для международных организаций. Все существенное для нас уйдет в локации, туда, где мы живем. Человек живет в городе, местности. Я думаю, что через 15 лет мы будем говорить про города, а не про страны.

Россия. Украина > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 14 июля 2017 > № 2243667 Марат Гельман


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter