Всего новостей: 2257995, выбрано 3 за 0.006 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Герман Алексей в отраслях: СМИ, ИТвсе
Герман Алексей в отраслях: СМИ, ИТвсе
Россия > СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 4 сентября 2016 > № 1887591 Алексей Герман-младший

Что осталось в нашей памяти от эпохи 70-х, 80-х и «лихих 90-х»? Является ли иллюзией человеческое отношение власти к народу? Чем закончится всеобщее нагнетание ненависти? Об этом и многом другом в интервью «Росбалту» рассуждает кинорежиссер Алексей Герман-младший, которому 4 сентября исполняется 40 лет.

— Алексей, вы снимаете биографический фильм о Сергее Довлатове и эпохе семидесятых. Для вас лично чего тогда было больше — плохого или хорошего?

— Вот точно не скажу. И того, и другого поровну, наверное.

Да, Советский Союз был страной несвободной, как бы сейчас ни оспаривали это патриотические комментаторы. Много кого преследовали, жилось сложно. Но, при всей косной имперской загнивающей системе, в Союзе все-таки были возможны прорывы в науке, в искусстве, которых сейчас нет.

С другой стороны, в те годы все стало подвигом — даже учиться в школе. И само понятие подвига начало девальвироваться. Власть периодически пыталась вводить искусственные инъекции подвига в массовое сознание, но это уже не работало. Ведь на самом деле Советский Союз распался и социализм рухнул потому, что возникли проблемы с продуктами и промтоварами. Если бы не это, то не было бы такого взрывного народного недовольства. Желание свободы было вторичным для многих, и время показало, что у нас свобода мысли и поиск равных возможностей не так важны, как доступность товаров.

О тех временах сложено уже немало легенд. Одни из них правдивы, но большинство — нет. Время округляет мифы, так же как волны обкатывают гальку на морском берегу. И в этом округлении очень много чего исчезает, теряется, истончается. Пятнадцать лет назад были одни мифы, сейчас — другие. Смена представлений о прошедшей эпохе происходит у нас на глазах. Мы уже начинаем думать, что в те же 70-е все, в принципе, было в порядке…

Но есть, например, пронзительная и довольно страшная стенограмма суда над Бродским. Это было не в семидесятые, а раньше, но все равно накладывает свой отпечаток. Что меня там поразило? Когда Бродского обвиняли в тунеядстве, нашлось много свидетелей, которые говорили: «Нет, он не тунеядец, а поэт». И достаточно аргументировано доказывали суду, что этот человек работает. Но тут же, на том же процессе, возникали люди, с Бродским абсолютно не знакомые, и заявляли: «Ну какой он поэт? Я его стихов не читал, но скажу: этот Бродский бьет баклуши». Или жаловались — мол, «мой сын увлекся стихами Бродского, и вот результат: у ребенка упал моральный облик…»

Меня удивляет исчезновение целого пласта культуры тех лет. Столько талантов, ярких произведений — и вдруг все пропало. Если сейчас вы попросите людей, даже образованных, назвать имена живописцев 70-х годов, то большинство начнет долго думать и в итоге вспомнит одну, две, три фамилии. А ведь творили тогда действительно прекрасные художники: Арефьев, Устюгов, Жарких, Шварц, Раппопорт и множество других. Но им просто не давали выставляться. К сожалению, после Нобелевской премии Бродского миф о замечательной ленинградской живописи той эпохи так и не родился.

При этом часть наших писателей и вообще людей, связанных с культурой, насаждает миф, будто в 70-е и начале 80-х никаких гонений на русскую литературу не существовало. Это ерунда. Они были, и они были бессмысленны. Я глубоко убежден, что писатели, которых преследовали в ту эпоху, не хотели заниматься борьбой против режима, никаким особым диссидентством, а просто хотели творить. Но им не позволяли.

— Как вы думаете, какие мифы и легенды создадут о 90-х, нулевых, «десятых»?

— Легенды о «лихих 90-х» ходят уже сейчас. Но, по большому счету, мы с вами этого не узнаем, пока не пройдет достаточно времени. Посмотрите, как трансформируются мифы про 90-е. Сейчас считается, что это было абсолютно бандитское время. Малиновые пиджаки, спортивные костюмы, утюги для пыток, там кого-то прихлопнули, здесь — я тоже это прекрасно помню. Все гордились связью с криминалитетом, у всех были какие-то криминальные друзья — Пауки, Слоны, Комары и так далее…

— Даже творческая интеллигенция не оставалась в стороне…

— Да, интеллигенция девяностых пыталась как-то коммуницировать с бандитами, и им самим это тоже было интересно.

Но не надо думать, будто в 90-е были только бандиты — и все. Это неправда. Мы забываем, что именно во второй половине 90-х — начале двухтысячных закладывалось очень многое из того хорошего, чем мы живем сейчас. Сегодня мало говорится о том, как после Перестройки люди пытались не только выживать, но и создавать что-то полезное. У кого-то это получалось, а кто-то бился головой об стенку. Это история о попытке найти свой вектор и точку приложения сил в растерянной стране, которая не могла найти своего места в пространстве и во времени.

У всего есть оборотная сторона. Скажем, я все время вспоминаю одну историю, которая, как мне кажется, характеризует 90-е… Один человек в то время пытался создавать фермерские хозяйства и рынки. Тогда это, как вы понимаете, было достаточно сложно, проще завозить из-за границы. Бился человек, бился — и все почти без толку. И, естественно, не обошлось без бандитов. Он подумал и пошел к другим бандитам — с просьбой сделать так, чтобы те, первые, от него отстали. И вот спустя некоторое время приходит к нему тот бандит, с которым он договаривался, и говорит: «Ну, все хорошо, я вопрос решил, они висят». Предприниматель не понял, переспросил: «Как это — висят?» Бандит ответил: «На дереве. Я их подвесил вниз головой. Сейчас они согласятся, и все — работай дальше…» Предприниматель в панике: «Как так — на дереве?! Не надо никого вешать! Снимите их! Я просто хотел, чтобы меня не трогали!..»

— Как-то на вопрос, какая власть более человеколюбива — прежняя или нынешняя, — вы ответили: «Это слишком разные страны. Что лучше — гарантированный шопинг и выезд за рубеж (если у тебя есть деньги и ты не пенсионер), или ощетинившаяся, закрывшаяся от всех страна, но которая вместе с тем хотя бы чуть-чуть понимала, что ученый или библиотекарь — это не неудачник? На этот вопрос у России сейчас нет ответа…» Как вам в этом контексте афоризм Медведева «Денег нет, но вы держитесь» и призыв к учителям идти в бизнес? Вы думаете, премьер выразил собственное мнение, или позицию системы?

— Скорее всего, он просто не осознавал, что его слова вызовут такую реакцию. Это отношение истэблишмента, который не очень понимает людей с другим мировоззрением. Например, почему люди занимаются наукой или культурой, если это не приносит им больших денег.

На Руси есть хорошее слово: призвание. Это когда человек решает, что ему надо заниматься только любимым делом, несмотря на то, сколько ему за это платят. Но это слово — из старого доброго прошлого. Сегодня это понятие у нас девальвировалось. Чиновники не понимают смысла существования людей, для который призвание — приоритет. Они не хотят знать устройства современного здорового общества. Для них мерило — финансовая отдача. Хотя тот факт, что фундаментальная наука, например, в короткой перспективе не приносит прибыли, известен сейчас даже школьнику.

И здесь нам, конечно, надо учиться у американцев. В США отношение к науке и преподаванию всегда было лучше, чем у нас. Да, американские учителя — небогатые люди, но живут они не так уж плохо. В американских университетах создаются замечательные условия для ученых, в том числе и для эмигрантов. Успешный ученый, который в России получает, дай бог, в месяц 50 тысяч рублей, а со всеми надбавками — может быть, 100, в Штатах зарабатывает $100-150 тысяч, плюс медстраховка и жилье, и при этом ему еще дают заниматься любимым делом.

— А если бы на месте премьера были вы?

— Я бы сформулировал ту же мысль иначе. И инвестировал в образование, человеческий капитал и попытку остановить эмиграцию. В последнее время из Москвы эмигрировало много людей из числа моих знакомых, занимающихся наукой. Испугались госпожи Яровой. Зато на улицах появилось большое количество агрессивных национальных компашек, которые ведут себя далеко не дружелюбно…

Моя жена Елена училась в школе при Академии наук в Екатеринбурге. Там было много талантливых ребят. Сегодня почти все уехали за рубеж. Они молодые, пожить хотят.

— Ваши слова: «Неужели вы думаете, что все те, кто произносит пафосные речи о любви к Родине, верят в то, что говорят? Большинство чиновников и политиков уже давно себе на уме». Значит, человеческое отношение системы, власти к народу — это иллюзия?

— Может, и не совсем иллюзия. Но приоритеты явно расставлены неправильно. Сколько в последние годы было разговоров о духовности, науке, подвиге, искреннем и беззаветном служении каким-то высшим и добрым целям… А сейчас мы об этом забыли.

— Вы не раз говорили о своем ощущении предвоенной ситуации в мире. Вот цитата: «Все это безумие просто не может кончиться хорошо. Вопрос только, сколько осталось ждать». Но почему же — не может? А вдруг на этот раз человечество отрегулирует себя само?

— Вряд ли. Средневековье и мракобесие сейчас везде поднимают голову. От ИГИЛ (запрещенной в РФ террористической организации — ред.) — до России и Америки. Вы только послушайте, как «мочат» несчастного Трампа! А за что? Ведь он ничего такого дурного и безумного не говорит. Я вполне могу послушать его речи, знания английского хватает. Но его пропагандистски уничтожают…

По всему миру идет нагнетание ненависти — все сильнее и сильнее, причем со всех сторон. В сочетании с невероятно убыстренной интернет-политикой и социальной интернет-средой, когда у людей фактически не остается времени на рефлексию и адекватную реакцию (в том числе у руководителей, которые принимают глобальные решения), это всемирное помутнение разума когда-нибудь да рванет. Это гремучая взрывоопасная смесь. Так что — ждите…

— А пока не рвануло — какое кино вы хотели бы снять после фильма о Довлатове? О чем?

— Если позволит кризис, то две художественные картины. Первую — автобиографический фильм о Сергее Дягилеве, первом балетном импресарио XX века. Это идея моей жены. Для меня Дягилев — человек, который во многом создал восприятие культуры России и обладал необычайной способностью собирать вокруг себя талантливых людей. А вторую ленту — о русских олигархах. Но не как об отрицательных персонажах. Я заметил, что среди них довольно много тонких, неглупых людей, которые к 50-ти годам пытаются переосмыслить свою жизнь и снова найти себя, думают — а что дальше? Я хочу взять таких богатых людей, которые хотят себя перестроить. Мне кажется, они тоже в чем-то герои. И им за что-то тоже по-своему стыдно.

Беседовал Владимир Воскресенский

Россия > СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 4 сентября 2016 > № 1887591 Алексей Герман-младший


Россия > СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 4 июня 2016 > № 1863275 Алексей Герман-младший

Олимпиада в Рио имеет все шансы стать Олимпиадой-перевертышем — неким действом, которое использует статус международного спортивного соревнования не для примирения народов, как следовало бы, а, наоборот, с целью эскалации войны.

Такое в истории человечества уже было. Но сегодня это выглядит почему-то особенно нелепо. До чего докатился большой спорт? И почему? На эти и другие вопросы «Росбалту» ответил кинорежиссер Алексей Герман-младший.

В «нулевых годах» он снял фильм «Гарпастум» — о российском футболе эпохи Олимпиады в Стокгольме в 1912 году.

— Алексей, помните знаменитый девиз из «Оды спорту» основателя Олимпийских игр современности Пьера де Кубертена «О спорт, ты мир!»? А сейчас что получается? Почему спорт, который всегда был посланцем мира и средством примирения народов, превратился в свою противоположность — средство войны? Что изменилось в самом спорте и в мире?

— В мире вообще очень много чего переменилось. Попробовал бы кто-нибудь отстранить от олимпийских игр, например, китайских спортсменов. Испугались бы. А с Россией почему-то так можно. Вряд ли бы кто-то посмел что-то подобное сделать с Советским Союзом, правда?

— Почему? С 1920-го до 1952-й год советские спортсмены в Олимпийских играх не участвовали. В том числе и потому, что им это запрещал МОК…

— Но это был бойкот. Бойкот игр, причем зачастую взаимный — как следствие противостояния двух систем. В 1980-м году, например, наоборот, десятки стран не послали свои сборные на Олимпиаду в Москву — из-за Афганистана.

А теперь нас стали чуть меньше бояться. Мне кажется, что история с допингом возникла именно поэтому. Если бы поискать в той же американской сборной или китайской — и там нашли бы допинг.

— Почему с Россией решили бороться именно таким образом? Зачем избрали спорт?

— Ну как — почему. На самом деле мы живем в эпоху нерешительной политики. Никто особо не называет вещи своими именами и не делает слишком резких движений. Это время политического постмодернизма, когда вместо решительных и необратимых действий все друг с другом предпочитают разговаривать: собираются, общаются, заседают, пугают, постановляют, спорят, пишут в «Твиттере», пишут в «Фейсбуке», там же негодуют, что-то провозглашают.

Политики всего мира живут не логикой реальности, а медиалогикой: что всем понравится, а что не понравится. Это ситуация медиавойн. Реальные войны при этом есть, но ведут их тоже странно: шаг вперед, два шага назад. Политика стала иной. И история с допингом — часть этой медиавойны.

— Значит, в допинг у наших спортсменов вы верите?

— Конечно, был какой-то допинг. Вот не сомневаюсь в этом. Но чтоб прямо такой, как заявляют, не верю. Нам погрозили пальчиком: вон, мол, вы такие-сякие. А мы такие, какие есть, не хуже и не лучше.

В такой ситуации все превращается в медиаинструменты. А с другой стороны, ясно, что мы живем в кризисе неолиберальной модели. Потому что она не работает. Как писал Фукуяма — «не получилось» (Фрэнсис Фукуяма — американский философ и политолог, автор книги «Конец истории и последний человек» — «Росбалт»). Не вышло. Не работает так Вселенная, хотим мы этого или нет. Принцип универсализма — что все люди и все государства должны быть одинаковы — оказался нежизнеспособен. И при этом мир продолжает оставаться чрезвычайно идеологизированным. «Нью-Йорк Таймс» стала напоминать газету «Правда». А CNN — это то же самое, что и программа «Время», только сделано поизящнее.

Плюс слабые политики, зажатые в идеологемах, зависимые от того, что они обязательно должны нравиться электорату, не способные ни на какие серьезные шаги, а в результате — кризис демократии. Эти люди решаются лишь на мелкие поступки и полушаги.

— Вероятно, с допингом — это как с коррупцией, которая есть в каждой стране. Вопрос только в том, что из этого следует…

— Ну конечно. Где-то коррупция больше, где-то — меньше, и борются с ней везде по-разному… Жалко спортсменов, Исинбаеву жалко, но допинг — это, конечно, только повод. Нашли повод и объявили, что мельдоний теперь допинг. Допустим, он действительно размягчает мышцы, улучшает метаболизм и тонизирует. Но есть же заменители мельдония и в других странах, правда?

И тут нас по большому счету, конечно же, подставили. Я убежден, что с допингом у нас были какие-то перегибы. Но в таких масштабах, как объявляется — это абсолютно политизированная история.

— Большой спорт упрекают в засилии коммерции. Это справедливо? Что сейчас является движущей силой у спортсменов? Раньше был девиз «Быстрее, выше, сильнее!» А теперь главное — это призовые деньги? Ради чего все?

— Это вопрос мотивации. Традиционная спортивная мотивация никуда не уходит: доказать себе, доказать другим, превозмочь, додавить, дойти до какой-то точки, взять рекорд. Все это остается и сегодня. И ничего плохого в призовых деньгах нет. Ведь спортсмен тратит свою жизнь, чтобы добиться наивысших результатов — для себя и для своей страны.

Кроме того, многие занимаются не «понтовыми» видами спорта, пользующимися массовой популярностью, а теми, которые особо денег не приносят. А ведь надо же и семью кормить…

Наверно, начало ХХ века в науке, искусстве и спорте было гораздо менее коммерциализированным, чем сейчас. Оно везде было в этом смысле чище и гораздо менее зависимо от англо-саксонской модели монетезирования успеха, преобладающей в мире.

— Но речь не о том, что призовые — это плохо и коммерции вообще не должно быть в спорте. Вопрос в приоритетах. Вам не кажется, что деньги у спортсменов вышли на первый план, оттеснив чисто спортивную борьбу?

— Это серьезный вопрос. Знаете, почему? Никто же не упрекает Криштиану Роналду в том, что у него деньги на первом месте, правда?

— Правда. Потому что он отлично играет, в отличие от некоторых…

— Заработки должны соответствовать профессионализму. Наши футболисты — долларовые миллионеры. Откуда такие деньги? За что они получают огромные гонорары? Вот в чем вопрос. Ощущение, что у нашей сборной такая позиция: ну, ладно, проиграли, зато сами себе понравились.

Тут надо разделять виды спорта. В некоторых видах спорта бабло действительно вышло на первый план. Мне кажется, это последствие прихода крупных госкорпораций в большой спорт, в том числе и в футбол, куда начали вваливать невероятные капиталы.

— Короче, разбаловали богатством футболистов…

— Да, но на игру это никак не влияет. То же самое было бы, если б они получали в четыре раза меньше, поверьте мне. Нынешний наш футбол — это такой псевдорынок.

— Есть мнение, что, наоборот, огромные незаслуженные гонорары сказываются на качестве игры не в лучшую сторону. Типа уже лень бегать по полю, догонять мячик — долларовые миллионы все равно идут. Есть такая психологическая мотивация?

— Точнее, антимотивация. Думаю, что у настоящих спортсменов — нет. Конечно, хорошо, когда есть деньги. Это существенный мотив, кто спорит. Но, прежде всего, должны быть адекватные условия, чтобы тренироваться.

— По вашему мнению, политика всегда была рычагом в спорте? Или это нововведение последнего времени?

— Конечно, всегда. В том или ином виде, еще со времен античности. Люди не меняются, человеческие отношения тоже, как и законы существования общества. Все уже было.

— Говорят, что большой спорт превратился, по сути, в соревнование фармацевтов. Появляются новые, все более изощренные варианты допинга, которые все труднее выявить. Технический прогресс превратил спорт в химические игры…

— Думаю, что не без этого.

— Значит, допинговые войны еще впереди?

— Разумеется. Иначе уже не будет. Я не думаю, что крупные государства вдруг по какой-то причине прозреют и не станут заниматься допингом. Вы сами верите, что подобные исследования не идут в Америке или Китае? Конечно, идут, что-то новое всегда исследуется. Это уже вопрос — кто судит? Вы спросили — что в мире изменилось? Изменился баланс — кто принимает решения. Чем сильнее государство, тем больше оно может влиять на этот баланс. И наоборот.

— То есть, если бы в олимпийском мире судили мы, то никакого допингового скандала бы не было?

— Ну конечно. Или был бы, но с совсем другими персонажами. Если бы Америка развалилась в 1991 году и Европа вступила бы с СЭВ, а какая-нибудь часть Америки начала конфликтовать со штатом Калифорния, который тоже решил примкнуть к социалистическому блоку, потому что там произошла коммунистическая революция — то наверняка допинг сейчас нашли бы у американских спортсменов… (смеется). Потому что комиссия МОК была бы какая? Из кого бы она состояла? Из представителей Советского Союза, Германской демократической республики, Французской советской республики и так далее по списку…

— Допустимо ли, на ваш взгляд, для наших спортсменов выступать в Рио под флагом МОК?

— Это сложнейшая моральная дилемма для человека. С одной стороны, спортсмен долго готовится к Олимпиаде с напряжением всех своих сил, и для него победа там, а зачастую, просто участие — важнейший миг в жизни. Жертвовать судьбой из-за идиотов, которых действительно поймали на допинге — просто нелепо. В следующий раз можно уже и не попасть на другие игры, правильно?

Мне кажется, что в этой ситуации нельзя судить спортсмена. Для него уже один такой выбор — достаточно серьезная моральная травма. Я никому бы не позавидовал в подобной ситуации. Как выбрать между Родиной и тем делом, которому ты посвятил свою жизнь?

Беседовал Владимир Воскресенский

Россия > СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 4 июня 2016 > № 1863275 Алексей Герман-младший


Россия > СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 15 августа 2015 > № 1458276 Алексей Герман-младший

Сегодня в России нет, наверное, человека, который остался бы безразличным к уничтожению попавших под контрсанкции продуктов. Кто-то одобряет такой способ отстаивания государственных интересов, а кто-то порицает, не стесняясь в выражениях. Общество в очередной раз раскололась надвое.

О том, зачем понадобилась демонстративная расправа над заморской провизией, и стоит ли переживать по этому поводу, в интервью "Росбалту" рассуждает кинорежиссер Алексей Герман-младший.

— Алексей, страсти вокруг санкционной еды не утихают. Министр сельского хозяйства Польши, например, в обращении к президенту России Путину сказал, что по славянской традиции уничтожение пищи, хлеба считается тяжелым грехом. А вы как считаете? Грех это или нет?

— Я в таких глобальных категориях не мыслю: "грех" или "не грех". Понимаю логику наших политиков, которые таким образом пытаются чему-то там противостоять и потому совершают нелепые поступки. Но категория греха – личная, а не политическая. Как только руководители государств начинают оперировать ей, ничем хорошим это не заканчивается. Какими бы благородными ни были их намерения, начинаются неприятности – крестовые походы, охота на ведьм, сожжение еретиков или еще что-нибудь в этом роде.

— Есть мнение, что сам по себе факт уничтожения еды в стране, гдеголод так знаком, где были голодоморы и блокада, – это святотатство. А по Сети ходит шутка: "На ближних подступах к Ленинграду были остановлены 20 тонн немецко-фашистского сыра"…

— Я хорошо отношусь к немецкому сыру. Но мне немножко надоело, что нас наперебой со всех сторон стыдят разными вещами.

К тому же в России происходят события гораздо более стыдные и опасные, чем уничтожение иностранных сыров. Мне кажется, святотатство – это то, например, что у нас слишком уж много воруют в благотворительных фондах, или что цинично и беззастенчиво пиарятся на всяких религиозных делах. Когда Милонов одевается в церковное облачение – это святотатство. Я глубоко в этом убежден.

А уничтожение сыра – поступок просто немудрый. Понятно, что для начальства это легкий повод что-то доказать народу. Вот суды, например, сделать независимыми сложно. Или устранить рейдерство в бизнесе — захват предприятий, когда рейдеры, прикрываясь тем, что они "царевы люди", начинают дербанить чужую собственность. Или отменить запреты на ввоз в Россию импортных лекарств и медицинского оборудования. Конечно, раскатать сыр под катком – гораздо проще…

Тем временем, между прочим, мы входим в эпоху, когда никакой другой перспективы, кроме военного решения, в мировой политике не остается. А значит, на носу большая война, и наверняка – с участием России. Разве это не опасно?

Пить стали больше – и это меня тоже беспокоит. Еще год-два назад пили не так сильно, а сейчас опять.

— Ауничтожение санкционной еды вас не волнует совсем?

— Меня оно смущает. Можно было найти ей более правильное применение: безвозмездно передать в детские дома, в Донбасс, еще куда-то. Есть масса мест, где ее с благодарностью примут. В конце концов, если еда действительно некачественная – отдать на корм животным. Лучше куда-нибудь пристроить и наладить систему контроля за ее использованием, чем сжигать и давить бульдозерами.

Я думаю, что перед нами просто очередная политическая демонстрация. И сам по себе этот акт, по сути, не стоит той шумихи, которую вокруг него подняли. То, что он не дает каким-то людям спать спокойно и стал поводом для гражданского недовольства, – тоже понятно. И, наверное, те, кто протестует против уничтожения еды, имеют на это право. Но интересны ли мне их нервные реакции? Нет, не интересны.

Тем более что все это, как всегда, переходит у нас в истерическую плоскость, заламывание рук. Точно так же, как и на Украине в случае с "черным списком" тамошнего Минкульта. Уничтожение еды – такая же неадекватная глупость. Мне кажется, страна может быть мудрее. И она мудрее, на самом деле.

— Еще одна фраза дня: "Больше всех сейчас говорят о сожженной еде те, кто молчал, когда сожгли людей в Одессе"…

— Когда после событий в Одессе многие просто сделали вид, будто этого не было, или сказали: "ой, это нехорошо" — и поехали дальше, я, честно говоря, очень много чего для себя понял. Например, что и для левых, и для правых все стало только информационным поводом. А я не хочу существовать во вселенной, где люди борются из-за информационных поводов.

Для меня всегда была удивительна некая сегрегация, принудительное разделение того, кому надо сопереживать, а кому нет. Скажем, жертвам "Боинга" мы сопереживаем, а убитые в Донецке дети, женщины и старики таких чувств не заслуживают. Это у нас что означает? Что импортные покойники лучше наших, что ли?

— А что напоминает вам уничтожение еды как режиссеру? Какой образ?

— Что-то из XIX века, из истории государства российского.

— А вам не кажется, что над большинством населения, одобряющим действующую власть, поставлен рискованный психологический эксперимент: как люди отреагируют? Проглотят или нет?

— Я думаю, что это не эксперимент, а плод чьего-то необдуманного решения. И этот кто-то очень сильно не додумал. С одной стороны — яркий политический ход, с другой — попытка победить черный рынок, с третьей – демонстрация Европе того, что никто никуда не отступает. Но способ выбран не самый верный.

— Некоторые люди распереживались из-за того, что в результате санкций в магазинах пропал ряд импортных продуктов, видят в этом ухудшение своей жизни. А вы?

— Я довольно неприхотлив в еде. Уважаю людей, которые любят сложные продукты, и, если они испытывают из-за их отсутствия дискомфорт, не могу их упрекать. Но сам я об этом просто не думаю, честно говоря. И когда захожу в продуктовую лавку рядом со студией, не вижу там каких-то значительных изменений, не чувствую, будто мне чего-то не хватает.

— Вы на самом деле равнодушны к хамону и пармезану?

— Абсолютно! Люблю вкусно поесть, как и всякий человек. Но я ребенок советской кухни. И считаю, что если сыр в магазине продается – уже хорошо. А то, что его вдруг оказывается еще и несколько сортов – вообще удивительно. Иногда я и вправду думаю о сыре с плесенью, раз в полгода. А так, мне, извините за выражение, просто по фигу…

Мне вообще всегда были мало близки переживания по поводу еды. Я люблю то, к чему привык с детства. В последние время, например, часто видел в ресторанах блюдо под названием "макароны по-флотски". Заказывал – получал спагетти. Вот это действительно обидно.

Беседовал Владимир Воскресенский

Россия > СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 15 августа 2015 > № 1458276 Алексей Герман-младший


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter