Всего новостей: 2319590, выбрано 6 за 0.006 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Гомар Тома в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
США. Евросоюз. Франция > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > inopressa.ru, 25 сентября 2017 > № 2325063 Тома Гомар

"Даже после Трампа США не станут реинвестировать в безопасность Европы"

Марк Семо | Le Monde

По мнению Тома Гомара, директора Французского института международных отношений (IFRI), специалиста по России и постсоветскому пространству, после "Брекзита" легитимность Франции в Совбезе ООН как единственной ядерной державы-члена ЕС должна усилиться. Интервью с экспертом записал журналист Le Monde Марк Семо.

"Американская непредсказуемость после избрания Дональда Трампа и отход Великобритании, отныне сосредоточившейся на "Брекзите", пошатнули западное лидерство в ООН?" - спросил журналист.

"Да, конечно, - ответил Гомар. - Страны Запада стали источником неопределенности. По контрасту, авторитарные режимы производят ложное впечатление стабильности. Для Франции это важнейший вопрос, так как избрание Эммануэля Макрона может интерпретироваться как обратное движение волны, повлекшей за собой "Брекзит" и избрание Дональда Трампа".

"Так, красная нить французской внешней политики проходит через "тройку", то есть триумвират между Вашингтоном, Парижем и Лондоном, который согласовывает свои усилия в Совбезе ООН", - считает эксперт.

"Парижу следует предвидеть основополагающую эволюцию: США переходят от статуса последнего гаранта при международном порядке, созданном в 1945 году, к статусу первого государства среди равных при откровенно спорном международном порядке. Этим объясняется компромиссный подход Белого дома. И это должно привести европейцев к пониманию того, что даже после Трампа США не станут реинвестировать в безопасность Старого Света. Их главный приоритет - поддерживать свои уникальные технические достижения и сдерживать набирающий обороты Китай", - утверждает Гомар.

"Альянс с Лондоном и Вашингтоном - путеводная нить французской внешней политики, завязавшаяся в конце Первой мировой войны, - поясняет эксперт. - Не считая истории и поражения Лиги Наций (1920-1946), одним из постоянных параметров французской политики являлся поиск британской и американской поддержки для противостояния немецкой угрозе в период между двумя мировыми войнами и советской угрозе в период холодной войны".

"Играет ли "тройка" ключевую роль внутри ООН?" - поинтересовался журналист.

"Необходимо различать периоды, отчасти связанные с образованием "пятерки" (5 постоянных членов Совбеза, то есть помимо тройки, еще Китай и Россия)", - отмечает Гомар.

"Тем не менее, с начала своего возникновения "тройка" установила практические методы, действенные и в то же время взвешенные, не мешающие возникновению глубоких разногласий по определенным досье. В частности, мы имеем в виду несогласие Франции и России с интервенцией США и Великобритании в Ирак", - продолжает Гомар.

"Однако не исчезнет ли "тройка" в мире, становящемся все более хаотичным и "аполярным"?" - спросил интервьюер.

"Я так не думаю, даже если она утратит свое значение, - ответил собеседник издания. - Это объясняется явлениями различной природы. Прежде всего, повторным применением права вето, в частности Россией, которая заблокировала решение Совбеза по Сирии. Это оставляет глубокий отпечаток и ослабляет роль ООН в управлении кризисом".

"Далее, мультиполярность, ожидаемая такими странами, как Франция, Китай или Россия для противодействия американскому могуществу, сейчас имеет место. Однако, в противоположность оптимистическим ожиданиям, к слову сказать, достаточно наивным, эта мультиполярность не сопровождается мультилатерализмом, позволяющим лучше регулировать торговые связи", - указывает Гомар.

"Наоборот, она порождает новое соотношение сил, которое приводит три главные супердержавы - США, Россию и Китай - к освобождению от правовых норм или к их использованию для достижения своих целей", - полагает эксперт.

"Наблюдается возникновение оси Москва-Пекин, объединенной общим неприятием универсализма западных ценностей", - заметил интервьюер.

"Действительно, в Москве, как и в Пекине, существует стремление создать свою систему понятий, идущую вразрез с западной интерпретацией, и навязать альтернативные взгляды на международный порядок. Существуют также общие интересы по определенным досье. Тем не менее, две страны следуют по различным траекториям: Китай находится в фазе быстрого роста, в то время как Россия находится в фазе продолжающейся стагнации. Это двойственные отношения, так как совместные действия на данный момент скрываются, в частности, с российской стороны, из опасений долгосрочной перспективы. Асимметрия лишь усиливается, она крайне благоприятна для Китая", - рассуждает Гомар.

"Довольно любопытно, что Россия готовит свое будущее посредством действий по оспариванию международных инстанций, которые, по ее мнению, служат интересам Запада. Поступая так, она ускоряет делегитимизацию инстанций, которые при этом служат на пользу ее политическому влиянию и повышают ее статус применительно к ее реальному потенциалу. Это явно видно на примере ООН. Москва считает, что она больше выиграет при открытом недовольстве международными организациями, нежели при их усилении", - комментирует эксперт.

"Россия, как и Китай, измеряет свое международное влияние той важностью, которую им придает Вашингтон. Тем не менее, двум странам удалось укрепить свои отношения во многих важнейших сферах", - констатирует Гомар.

"ООН остается излюбленной ареной для Франции?" - спросил журналист.

"Без сомнения, так как эта организация по-прежнему является олицетворением некого универсализма, который формирует для Франции имидж и образ действия. Кроме того, ООН в 1945 году учредила иерархию великих держав, чрезвычайно благоприятную для Франции 2017 года. После "Брекзита" легитимность Франции внутри Совбеза должна автоматически усилиться, с учетом того, что она станет единственным членом Евросоюза, который будет там заседать. И она станет единственной ядерной державой в ЕС", - утверждает Гомар.

США. Евросоюз. Франция > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > inopressa.ru, 25 сентября 2017 > № 2325063 Тома Гомар


Франция. США. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 августа 2017 > № 2300075 Тома Гомар

Франция и «большая тройка»

США, Китай и Россия во внешнеполитической стратегии Парижа

Тома Гомар – директор Французского института международных отношений (IFRI).

Резюме Сочетая морские амбиции с материковыми традициями, Франция вновь стоит перед старой дилеммой: предпочесть ли ей упрочение своей мощи (преимущественно за пределами страны) или укрепление собственной безопасности (прежде всего территориальной).

Две первые личные инициативы Эмманюэля Макрона в области дипломатии посвящены отношениям с Россией и Соединенными Штатами. 29 мая он принимает Владимира Путина в Версальском дворце; 2 июня, после решения Дональда Трампа выйти из Парижского договора, выступает с прямым обращением к американскому народу. В ожидании франко-китайской встречи многие аналитики увидели в рукопожатиях Макрона с Трампом и Путиным символ того жесткого диалога, о готовности к которому новоиспеченный президент заявлял накануне. Пока Макрон предпочитает строить отношения с Вашингтоном, Пекином и Москвой на двусторонней основе, не выработав общего курса к странам «большой тройки», хотя именно они определяют в современном мире направление глобализации. Личные контакты, которые французский президент пытается сейчас завязать с мировыми лидерами, неспособны, несмотря на всю их важность, заменить ясную политическую линию, ибо, как заметил Владимир Путин после встречи с Макроном, «президенты приходят и уходят, а политика не меняется».

Между тем США, Китай и Россия обладают достаточной базой и стратегическим потенциалом, чтобы открыто проводить силовую политику, которую олицетворяют их лидеры. Вспомним, что все они являются постоянными членами Совета Безопасности ООН и в таком качестве играют ведущую роль в решении большинства вопросов, стоящих перед мировым сообществом. С военной точки зрения это ядерные державы, располагающие внушительным арсеналом обычного оружия и занимающие первые места среди государств с самым большим военным бюджетом. В экономическом плане Соединенные Штаты и КНР практически сравнялись по уровню валового национального продукта, намного опережая Россию. Эти же три государства проявляют заметную и весьма специфическую активность в области энергетики, цифровых технологий, финансов и вооружений. На их долю в совокупности приходится около 40% внешнего товарооборота Европейского союза.

В рамках СБ ООН Франция поддерживает партнерские отношения с каждой из трех стран. Союз с Соединенными Штатами не помешал ей выстроить прочные, рассчитанные на долгую перспективу отношения с Россией и Китаем, с которыми она по ряду вопросов занимает общую позицию, тогда как по другим – расходится. Однако у Франции нет ни того потенциала, ни той степени влияния на мировые события, какими обладают перечисленные страны. Очевидно, что отношения с тремя крупнейшими мировыми державами следует строить не только на дипломатическом уровне, поскольку именно от этих отношений в первую очередь зависит французская мощь. Сочетая морские амбиции с материковыми традициями, Франция вновь стоит перед старой дилеммой: предпочесть ли ей упрочение своей мощи (преимущественно за пределами страны) или укрепление собственной безопасности (прежде всего территориальной).

Установление рамок анализа

Франция не могла бы считаться великой мировой державой, не обладая морской мощью, но эта мощь теряет силу, если она не обеспечена безопасностью национальной территории, в первую очередь ее сухопутных границ. Данное правило было актуально на протяжении всей французской истории. Долгое время опасность исходила в основном с востока, в первую очередь от Германии. Сегодня подобные угрозы труднее отследить, поскольку они уже не связаны с каким-либо определенным государством. У многих они ассоциируются с так называемой «дугой нестабильности», простирающейся от Мавритании до Пакистана. Материальным выражением этих угроз становятся теракты, затрагивающие, впрочем, не только Францию. Нельзя не заметить, что в этой области за последние двадцать лет произошли глубокие перемены: террор как механизм давления на Францию со стороны какой-то конкретной страны сменился террором сугубо деструктивным, нередко имеющим базу в самой Франции и связанным с организациями типа ИГ (запрещено в России. – Ред.) или «Аль-Каиды». Реакцией стала «война с терроризмом» и как следствие – введение в 2015 г. режима чрезвычайного положения. Джихадизм следует рассматривать как особое явление, не связанное с иммиграцией мусульман в Европу и финансовым влиянием стран Персидского залива. Тем не менее необходимо выявить возможные связи между этими тремя факторами, чтобы понять, как внутри Франции появились и пустили корни столь сильные антифранцузские настроения.

Нынешние события знаменуют отказ от стратегической обособленности, которой Париж придерживался со времени окончания холодной войны. В отличие от США, Китая и России, Франция, как и другие европейские государства, желала и продолжает желать сполна насладиться «дивидендами» мира. Подобные иллюзии обернулись дефицитом оборонного бюджета и заставили объявить о фактическом состоянии войны, поскольку республика более не была «в состоянии удерживать врагов вдали от своих рубежей». Все это привело к ненужным упрощениям, к смешиванию внешней политики с геополитикой, в результате чего «главным врагом» был назван «суннитский исламизм джихадистского толка». Однако у воюющих сторон разные представления о том, что есть «враг». Для Франции ИГ – враг «конъюнктурный», тогда как для ИГ и «Аль-Каиды» Французская республика, а вместе с ней и Соединенные Штаты, Россия и в меньшей степени Китай – «органические» враги. В том, что террористы выбрали Францию одной из своих мишеней и готовы продолжать атаки, сомневаться не приходится. Но так же очевидно, что страна не должна ограничивать всю свою международную стратегию борьбой с джихадизмом, а тем более полностью подчинять ее этой цели.

Зацикленность на джихадизме препятствует распространению влияния Франции, не обеспечивая при этом сохранности французской модели общества, ведь она опирается не только на коллективную идентичность, но и на политико-экономические факторы. Масштаб насилия и рост террористической угрозы привлекают внимание правительства и общественности к вопросам идентичности в ущерб дискуссиям о том, как встроить французскую модель в мировую конкурентную среду. Писатель Марк Дюген в романе «Засилье» выводит на первый план эти два аспекта. Один из его героев (политический советник президента) изображает глобализацию как продолжение колониальной модели. Джихадисты, представляющие непосредственную угрозу, в среднесрочной перспективе не несут серьезной опасности для богатства и благополучия западных стран, чего не скажешь о Китае: «Исламизм – проблема бедных, которые последние сто лет молились на нефть, а теперь опять готовы погрузиться во мрак обскурантизма, от которого буровая вышка – их Мекка – ненадолго их отвлекла <…>. Если кто и посягает на наши базовые ценности и даже покушается на нашу неповторимую душу, соединяющую алчность с удивительным бескорыстием, так это китайцы».

Расстановка автором приоритетов, явно противоречащая официальному курсу французской внешней политики, позволяет проследить эволюцию отношения французов к глобализации. В конце 1990-х гг. они видели в Америке угрозу своей культурной самобытности; в конце 2000-х считали, что Китай угрожает их экономической модели. Сегодня они усматривают в «Исламском государстве», совершающем теракты во Франции, угрозу своему образу жизни.

Если сводить всё к проблеме борьбы с джихадизмом, отношения Франции со странами «большой тройки» тоже придется подчинить исключительно задачам победы в этой войне. И уже есть примеры подобного взгляда на вещи. Во время предвыборной кампании трое из четырех главных кандидатов (Марин Ле Пен, Жан-Люк Меланшон и Франсуа Фийон) представили франко-российские отношения именно в этом ракурсе – перед лицом «общего врага» необходимо вступить в союз или стратегическое партнерство. Зацикливаясь лишь на джихадизме, мы рискуем упустить из вида три современные тенденции, способные глубоко преобразовать привычную для нас систему международных отношений, изменить сам принцип ее действия и ее восприятие.

Во-первых, нынешний период характеризуется «истернизацией», то есть глобальным перемещением силы и богатств с запада на восток. В 2014 г. Китай стал крупнейшей экономикой мира (по паритету покупательной способности ВВП). Выступая под лозунгом «Вернем Америке величие!» (Make America Great Again), Дональд Трамп пообещал избирателям изменить эту тенденцию и вновь превратить США в неоспоримого мирового лидера. Во-вторых, для нынешнего периода характерен новый всплеск национализма и ожесточенные споры, вызванные этим явлением. Для одних возрождение понятия «национальный интерес» означает возможность вдохнуть новую жизнь в идею суверенитета. Страны, комфортно чувствующие себя в глобализированном мире, а в первом ряду их стоит Китай, стараются извлечь из ситуации максимальную экономическую выгоду и не позволить втянуть себя в конфликт других держав. Те же, кто видит в теперешнем положении признаки упадка – во Франции одержимость идеей «неизбежного заката» имеет давнюю историю – стремятся защититься от глобализационных процессов, что грозит самоизоляцией, которая под воздействием националистических тенденций чревата превращением в агрессивную автаркию. Для других всплеск национализма свидетельствует скорее о формировании или переформировании наций, освобождающихся от западного влияния. Согласно данной концепции, такие народы пытаются в жесткой конкурентной борьбе обрести атрибуты материальной мощи на максимально выгодных условиях.

И наконец, стоит упомянуть о новых толкованиях процесса глобализации. Многие открыто оспаривают уверенность западных держав в том, что в ее основе лежит распространение универсальных западных ценностей, при этом скептики апеллируют к поведению этих стран, их военному вмешательству в дела Афганистана, Ирака и Ливии, закончившемуся стратегическим тупиком. Китаю не хочется, чтобы подобная позиция привела к пересмотру самого принципа глобализации. Си Цзиньпин, воспользовавшись сумятицей, вызванной появлением в Белом доме Дональда Трампа, заявил себя на встрече в Давосе в январе этого года флагманом «экономической глобализации».

Отношение французских элит к глобализации неоднозначно. Если существенная часть политического класса клеймит ее за подрыв французской социальной модели, то экономическая верхушка, напротив, видит в ней историческую возможность завоевать новые рынки – при всех неизбежных рисках, сопутствующих любой конкуренции и торговой деятельности. Правда, не учитывается, какие именно предприятия – крупные, мелкие или средние – способны выиграть от глобализации. Менее известна роль французского технократического сообщества в финансовой либерализации 1990-х гг., отразившая французский подход к глобализационным процессам. Глобализация рассматривалась французами как авантюра, в которой их страна тем не менее не может не участвовать, и она потребовала от Парижа выработки свода правил. Французы боялись, что возможные преференции достанутся Америке, а Франция окажется подчинена правилам глобализационного процесса, удобным исключительно для американского финансового рынка. Той же линии Франция придерживалась и после банкротства Lehman Brothers; Париж приложил немало усилий для создания «большой двадцатки» и для приспособления процесса глобализации к своим нуждам. Стремление Франции определять направление глобализации понуждает ее сформулировать общий подход ко всему комплексу отношений с Вашингтоном, Пекином и Москвой, не забывая об интегрированности Французской республики в европейские структуры.

Франция и «большая тройка»

Экономически Франция неразрывно связана с Европейским союзом, на долю которого приходится 59,8% от общего объема ее экспорта и 57,8% от общего объема импорта. Оставшаяся часть экспорта распределяется следующим образом: Азия – 32%, Америка – 27%, Европа вне границ ЕС – 18%, Африка – 14%, Ближний и Средний Восток – 8%. Распределение импорта, соответственно, выглядит так: Азия – 40%, Америка – 22%, Европа вне границ ЕС – 17%, Африка – 9%, Ближний и Средний Восток – 4%. С Китаем, Россией и Соединенными Штатами у Франции торговый дефицит. Любая инициатива по сближению с ними должна начинаться с попытки разобраться в отношениях, установившихся внутри этого треугольника.

Обладая всеми атрибутами мощи, Америка как ни одна другая страна способна определять структуру международных отношений. Достаточно упомянуть, например, что во время холодной войны главными торговыми партнерами Соединенных Штатов были их крупнейшие союзники, среди которых ведущую роль играли страны Западной Европы. После распада СССР для США наступило десятилетие эйфории, когда они превратились в единственную «гипердержаву» однополярного мира. Эта фаза закончилась 11 сентября 2001 года. В том же году Китай вступил в ВТО. Сегодня Америка и КНР переживают новый уникальный этап отношений: оставаясь стратегическими соперниками, они являются друг для друга главными торговыми партнерами. Соединенные Штаты не хотят утрачивать лидерских позиций в мировой политике. Однако их гегемония уже не позволяет им выступать легитимным гарантом глобализации по причине относительного спада экономики и – в еще большей мере – в связи с действиями Дональда Трампа. В январе 2017 г. он провозглашает конец ТТП (Транстихоокеанского партнерства); в июне 2017-го выходит из Парижского соглашения по климату.

Идет ли речь о минутном капризе, вызванном особенностями характера Трампа? Или же о серьезной корректировке позиционирования США в мире? Об уходе Америки из Европы, за что ратует Трамп, заговорили уже при администрации Обамы, хотя применялись иные формулировки. Со времен распада СССР американская политика была направлена на поддержку экономического подъема Китая, так как считалось, что за расцветом экономики последуют демократические преобразования. С этой иллюзией пришлось расстаться в 2008 г., когда мировой экономический кризис позволил Китаю ускорить смещение центра мировой политики в сторону Тихоокеанского региона. При этом Соединенные Штаты почти полностью игнорировали Россию (администрация Обамы вообще характеризовала ее как обычную «региональную державу»): политика сдерживания времен холодной войны уступила место курсу на расширение НАТО, что настроило Москву против Запада.

Чтобы предвосхищать направление глобализации, Парижу необходимо внимательно следить за балансом сил между тремя государствами. Опишем в общих чертах положение каждой из стран.

Россия производит впечатление слабеющей державы, сделавшей выбор в пользу геополитики, в частности возвращения к ограниченной войне, призванной изменить существующий миропорядок. Российские власти, приверженные идее «управляемого хаоса», считают, что больше выиграют, если будут расшатывать нынешний миропорядок, родившийся после распада СССР, а не укреплять его, так как последнее ведет к усилению западных держав. Кремлю важно одержать над ними символическую победу, принизив роль глобализации и открыто поставив под сомнение ее необходимость.

Китай представляется растущей державой, отдавшей предпочтение геоэкономике, то есть использованию экономики в политических целях. Это выразилось в проекте «Один пояс, один путь», создающем благоприятные условия для переноса избыточных производственных мощностей из Китая в другие страны путем инвестиций в их инфраструктуру. Китайские власти, способные сочетать консюмеризм с долгосрочным планированием, стремятся поднять престиж страны в регионе. Стоит отметить и рост военно-морских амбиций Китая, связанный с необходимостью обеспечивать безопасность энергопоставок со Среднего Востока, из Африки и Латинской Америки.

С приходом Дональда Трампа для США начинается период полной стратегической неопределенности, хотя они остаются ведущей державой мира. Вступив в полосу относительного кризиса, Америка продолжает сочетать геополитический подход, продиктованный переизбытком военных мощностей, с геоэкономическим, основанным на размере ее внутреннего рынка, технологических возможностях и влиянии на мировую торговлю. С Трампом или без него Соединенные Штаты намерены сохранять лидерские позиции, подтверждая статус страны передовых технологий достижениями в цифровой сфере. К этому стоит добавить почти полную энергетическую независимость, которой Америке удалось добиться в последнее десятилетие.

Учитывая расстановку сил, французской дипломатии следовало бы выработать особый подход к странам «большой тройки» и научиться предугадывать изменения в отношениях между ними. Двусторонние связи с каждой из трех стран также выиграли бы, если бы их строили и развивали исходя из подобного видения ситуации. Очевидно, что от устойчивости баланса между Америкой и Китаем во многом зависит прочность всей международной системы. Но серьезного внимания заслуживает и направление, в котором движется Россия, играющая не последнюю роль в Европе и на Среднем Востоке.

Характер франко-российских связей последних лет может создать неверное впечатление о векторе развития России. Основу ее нынешнего внешнеполитического курса составляют притязания на статус великой державы, сопоставимой с Китаем и США, которая может смотреть свысока на европейские государства. Франция же в своих дипломатических контактах с Россией с начала украинского кризиса руководствуется принципом диалога в сочетании с твердостью. Французский министр иностранных дел Жан-Ив Ле Дриан во время первого визита в Москву в июне 2017 г. объявил, что его страна не желает ни экономического ослабления России, ни ее изоляции в Европе. Вместе с тем действия Москвы во время французской избирательной кампании, а также невнятность российской стратегии вынуждают Францию задуматься о вопросах собственной безопасности и обороны. В условиях несоизмеримости потенциала двух стран Парижу приходится строить отношения с Москвой лишь в рамках европейской безопасности и ситуации на Ближнем Востоке, тогда как Россия претендует на прямое вмешательство в решение стратегических вопросов мировой политики, особенно касающихся ядерной сферы. Одной из ближайших задач Франции должна стать корректировка ее курса по отношению к России. При этом нужно продолжать четко отделять ядерную повестку от разговоров об обычном вооружении.

Франко-китайские отношения не играют такой роли в вопросах безопасности и обороны, как отношения между Парижем и Москвой. В последние годы усилия французской дипломатии были направлены на привлечение китайских инвестиций и наращивание потока туристов. Эти усилия увенчались успехом. Франции также удалось диверсифицировать партнерские связи с другими странами, особенно с Японией, в целях активизации оборонного сотрудничества. Она позаботилась и об укреплении стратегических отношений с Индией и Австралией, заключив крупные оружейные контракты. Наряду с этим Париж наращивал двусторонние контакты с Сеулом и странами АСЕАН. Ключевым пунктом будущих отношений с Китаем является приверженность Франции принципу свободы судоходства, особенно применительно к Южно-Китайскому и Восточно-Китайскому морям. Помимо формулирования основного принципа необходимо выработать стратегию, позволяющую предвидеть возможные очаги конфликта (например, Тайваньский пролив, Корейский полуостров) и обеспечить защиту путей между Индийским и южной частью Тихого океанов, где Франция располагает исключительной экономической зоной, занимающей обширную территорию. В 2006 г. Тони Блэр объявил, что Великобритания прекращает участие в делах Тихоокеанского региона; Франции, напротив, в ближайшем будущем предстоит наращивать там присутствие.

В отношении Китая Франция должна различать и сочетать несколько типов действия. Пекин стремится построить в Азиатско-Тихоокеанском регионе свою систему безопасности и постепенно распространить ее на Индийский океан, что может идти вразрез с интересами стратегических партнеров Франции (Японии, Индии и Австралии) и затрагивать интересы самой Французской республики. Озабоченность Парижа вызывает успешное сотрудничество Пекина с Джибути. И Франция, и Китай прилагают усилия по развитию многосторонней системы глобального управления и близки по целому ряду вопросов, включая изменение климата. Однако вклад Китая в этой сфере направлен лишь на продвижение новых международных норм, главным образом политических, и на демонстрацию падения престижа западных государств. Поэтому французской дипломатии предстоит выработать доктрину, независимую от китайских инициатив и не сводящуюся к комплексу защитных мер против них.

В силу того, что Франция и США союзники, их отношения представляют особую важность. Одним из магистральных направлений французской дипломатии остается поддержание тесных стратегических связей между Вашингтоном, Лондоном и Парижем. Они установились к концу Первой мировой войны, в 1917 г., когда Америка присоединилась к числу стран-союзников. К этому же времени относится появление понятия «атлантический альянс». В его истории бывали разные периоды, в том числе такие непростые, как холодная война или постсоветская эпоха, но он всегда играл для Франции существенную роль в ядерной, военно-морской и разведывательной сфере. Brexit и в еще большей степени избрание президентом Дональда Трампа должны побудить французскую дипломатию серьезно задуматься о будущем «тройственного союза», о его месте в составе «большой четверки» (страны альянса плюс Германия) и «большой пятерки» (страны альянса плюс Германия и Италия).

Переходя к экономике, нужно отметить, что «большая семерка» объединяет пять ведущих западных стран с Японией и Канадой и служит установлению между ними экономических связей. В свою очередь, «семерка» входит в состав «большой двадцатки», созданной после кризиса 2008 г., и отражает новую расстановку сил в геоэкономике. По отношению к Соединенным Штатам Франция находится в положении союзника, старающегося сохранить стратегическую автономию – то, что выделяет страну на фоне ее европейских партнеров. Помимо ядерной сферы автономия выражается в способности оперативно реагировать на военные конфликты. Данная особенность должна стать одним из главных аспектов будущего закона о военном планировании. В диалоге с США Франция может столкнуться с двумя проблемами, которые рискуют обострить ее разногласия с Трампом. Прежде всего это, конечно, Парижский договор о климате: известно, что защита окружающей среды стала краеугольным камнем французской дипломатии. Затем следует упомянуть неприятие Францией принципа экстерриториальности американского законодательства, противоречащего интересам французских и европейских предприятий.

Выводы

Анализ взаимоотношений Франции с тройкой великих держав позволяет сделать три вывода. Во-первых, Парижу необходимо вновь взять на себя роль стабилизирующей силы, какую он традиционно играл в Европе, пристально следя за изменением соотношения сил в мире. Позиция, занятая Америкой, и результаты Brexit обуславливают возврат к другому краеугольному камню французской внешней политики: ее отношениям с Германией, вокруг которых строится все здание современной Европы. Именно это направление Эмманюэль Макрон провозгласил приоритетным сразу после избрания президентом. У Европы, лежащей между Америкой и Китаем, – своя ниша.

Во-вторых, этот анализ заставляет переосмыслить условия стабильности в Евразии с учетом специфики российского и китайского пути и геополитических традиций США, не желающих утверждения на Евразийском континенте ни одной доминирующей державы. Это могло бы побудить Париж к особенно активным действиям там, где в Евразии проходят линии водораздела, объединить контакты с Германией, Китаем и Россией. Теперь уже невозможно не включать в этот ряд и Индию с ее растущим геостратегическим влиянием.

И в-третьих, наш анализ подводит к заключению стратегического характера о необходимости баланса между морскими амбициями страны и континентальным подходом, между укреплением мощи и обеспечением безопасности (пример Индии подтверждает возможность подобного баланса). Глобализацию часто связывают с либерализацией финансовых потоков; однако в первую очередь она должна ассоциироваться с «маритимизацией», повышением роли моря в экономике и общественной жизни. Для защиты своей территории Франция должна вписаться во внешние потоки. Миссия Парижа не исчерпывается вкладом, какой он внес и продолжает вносить в строительство современной Европы и укрепление ее стабильности; он должен вывести ее влияние за пределы сухопутных границ.

Франция. США. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 августа 2017 > № 2300075 Тома Гомар


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 17 ноября 2016 > № 1971942 Тома Гомар

Избрание Трампа — не только приятный сюрприз, но и фактор неопределенности для Путина

Ив Бурдийон (Yves Bourdillon), Les Echos, Франция

Директор Французского института международных отношений Тома Гомар рассказывает об играх власти, которые связывают избранного президента США с российским лидером.

Les Echos: В чем заключаются задачи Дональда Трампа по отношению к Кремлю и наоборот?

Тома Гомар (Thomas Gomart): Для начала стоит понять, чего хочет Трамп. У него есть широкое поле для маневра в отношениях с Россией, но куда меньшее в отношениях с Китаем. Поэтому пару Вашингтон — Москва нельзя рассматривать отдельно от пары Вашингтон — Пекин. В Кремле готовились к избранию Хиллари Клинтон и неизбежной в таком случае конфронтации. Таким образом, победа Трампа стала для Москвы приятной неожиданностью, но в то же время и фактором неопределенности с учетом личности Трампа и его окружения. По мнению российской элиты, США представляют собой главный источник мировой нестабильности, которой дают отпор лишь два полюса стабильности в лице Китая и России. Таким образом, для России открывается окно возможностей, хотя она прекрасно понимает, что действующая в Америке система не дает Трампу полной свободы действий, пусть даже он благосклонно настроен к Москве.

Кроме того, большая часть республиканцев относятся к Москве враждебно. Трамп может поплатиться за малейший неверный шаг. Первым испытанием для России станет вопрос связанных с Украиной санкций, который может породить раскол как в Конгрессе, так и среди европейцев. После российского вмешательства в американскую кампанию стоит ждать ответных шагов в перспективе выборов президента России в 2018 году. Соперничество России и Америки, вернее, России, Америки и Китая, наблюдается сейчас и в киберпространстве. Россия уделяет большое внимание информационной безопасности, о чем свидетельствует возможный запрет LinkedIn. Сейчас ее информационная сеть выглядит менее уязвимой, чем американская, где выступают за открытость.

— Учитывая почти наивные заявления Дональда Трампа о Владимире Путине, можно ли сказать, что он ведет себя как «полезный идиот» Кремля, как говорила позаимствовавшая это выражение у Ленина бывшая госсекретарь Билла Клинтона Мадлен Олбрайт?

— Выражение, конечно, провокационное, но никто, наверное, даже сам будущий президент, сейчас не может сказать, на какие по масштабам уступки Путину готов пойти Трамп, и чего он хочет взамен. Для Кремля избрание Трампа становится в первую очередь демонстрацией пределов представительной демократии, которая позволила прийти к власти человеку со стороны и без малейшего опыта в политике.

Кроме того, Трамп психологически очень восприимчив к концепции сделки с глазу на глаз, потому что занимался этим в своей карьере в недвижимости. Для него это лестный подход, а Кремль, без сомнения, проанализировал данный угол атаки. Задача Москвы сейчас в том, чтобы добиться общего пересмотра итогов холодной войны. Путин хочет, чтобы Запад признал, что не стал в ней победителем.

— Концепции Трампа представляют опасность для НАТО и Европы?

— У знаменитого заявления о том, что военная солидарность будет в силе лишь при определенных условиях, есть два момента. Первый означает для европейцев, что их безопасность будет обеспечиваться пропорционально их собственным военным затратам. Это становится холодным душем для тех, кто с 1991 года активно пожинал плоды мира. Второй становится ударом по статье 5 НАТО и соответствует долгосрочной задаче: ослабить или даже разорвать трансатлантические связи. Как бы то ни было, тут есть существенные ограничения. В США существуют стратегические инварианты, которые отстаиваются как республиканцами, так и демократами: речь идет о военно-политической связи с НАТО. Трамп является главой сильнейшей армии мира, но он скован системой сильного внутреннего противодействия.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 17 ноября 2016 > № 1971942 Тома Гомар


США. Евросоюз. Весь мир. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 6 июня 2015 > № 1395136 Тома Гомар

Последствия раскола между Россией и Западом

Тома Гомар

Логика российской внешней политики

Тома Гомар – директор Французского института международных отношений (IFRI).

Резюме Амбиции западных лидеров не простираются далее сохранения привычного для них миропорядка, ослабленного вследствие их собственных ошибок или внешних вызовов. Россия же стремится изменить конфигурацию мирового пространства.

Опубликовано в журнале Revue des Deux Mondes, февраль 2015 года.

В России, как и на Западе, политики нередко оправдывают принимаемые ими решения ссылками на историю. Через девять месяцев после «исторического воссоединения» Крыма с Россией Владимир Путин решил вернуться к эпохальному событию. В своем обращении к Федеральному собранию он объявил о «стратегической важности» Крымского полуострова, который является «духовным истоком» формирования русской нации. Президент вспомнил о крещении князя Владимира в Херсонесе и подчеркнул в этой связи символическое, сакральное значение Крыма для России, сопоставимое со «значением Храмовой горы в Иерусалиме для приверженцев ислама и иудаизма».

Конфликт на Украине возник на линии разлома – времён и духовных ориентиров, государств и цивилизаций. Стремительное развитие событий привело не только к изменению глобальной роли России, но и возвращению войны в Европу. Менее чем за год Россия провела Олимпийские игры, аннексировала Крым, приняла участие в военных операциях в Донбассе и пережила падение рубля на 50%. Не признавая открыто своего вмешательства, она ввязалась в «ограниченную» войну на Украине. При этом Россия столкнулась с острым экономическим кризисом, вызванным падением цены на нефть, которая с июня по декабрь 2014 г. снизилась почти в два раза. Одновременно на Ближнем Востоке случилось вторжение ИГИЛ.

В сущности, истоки размежевания России и Запада следует искать в тех сложных отношениях, которые связывают Вашингтон, Лондон, Париж и Москву с арабскими странами, Ираном, Турцией и Израилем. Тема не новая: в очередной раз она ставит на повестку дня «русский» и «восточный» вопросы, в равной степени касаясь безопасности и Европы, и Леванта. Два региона взаимосвязаны, и происходящее в одном эхом отдается в другом. Нелинейная взаимосвязь между ними неожиданно перераспределила карты между Россией, Америкой и Европой, в то время как Китай, не давший вовлечь себя в начавшееся противостояние, продолжает укреплять свою мощь. Иначе говоря, раскол между Россией и Западом грозит непредсказуемыми последствиями, масштаб которых для международной системы пока трудно себе представить.

Средства массовой информации часто сравнивают нынешнее время с эпохой холодной войны, рискуя представить события в неверном свете. На самом деле истоки происходящего следует искать в давних расхождениях между Европой и Византией. И поэтому одним из путей выхода из кризиса может стать межрелигиозный диалог. Если говорить о более близких к нам временах, действия России невозможно понять, не обращаясь к ее имперскому и советскому прошлому. В современных условиях необходимо переосмысление Крымской войны (1853–1856), закончившейся тяжелым поражением России в результате действий Османской империи, Франции и Британии. Это позволит выявить мотивы того времени, актуальные и поныне: защита христиан в странах Востока, доступ к святым местам, франко-британская политика проекции силы, попытки сохранить равновесие между христианами и мусульманами в черноморском регионе.

Конъюнктурные причины

Кто бы в марте 2011 г., когда в Сирии начиналась гражданская война, стал делать ставку на Башара Асада? Только Москва, у которой не было ни малейшего желания терять основного союзника на Ближнем Востоке. Влияние России в регионе обычно недооценивалось и Соединенными Штатами, и Европой. Между тем Россия отнюдь не пренебрегала продвижением здесь своих интересов, подчеркивая отличие своей позиции от западной. С этой целью она одновременно поддерживала отношения с Сирией, Ираном, Турцией, Израилем и арабскими странами. Ей удавалось проводить региональную политику, не отягощенную двусторонними проблемами с какой-либо из этих держав. По недавнему признанию одного из высокопоставленных чиновников из Саудовской Аравии, Россия, в отличие от западных государств, четко представляет себе, «чего нельзя делать в нашем регионе».

«Арабская весна» обернулась для Москвы двойным ударом. Кремлевскому руководству с его синдромом «осажденной крепости» процесс возможного перехода к демократии в арабском мире представляется лишь способом смены режимов на проамериканские. Угрозой воспринимается и любое народное движение в странах близ российских границ. В самой России закулисное соглашение между Медведевым и Путиным о возвращении последнего на должность президента, спровоцировало митинги недовольных, обнаружившие у городского среднего класса стремление к демократии. Кремлю удалось нейтрализовать протестное движение, не прибегая к силе; в марте 2012 г. Владимир Путин избран президентом с большим отрывом от других кандидатов. Интервенция НАТО в Ливии, осуществляемая главным образом силами Великобритании и Франции, стала объектом резкой критики со стороны России, которая сочла «призывы Запада к новому крестовому походу» недопустимыми и уподобила его действия «геополитическому авантюризму», грозящему нарушить хрупкий баланс сил в регионе.

Вторая конъюнктурная причина лежит в эволюции, которую режим Владимира Путина претерпевает с марта 2012 года. Судьба тиранов – изгнание или смерть – явно беспокоит российского президента, который видит руку ЦРУ в любом публичном выражении недовольства. По его мнению, Соединенные Штаты хотят таким образом лишить Россию сферы влияния и ослабить. Обстоятельства переизбрания на президентский пост в сочетании с экономическим застоем обусловили ужесточение режима, который характеризуется мобилизацией элит и населения на основе националистического дискурса. После аннексии Крыма и начала военных операций в Донбассе мобилизация приобрела новое звучание. Ясно, что резкое падение цен на нефть и обвал рубля усиливают давление на Кремль, которому приходится искать козлов отпущения. Хотя еще до введения санкций Россия находилась на грани рецессии, они усугубили положение, привели страну к изоляции. Следствием санкций становится дальнейшее ужесточение официальной линии, внешнее давление позволяет Кремлю превратить антагонизм между Россией и Западом в орудие достижения своих целей внутри страны и за ее пределами. Ситуация остается взрывоопасной.

Идеологические причины

Европе эпохи постмодерна трудно понять логику, лежащую в основе российской системы. Ее главными элементами служат православие и державность. Владимир Путин использует византийское наследие в российской дипломатии. Православная церковь вносит непосредственный вклад в повышение внешнеполитического влияния России, особенно в странах ближнего зарубежья. Идея державности пользуется большой популярностью среди российской элиты, которой свойственно рассматривать историю своей страны через призму геополитики. Истоки подобного отношения следует искать в древнерусских летописях, начиная с «Повести временных лет», написанной в XII веке. Текст данного основополагающего произведения стал объектом самых разных толкований, но, как справедливо замечает Михаил Геллер, «Повесть» привносит в российскую историографию «геополитическую составляющую», подробно описывая «путь из варяг в греки».

Геополитический подход красной нитью проходит через всю российскую историю; в наши дни он обнаруживается в путинском проекте Евразийского экономического союза (Россия, Белоруссия и Казахстан), вступившем в силу 1 января 2015 года. Евразия и евразийство остаются концепцией, лишенной конкретного содержания и выражающей не столько сближение с Азией, сколько своеобразную форму протеста против действий Запада, который, по мнению России, на протяжении всей истории отношений стремится всячески ее унизить. В 1990-е гг., в бытность президентом Бориса Ельцина, два министра иностранных дел – Андрей Козырев и Евгений Примаков – воплощали собой два традиционных течения российской внешней политики. Первый (возглавлявший МИД с октября 1990 по январь 1996 гг.) выступал за интеграцию России в евроатлантические структуры, с тем чтобы присоединиться к «цивилизованному миру». Второй (январь 1996 – сентябрь 1998 гг.) считал, что Россия не просто одна из европейских стран, стремящихся к тесным партнерским отношениям с Западом, а держава, которая включает в себя, помимо европейской территории, также часть мусульманского Востока и Азии. Исходя из того факта, что у России «смешанная» идентичность, Примаков настаивал на многовекторности российской внешней политики и выступал за создание триады Москва–Дели–Пекин. Отношения с Китаем становятся приоритетным направлением. Запад до поры до времени взирал на эти попытки с вежливым интересом, считая, что страна, пребывающая в глубоком кризисе, не способна осуществить столь амбициозный проект. Чувствуя себя хозяином положения, Запад не прислушался к советам Москвы по стабилизации ситуации на Балканах. В то же время Евгений Примаков прилагал все силы, чтобы вывести Россию на ближневосточную политическую сцену. Арабист, вхожий в самые влиятельные круги, он возобновил контакты с арабскими странами, унаследованные от советского периода (Египет, Сирия, Ирак). Одновременно он установил тесные связи с Турцией и Израилем, образовав «хрупкий союз Москва–Анкара–Иерусалим», который основывается на неприятии радикальных исламских движений и выборочном экономическом сотрудничестве. Владимир Путин сумел обратить наследие Примакова себе на пользу.

Интеллектуальное наследие Примакова гораздо важнее для понимания политики Владимира Путина, чем геополитические теории евразийца Александра Дугина. Евгений Примаков сформулировал теорию многополярного мира, стремясь разбить господствовавшие в американской геополитике 1990-х гг. стереотипы о двуполярном мире: с одной стороны, цивилизованные страны во главе с Соединенными Штатами, стоящими на защите либеральных ценностей, с другой – отсталые и авторитарные государства в состоянии хаоса. Примакову такая картина мира казалась неверной, упрощенной и грозящей России потерей идентичности, если она подчинится навязываемой ей модели. В 2003 г. Путин берет себе на вооружение этот тезис Примакова, поддержав идею создания БРИК, организации, первый саммит которой прошел в Екатеринбурге в 2009 году. 2003 г. отмечен также англо-американской интервенцией в Ираке, против которой Москва выступила вместе с Парижем и Берлином. При этом Россия уверена, что, в отличие от Франции и Германии, она последовательна в политике на Среднем Востоке.

Стратегические причины

Россия воспринимает себя как особая цивилизация, поддерживающая тесные связи и с Западом, и с мусульманским миром. В свете этого она ведет непрекращающийся диалог с обоими, дабы не допустить роста радикальных настроений ни в том, ни в другом. Эти два сообщества должны научиться слушать друг друга, вместо того чтобы навязывать один другому свою систему ценностей: ни шариат, ни демократия западного типа не будут способствовать прочному миру, если его основой станет насилие. Россия защищает свою «особость», борясь, когда нужно, и с исламизмом, и с западным влиянием. Вслед за Евгением Примаковым Владимир Путин всегда проводит четкую границу между исламскими «фундаментализмом» и «экстремизмом», делая акцент на том, что в России мусульмане и русские издавна мирно уживаются. Москва резко критикует Запад за применение силы и военные интервенции, подчеркивая их дестабилизирующее действие: например, последствием вторжения в Ирак было нарушение хрупкого баланса сил в регионе и возрождение извечного антагонизма между суннитами и шиитами. Больше всего Москва опасается «назревания глобального конфликта между исламским миром и Западом, в который окажется втянута и Россия». С началом войны в Сирии эта угроза становится реальностью. Вот почему Россия оказывает безоговорочную поддержку Дамаску, а в сентябре 2013 г. совершает дипломатические шаги для предотвращения ударов по Сирии.

Основой российской системы остается военная машина. Едва придя к власти, Владимир Путин занялся восстановлением армии. Его действия можно охарактеризовать как стремление повысить международный престиж за счет создания боеспособных вооруженных сил, а источником средств является национализация энергетического сектора. Аналитики отмечают размер сумм, выделяемых на стратегическое и тактическое ядерное вооружение, но они, кажется, недооценивают совершенствование обычных вооруженных сил России. Их боеспособность заметно повысилась со времени российско-грузинской войны, благодаря которой Россия окончательно вернула себе статус военной державы, доминирующей на Кавказе. Действия России на Украине относятся к числу операций ограниченной войны в ее классическом, межгосударственном варианте; они не вписываются в западные модели, предусматривающие проведение военных операций за пределами Европы.

Следуя традиционной стратегии, Владимир Путин сочетает усилия по укреплению обороны с наступательными действиями – спецоперациями, сбором разведданных и дезинформационными действиями. Гарантией же всей системы выступает тактическое и стратегическое ядерное оружие, которое остается альфой и омегой российской политики безопасности. Цель России – противостояние двойной опасности: НАТО и ее система противоракетной обороны на западном фланге; исламские экстремисты суннитского толка, способные дестабилизировать ситуацию на Кавказе и в Центральной Азии, – на южном. Крым увеличивает оборонительный и наступательный потенциал Кремля. Территория полуострова способна служить хорошим естественным аэродромом в Черном море, что расширяет возможности ограничивать другим странам доступ к черноморскому региону и позволяет приблизиться к Ближнему Востоку. До 2020 г. в Крыму может быть размещено от 7 до 10 воинских частей. С чисто военной точки зрения бескровный захват полуострова можно считать безусловно успешной операцией.

Сейчас, через десять лет после иракской войны, мы наблюдаем кардинальное изменение стратегической ситуации: обсуждавшийся тогда проект Wider Black Sea Area предусматривал широкий доступ к ближневосточному региону, а вступление Румынии и Болгарии в НАТО позволяло усилить присутствие альянса на Черном море и ускорить сближение с НАТО Грузии и Украины. В конечном счете именно России удалось укрепить свою стратегию доступа, присутствие в средиземноморском регионе и влияние на Ближнем Востоке. С точки зрения геополитики, Крым на Черном море и Калининград на Балтийском представляют собой два форпоста России, которым стоит уделять особое внимание, коль скоро им суждено стать местами размещения ядерного оружия. Эти два плацдарма автоматически усиливают военное давление России на Восточную Европу.

От трехсторонних к четырехсторонним отношениям

Одним из главных последствий украинского кризиса стала глубокая трансформация отношений между Соединенными Штатами, Европой и Россией, которая косвенно привела к усилению Китая. В сущности, раскол между Россией и Западом укрепляет желание России сблизиться с Китаем, поскольку Москва мечтает о совместном с Пекином и Вашингтоном управлении миром. Эту мечту осуществить пока не удается: слишком уж велик разрыв между амбициями России и ее реальными возможностями. Едва ли стратегия Кремля сможет остаться прежней после падения цен на нефть и обрушения рубля. Если Олимпиада в Сочи стала символом возрождающейся мощи России, теперь Москве предстоит испытать на себе последствия выбранного ею внешнеполитического курса, который гонит ее вперед, игнорируя возможные последствия.

Российско-американские отношения

Кризис на Украине напоминает о сложности взаимоотношений между Россией и Америкой. Он демонстрирует асимметрию целей двух стран, затрагивая непосредственные интересы России и косвенные – Соединенных Штатов. Для Америки Россия стоит по значению лишь на третьем месте после Китая с его растущей мощью и ситуации на Ближнем Востоке. Для России же отношения с США остаются вопросом первостепенной важности, поскольку американская гегемония воспринимается как главный фактор дестабилизации в мире, а сама Америка считается соперником, пытающимся помешать возрождению России. Эта позиция объясняется также опасениями новых «цветных революций» и смен правительств на постсоветском пространстве, которые в российском представлении инспирированы Америкой и могут угрожать стабильности собственного политического режима.

Тон российских заявлений сделался более жестким: от оборонительной позиции и попыток нейтрализовать влияние Запада на страны бывшего СССР Россия постепенно перешла к более активным действиям, направленным на создание альтернативной системы безопасности. В этом контексте саммиты стран – членов БРИКС призваны продемонстрировать конец американской однополярной модели мира. В Америке считают, что одна из целей украинской войны для Москвы – испытание на прочность гарантий безопасности, предоставляемых Вашингтоном его европейским союзникам, особенно тем, которые присоединились к альянсу в 2004 году.

Отношения между Вашингтоном и Москвой до сих пор в общих чертах определяются наследием холодной войны. Несмотря на усилия четырех американских президентов (Джордж Буш-старший, Билл Клинтон, Джордж Буш-младший и Барак Обама), так и не возникла степень зрелости и доверия, достаточная, чтобы выйти за рамки схемы containment/engagement, которая продолжает задавать тон в американской дипломатии. Контакты двух держав осуществляются в шести направлениях. Главное из них – ядерное вооружение, которое создает эксклюзивный российско-американский фундамент и позволяет Москве сохранять статус супердержавы во взаимоотношениях с Китаем, Европой и восходящими государствами. В данный момент активнее всего обсуждается американская система противоракетной обороны и ее последствия для европейской системы безопасности: в Москве считают, что цель проекта – не столько защита от иранских ракет, как утверждает американская сторона, сколько подрыв ядерной безопасности России.

Вот другие пять направлений, по которым две страны взаимодействуют с 1991 г., хотя и с переменным успехом:

борьба с распространением оружия массового поражения;

сохранение баланса сил на постсоветском пространстве;

европейская безопасность и трансформация НАТО;

военные интервенции Соединенных Штатов – при этом Москва считает, что вина за дестабилизацию на Ближнем Востоке лежит в основном на США;

права человека.

Нужно отметить наличие сильных антироссийских настроений в Соединенных Штатах и столь же сильных антиамериканских настроений в России, которые легко использовать в случае обострения ситуации: у многих в головах все еще живы стереотипы холодной войны.

Потенциал расширения российско-американских отношений мал по причине отсутствия у них экономической основы и неравного экономического положения. Кризис рубля служит Кремлю напоминанием о преобладании доллара в международных финансовых расчетах. За первое полугодие 2014 г. американская доля во внешней торговле России составила 3,8%, тогда как российская доля в американском товарообороте – менее одного процента. Без сомнения, антироссийские санкции гораздо сильнее затронули европейский бизнес, нежели американский, поскольку первый несравнимо больше ориентирован на Россию. Для Вашингтона санкции имеют большое символическое значение; в конце мая 2014 г. в Америке согласована основа для их постепенного ужесточения.

Энергетическая политика обеих стран служит фоном для их общих взаимоотношений. Россия не предвидела революцию в добыче «неконвенционального» газа в США, в результате которой Америка за несколько лет превратилась из импортера в экспортера сырья. Зато в Москве популярна версия о сговоре Соединенных Штатов и Саудовской Аравии с целью обвалить цены на нефть, что якобы уже имело место в 1980-е гг., хотя в октябре 2014 г. на официальном уровне было признано, что российская сторона не располагает доказательствами, способными ее подтвердить. Как и во времена холодной войны, от мировой цены на нефть зависит состояние российско-американских отношений.

Отношения России с Европой

Доля Европейского союза в российском товарообороте составляет 50%; Россия – третий по объему торговли партнер ЕС. Важнейшим аспектом отношений России и Европы остаются энергоресурсы, поскольку Россия по-прежнему главный поставщик газа, нефти и угля в Евросоюз. Стоит напомнить, что энергетическое сотрудничество было заложено в начале 1980-х гг. на фоне кризиса, связанного с размещением «евроракет». Европейские столицы – не только Париж, Бонн и Рим, но и Лондон – сделали тогда выбор в пользу поставок энергоресурсов из СССР и тем самым, к большому неудовольствию Америки, укрепили отношения с Москвой. Сегодня в этой области имеются следующие проблемы: низкий спрос на энергоресурсы в Европе, ограничение объема европейских инвестиций в Россию из-за принятых санкций, неадаптированность газпромовской модели к европейскому законодательству и политическая инструментализация понятия «энергетическая безопасность» в России и Евросоюзе.

Однако энергобезопасность Европы главным образом определяется ситуацией на Ближнем Востоке. Благодаря энергетическому фактору, отношения России с арабским миром кардинально отличаются от тех, что связывают с ним европейские страны, особенно Францию и Великобританию. Проще говоря, Россия – единственный постоянный член Совета безопасности ООН, не зависящий от Ближнего Востока в плане поставок энергоресурсов. Если отношения Запада с арабскими государствами после 1945 г. обычно строятся по общей схеме – продажа оружия и толерантность по отношению к политическим режимам в регионе в обмен на поставки энергоресурсов, – Россия как наследница СССР пользуется здесь особым влиянием. Несмотря на постоянное соперничество с Османской империей Россия в отличие от Франции и Великобритании не участвовала в разделе ближневосточного региона после ее распада. Появление ИГИЛ напрямую затрагивает Россию, поскольку в рядах исламистов сражается много выходцев из этой страны. Четвертого декабря 2014 г., когда Путин обращался с речью к Федеральному собранию, центр чеченской столицы стал полем боя, унесшего жизни более двадцати человек. Нападавшие объявили себя членами Кавказского эмирата, возглавляемого Али Абу Мухаммадом. Этот лидер, по-видимому, решил воспользоваться наступлением ИГИЛ, представители которого еще в сентябре грозились развязать войну в Чечне и на всем Кавказе, чтобы освободить его от власти Москвы. Остается узнать, не станет ли это предвестником третьей чеченской войны, способной привести Россию к новому витку насилия на собственной территории. Отметим, что и в 2000-е гг. Россия не раз становилась объектом атак экстремистов: она остается излюбленной мишенью исламского террора.

В целом России удалось выстроить собственную, отличную от западной и весьма активную арабскую политику, связывающую Москву с Ближним Востоком тысячью нитей. Вспомним, что Владимир Путин первым из глав немусульманских стран был приглашен на саммит Организации Исламской конференции в 2003 г., а в 2005 г. Кремль осудил публикацию карикатур на пророка Мухаммеда в датской газете. Несмотря на сложность отношений с Эр-Риядом, Москва стремится к их улучшению, понимая, что это один из факторов стабилизации на Северном Кавказе. Только Россия смогла одновременно признать ХАМАС и при этом не встретить осуждения Израиля, который предпочел воздержаться во время голосования на Генассамблее ООН по резолюции, осуждающей аннексию Крыма. Израиль не стал вводить санкции против России и продолжил военное сотрудничество, предусматривающее поставку беспилотников, которые обеспечили России успех во время украинской кампании. В последние годы Владимиру Путину удалось укрепить связи с турецким президентом Реджепом Эрдоганом и египетским президентом Абдул-Фаттахом Ас-Сиси; при этом Путин продолжает играть ключевую роль в переговорах с Ираном и активно поддерживать Башара Асада. В общем, приходится констатировать гибкость и эффективность политики Москвы на Ближнем Востоке, несмотря на ограниченность средств. Вдобавок к этому Москва претендует – и это особенно болезненно для Европы – на роль защитницы христиан на Востоке, которые подвергаются преследованиям в Ираке и Сирии.

Российско-китайские отношения

Решительное отличие периода холодной войны от нынешнего времени –зеркальная перемена мест России и Китая в те годы и сейчас. В 1991 г. страны стояли примерно на одной ступени по экономическим показателям. Сегодня экономика Китая в пять раз превышает размер российской экономики. Мировой порядок в среднесрочной перспективе зависит от характера российско-китайских отношений и равновесия между Китаем, Россией и Соединенными Штатами. Часть стратегических аналитиков уже несколько лет предрекает образование «оси» Россия–Китай, которая бросит вызов американской гегемонии. Другие, наоборот, отмечают, насколько отношения России и Китая зависят от политической конъюнктуры, рассматривая сближение как временный и недолговечный союз. С 2008 г. Россия позиционирует себя как «евро-тихоокеанская держава», которая должна развернуться на Восток, представляющий собой гораздо более перспективный регион, чем Европа, в плане экономического развития. Действительно, в 2012 г. Китай стал главным торговым партнером России; его доля в российском товарообороте составляет 11% (в то время как доля Японии и Южной Кореи – соответственно 3,9% и 3,4%). Тем не менее демонстративный поворот в сторону Азии – прежде всего пропагандистский шаг, с помощью которого Москва надеется стать независимым полюсом многополярного мира, объединяющим государства постсоветского пространства. Когда в конце марта 2014 г. на заседании Генеральной ассамблеи ООН проходило голосование по резолюции, осуждающей присоединение Крыма к России, среди воздержавшихся (58 стран из 193) был и Китай.

Общий экономический, политический и демографический потенциал России и Китая, ресурсы и потребности двух стран дают им возможность влиять на мировой энергетический рынок. С 2013 г. Китай остается крупнейшим в мире потребителем энергии, и его спрос продолжает расти, что заставляет Пекин диверсифицировать энергоисточники, увеличивая, в частности, импорт газа. Российско-китайское газовое соглашение, заключенное в мае 2014 г., вызвало немало споров о его рентабельности. Для Путина соглашение стало дипломатическим ходом, призванным показать, что традиционному для России западному направлению внешней политики есть альтернатива на востоке. Однако не вызывает сомнения, что двум державам действительно предстоит в ближайшее десятилетие укрепить сотрудничество в области энергетики, учитывая увеличение потребностей Китая в энергоресурсах и желание России открыть новые центры газодобычи в Восточной Сибири.

По размеру военных расходов Китай и Россия занимают соответственно второе и третье место в мире; первое остается за Америкой, которая намного опережает ближайших конкурентов. Затраты на вооружение в обеих державах в последние десять-пятнадцать лет неуклонно растут, тогда как европейские страны, напротив, сокращают военные расходы из-за экономического кризиса. В области цифровых технологий Россия и Китай активно разрабатывают средства защиты информации и получения доступа к данным противника; они отвергают «многостороннюю» модель интернета, критикуют двойственность позиции Америки и оспаривают ее первенство в нынешней системе управления интернетом. В сфере идеологии обе державы выступают за «государствоцентризм» и суверенитет в противовес политическому либерализму западного образца, проповедники которого отличаются, по мнению Москвы и Пекина, явным лицемерием. Некоторые считают, что на смену «Вашингтонскому консенсусу» должен прийти «Пекинский консенсус», обеспечивающий процветание в рамках государственного капитализма без внедрения либерально-демократической модели.

Не следует забывать, что Россию и Китай роднит схожий исторический опыт: коммунистическое прошлое и унижение, которое обеим странам пришлось испытать от западных держав. Этим объясняется настойчивость, с какой Москва пытается превратить БРИКС в средство противодействия влиянию Запада и в инструмент перераспределения баланса сил в мире в свою пользу. Дипломатию направляет идеология, но последняя может завести ее в тупик: если Россия и дальше будет двигаться в ту же сторону, лет через десять она рискует оказаться младшим партнером Китая. С точки зрения российского исторического опыта, подобное развитие событий означало бы полный разрыв с традицией.

Кризис на Украине представляет собой одно из проявлений общего процесса структурной трансформации. Взаимоотношения России с Западом должны восприниматься не только как пережиток холодной войны, но и как свидетельство более глубокого раскола. Идеология, которая играет в нынешнем конфликте центральную роль, обнажает линии разлома: предложение Россией альтернативной Западу модели и отношение к арабскому миру. Для президента Путина важнее всего история российского величия. Уверенный в неизбежности скорого упадка Запада, Путин решил сделаться символом антизападных настроений всего мира, это заставило его отдалиться от Европы и изобрести особую геополитическую концепцию.

Второй аспект – отношение к арабскому миру. Оно у России совсем не то, что у Запада с арабскими государствами. Сочетая догматизм на западном и прагматизм на восточном направлении, Россия сохраняет исторические связи и контакты со всеми силами, присутствующими в регионе. Кроме того, ей удалось превратить защиту восточных христиан в инструмент внешней политики, подчеркивая свое отличие от западноевропейских держав.

Украинский конфликт побуждает переосмыслить место России в европейской и международной системе безопасности. В целом амбиции западных лидеров не простираются далее сохранения привычного для них миропорядка, подорванного вследствие их собственных ошибок или внешних вызовов; Россия же стремится переустроить мировое пространство. Таковы новые условия диалога, который нужно начинать, чтобы остановить углубляющийся раскол.

США. Евросоюз. Весь мир. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 6 июня 2015 > № 1395136 Тома Гомар


Евросоюз. Украина. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 июля 2014 > № 1144833 Тома Гомар

Возврат к прошлому и бегство в будущее

Крым, «русский вопрос» и заветы Макиавелли

Резюме: Игнорируя военные вопросы, Европа проявляет слепоту. Ее же проявляет и Россия, отвергая ценности гражданского общества. Обеим полезно перечитать Макиавелли: военную сферу никогда не следует отделять от политики.

Статья опубликована в журнале Revue des deux mondes (June 2014).

Аннексия Крыма с новой остротой ставит на повестку дня так называемый «русский вопрос». Нынешний кризис можно рассматривать как одно из главных последствий европейской демилитаризации и российской ремилитаризации. После окончания холодной войны европейские лидеры снизили расходы на оборону, желая получить свою долю «мирных» дивидендов. В отличие от Владимира Путина, они, по-видимому, забыли заветы Макиавелли, считавшего, что «государь не должен иметь ни других помыслов, ни других забот, ни другого дела, кроме войны, военных установлений и военной науки», поскольку «основание всех государств – хорошее войско». Для европейцев оказался полным сюрпризом тот факт, что мировая держава, обладающая вторым по мощи ядерным потенциалом и являющаяся постоянным членом Совета Безопасности ООН, а следовательно, гарантом стабильности международного порядка, беспрепятственно отняла у другого государства, независимого с 1991 г., стратегически важную область.

Серьезность ситуации обусловлена проблемами троякого рода, поэтому стороны, если они действительно хотят деэскалации конфликта, должны сочетать решимость с осмотрительностью. Хотя никто объективно не заинтересован в обострении, есть тем не менее несколько факторов, которые способствуют сохранению постоянной напряженности. Во-первых, разрыв между амбициями России и ее реальными ресурсами создает опасность «бегства в будущее». Во-вторых, реакция Запада на кризис пока сводится к санкциям против Москвы; учитывая, что на карту поставлены взаимоотношения с Россией, страной, связующей Европу и Азию, такие меры представляются явно недостаточными. Европа должна признать неудачу попытки построить с Москвой прогнозируемые отношения. В-третьих, кризис выявил глубокие расхождения, даже антагонизм, в действиях и ментальности российских и западных руководителей. Не имея военного опыта, европейские лидеры столкнулись с «ограниченной войной» в классическом межгосударственном варианте, не очень понимая ее глубинный смысл. Другое дело Путин, который с момента прихода к власти строил особые отношения с военными, прибегая к «классической» стратегии. Впрочем, с тем же успехом ее можно назвать «анахроничной».

Поэтому необходимо разграничивать рассмотрение сиюминутных вопросов и анализ глубинных причин кризиса, отказаться от газетного стиля и от изображения друг друга в черно-белых красках: это лишь препятствует взаимному восприятию сторон. Незачем демонизировать Путина, с которым еще придется вести переговоры. Демонизация является следствием снижения интеллектуального уровня дискуссий о России, особенно во Франции: отношение к Москве вновь сделалось темой, вызывающей раскол в обществе, разделяющей его на сторонников и противников Кремля, не допуская полутонов. В нашем анализе мы попытаемся сочетать краткосрочную перспективу со среднесрочной и долгосрочной. Соответственно, рассмотрим действия Владимира Путина; отношения между Россией и Западом; место Москвы в международной системе. Взаимоотношения России с остальным миром касаются нас всех.

Владимир Путин в прошлом и настоящем

Нельзя обойти вниманием фигуру Владимира Путина, ибо он кажется инициатором и олицетворением возрождающегося русского национализма. Многое уже было сказано и написано об этом «альфа-самце», символизирующем повышение роли России на международной арене с 2000 года. Путин, которого нередко представляют «холодным игроком в шахматы», вызывает восхищение единомышленников, о чем свидетельствует его популярность в России, и с энтузиазмом воспринимается в определенных кругах за рубежом, где есть запрос на вождей-харизматиков. Некоторые аспекты заслуживают особого внимания.

Бросается в глаза контраст между российским президентом и западными лидерами – контраст, подчеркиваемый едва скрытым презрением, которое Путин демонстрирует по отношению к своим партнерам. Не следует забывать и о характерных чертах его биографии: юный хулиган, которого КГБ направляет на истинный путь; офицер разведки, возвращающийся из ГДР на родину без гроша в кармане; президент, ставший миллиардером. Особенно это стоит учитывать, когда он вступает в конфликт с лидерами, не имеющими опыта применения физической силы. Владимир Путин напоминает прирученного хищника, который движим страхом близкого конца. Европейские лидеры сделаны из другого теста и живут по другим законам. Как всякий уважающий себя «авторитет», Владимир Путин инстинктивно чувствует, что человек, даже если он занимает президентскую должность, отступает перед напором дикой силы.

Культ силы закладывает основу для прочного утверждения личного культа президента. В мире, где царит сила, не нужно, чтобы тебя любили, нужно, чтобы боялись, из чего следует, что нельзя проявлять слабость, ибо слабые проигрывают сильным. Подобное видение вещей побуждает рассматривать историю России как череду испытаний, в ходе которых страна несколько раз оказывалась на грани выживания, но неизменно возрождалась и утверждала свою власть. Подчеркивание исключительной способности России восстанавливаться после очередной катастрофы создает впечатление незыблемости и прочности такого государства, и Кремль, разумеется, эксплуатирует эти образы. Подобная трактовка относится в первую очередь к истории нового времени, но остается актуальной и для новейшего периода благодаря использованию темы Второй мировой войны и распада СССР. Если рассматривать историю в таком контексте, негативные последствия аннексии Крыма и беспорядков на востоке Украины – детские игры по сравнению с великими потрясениями, которые России довелось пережить. Исторический фон структурирует идеологию Владимира Путина, проводящего мысль о величии и уникальности России и приписывающего ей мессианскую роль.

Идеология, являясь отражением пережитого опыта и глубинных чувств ее носителей, не сводится к набору идей. Эрнст Нольте объясняет, что «когда не находятся в гармонии такие четыре элемента, как ситуация, пережитый опыт, эмоции и идеология, люди действуют исходя лишь из собственных личных интересов». И добавляет: «Представление о себе, складывающееся у некой группы людей или партии, образ себя, которому обязательно противопоставляется образ другого, находит высшую форму выражения в литературе, а низшую – в пропаганде». Нынешнее уравнение имеет несколько неизвестных, включая эволюцию личности Владимира Путина, который отныне, по-видимому, руководствуется идеологией силы и чувством личного могущества. Обладая огромным самомнением, он стремится к укреплению позиций внутри страны и одновременно к проверке на прочность западных государств. Второе неизвестное – это как раз вопрос о том, насколько серьезно он оценивает потенциал Запада.

Отношения между Россией и Западом в период кризиса

Различие во взглядах вылилось в жесткую информационную войну между заинтересованными сторонами. Она мешает нормальному взаимопониманию и создает риск аналитических ошибок, явно не способствующих принятию верных решений. Остановимся на трех проблемах, заслуживающих пристального внимания.

Начнем с отношений между Россией и Европейским союзом. В их основе лежит парадокс: последние 15 лет эти отношения не прекращали укрепляться в экономической сфере, но в политической они застопорились с 2008 года. Стороны не могут договориться о юридической форме нового рамочного соглашения; товарообмен между Москвой и европейскими столицами носит двусторонний характер в ущерб координирующей роли Европейской комиссии; отношения Европы и России сильно ухудшила программа «Восточное партнерство». Эта польско-шведская инициатива, направленная на укрепление восточного фланга Евросоюза, объединяет шесть бывших советских республик (Белоруссию, Молдавию, Украину, Грузию, Армению и Азербайджан) и предусматривает заключение двусторонних соглашений с ЕС на основании принципа «кондициональности». В Москве программа воспринимается как попытка вмешательства в дела этих государств с целью отдалить их от России и рассматривается как признак неспособности Евросоюза мыслить геополитическими категориями.

Наряду с этим Москва никогда не переставала углублять зависимость от нее бывших союзных республик, а в некоторых случаях открыто оспаривать их суверенитет (как это произошло с Украиной). Впрочем, и Россия, и Европейский союз – части единого механизма; любое нарушение его работы невыгодно обеим сторонам, каждой по своим причинам. Подобная взаимозависимость особенно ощутима в энергетической сфере. Несмотря на периодически возникающие конъюнктурные риски, сотрудничество в данной области обещает быть длительным и даже, как ни парадоксально, имеет шансы стать более интенсивным со временем.

Рассмотрим далее взаимоотношения России и НАТО. По мнению Москвы, Североатлантический альянс представляет двойную угрозу. Во-первых, речь идет об обязательствах, взятых на себя альянсом накануне объединения Германии и распада СССР. С точки зрения Кремля, последующее расширение НАТО явилось прямым нарушением тех договоренностей. Сейчас не время обсуждать обоснованность данных претензий, однако мы должны помнить о кардинальном значении этого вопроса для российской военно-политической элиты. Во-вторых, 20 лет НАТО проводит курс на экспедиционную политику, отмеченную широкомасштабными военными операциями в разных точках земли (на Балканах, в Афганистане и Ливии). Осуществляя их, западные державы демонстрируют весьма вольный подход к международному праву: они ставят выше «право вмешательства» и «обязанность защищать». В самом деле, фундаментальные расхождения между Россией (вкупе с некоторыми другими странами вроде Китая) и западными державами по вопросу функционирования международной системы за последние несколько лет только углубились. На этом фоне стали более решительными и действия России, которая с 2008 г., со времени войны с Грузией, все чаще бросает вызов НАТО в воздухе, на море и в сфере интернет-технологий. Грузинская война, закончившаяся победой России над более слабым противником, выявила оперативные недостатки российской военной машины, которая после этого начала перестраиваться и адаптироваться к современным условиям. Некоторые признаки свидетельствуют о росте ее боевой мощи: возврат к постоянному присутствию российского атомного флота на море, активное присутствие России в восточной части Средиземного моря, спецоперации в Крыму и на востоке Украины. Путин хочет подвергнуть НАТО испытанию, чтобы оценить сплоченность альянса и силу его реакции. Кремль прекрасно осведомлен о разногласиях между членами альянса относительно ядерной сферы и защиты территориальной целостности. Операция в Крыму позволила не только связать одну из разорванных нитей российской истории, но, главное, продемонстрировать решимость пресечь любое, даже частичное, движение Украины в сторону НАТО. Подобного курса Россия придерживалась с 1991 г. с той разницей, что раньше Кремль не был достаточно уверен в себе, чтобы нанести упреждающий удар.

И наконец, разберем отношения России с Соединенными Штатами. Здесь тоже продолжают действовать старые модели. В советской и российской дипломатии наблюдается тенденция вбивать клин между Европой и Соединенными Штатами, для того чтобы ослабить трансатлантические связи. В американской дипломатии, напротив, существует традиция препятствовать развитию связей России с Европой в сфере энергетики. Возвращение России на международную арену позволяет Кремлю претендовать на прямой диалог с Вашингтоном по ряду вопросов глобального (ядерное оружие, противоракетная оборона, безопасность в сфере информационных технологий) и регионального (Сирия, Иран, Украина) значения. Кроме того, Кремлю без труда удается разжигать антиамериканские настроения, распространенные в российском обществе, чтобы укреплять таким образом сплоченность нации. Посредством идеологической кампании, которую Кремль ведет со времени «оранжевой революции» 2004 г., Россия надеется нанести символическое поражение Соединенным Штатам, всячески подчеркивая нерешительность Барака Обамы и делая ставку на скорый закат США.

Пути России

Чтобы определить будущее место России на международной арене, необходим многосторонний анализ. Владимир Путин и его окружение, прошедшие за последние двадцать лет эволюцию от изгоев, которыми они были в начале 1990-х, до влиятельных государственных деятелей, наводящих страх, образуют целое политическое поколение. Оно видит в новом свете окончание холодной войны, зафиксированное в Парижской хартии для новой Европы. Продолжая Хельсинкские соглашения, Парижская хартия была направлена на создание единого евроатлантического пространства в рамках Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) – пространства, основанного на незыблемости таких политико-юридических принципов, как стабильность межгосударственных границ. Итак, этот период конца холодной войны ретроспективно рассматривается как следствие геополитического ослабления России. В процессе формирования путинская генерация впитала американскую геополитическую доктрину и выработала в качестве противовеса американской собственную идеологию, построенную на принципе святости государственного суверенитета. Вероятно, следовало бы проанализировать факт усвоения Путиным и его окружением некоторых идей американского неоконсерватизма (вопреки категорическому его неприятию на словах); чтобы предугадывать все колебания российской политики, необходимо серьезно изучить неоконсерватизм, в особенности транслируемый им образ СССР и России.

Обращения к холодной войне недостаточно для того, чтобы наметить траекторию пути России. Не вдаваясь в глубины истории, следует остановиться на Крымской войне (1854–1855), которая закончилась тяжелым поражением царской России от османской Турции, Франции и Британии. Значение этой войны до сих пор недооценено, хотя Орландо Фигес сделал попытку объяснить, какие серьезные последствия она имела для европейской и ближневосточной геополитики. В памяти русских крымская кампания сохранилась как «восточная война»; здесь мы видим прямую связь с «восточным вопросом». Следует отметить моменты, не потерявшие актуальности до сих пор: это и защита восточных христиан, и значение святых мест, и экспедиционная политика англичан и французов. Не стоит забывать и о жестокости боев: при осаде Севастополя погибло более 120 тыс. российских солдат (с французской стороны в этой кампании было задействовано 310 тыс. человек). Крымская кампания – также религиозная война, которая велась во имя православной веры (на стороне русских сражались сербские, болгарские и греческие войска) и выявила хрупкость равновесия между христианами и мусульманами в районе Черного моря. В целом эта война унесла жизни 750 тыс. человек и обнаружила некоторые признаки будущей «тотальной войны»; она оставила у русских горькие воспоминания о союзе христианского Запада и мусульманской Турции, объединившихся против их страны.

Таким образом, «русский» и «восточный» вопросы, которые стояли на повестке дня еще в конце XIX века и вновь обрели актуальность сейчас, под воздействием трех факторов (Второй мировой войны, холодной войны и «однополярного» мира 1990-х гг.), накладываются друг на друга, создавая некую «болевую точку». Поэтому нынешний кризис не следует рассматривать ни в узких рамках российско-украинских отношений, ни даже в более широких рамках отношений России с Европой, поскольку его невозможно понять без учета следующих элементов: отказа Америки от военного влияния в Европе, экономического кризиса в Европейском союзе, сирийско-иранского вопроса, значение которого распространяется далеко за пределы региона, и ужесточение режима Партии справедливости и развития в Турции. Все эти факторы имеют значение.

* * *

В заключение надо сказать, что нынешний кризис может повлечь за собой раздробление Украины, что будет иметь серьезные последствия для стран, которые связывают Черное море с Балтийским. Он служит началом длительного периода напряженности в отношениях Запада с Россией, злоупотребляющей обретенной свободой действий. Возможно, данный прогноз окажется ошибочным, поскольку Москва пренебрегает двумя факторами, которые не замедлят сказаться через довольно непродолжительное время: это, во-первых, рост среднего класса и его ожиданий и, во-вторых, распыление сил страны на различные блоки и коалиции. Игнорируя военные вопросы, Европа проявляет слепоту. Ее же проявляет и Россия, отвергая ценности гражданского общества. По этой причине обеим сторонам было бы полезно перечитать Макиавелли: они бы поняли, что военную сферу никогда не следует отделять от политики.

Тома Гомар – руководитель отдела стратегического развития Французского института международных отношений (Ifri).

Евросоюз. Украина. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 июля 2014 > № 1144833 Тома Гомар


Франция. Россия > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 1 марта 2012 > № 504907 Тома Гомар

Тома Гомар, известный специалист по истории международных отношений, директор Центра по изучению России и республик бывшего СССР при Французском институте международных отношений в Париже размышляет о том, есть ли у России друзья, каков для нее главный внешнеполитический вызов и что может измениться после выборов президента.

- Какую страну Россия может назвать своим другом, своим верным партнером, и существует ли такая страна?

- Честно говоря, непростой вопрос, учитывая тот факт, что главным двигателем российской внешней политики является стремление поддерживать свое стратегическое одиночество. Думаю, что российская дипломатия очень активна в разных регионах мира и пытается установить хорошие отношения со многими государствами. Однако трудно говорить именно о "дружбе", поскольку не просматриваются процессы реальной интеграции с другими странами. Да, внутри так называемого постсоветского пространства очень глубоки и наполнены содержанием отношения между Россией и Казахстаном. Существуют политические амбиции построить Таможенный союз России, Казахстана и Белоруссии, но в то же время отношения Москвы и Минска порой складываются сложно. В Европе у России, конечно, есть стратегические партнеры - в основном это Германия, Франция и Италия. Улучшились отношения с Польшей. Если посмотреть на восток, то существует желание углублять отношения и с Китаем, и с Японией (не говоря уже о Южной Корее) - однако это сочетается с наличием множества непростых двусторонних проблем в отношениях и с этими двумя странами, и с другими государствами, с которыми Россия может желать установить партнерские отношения.

- Каких проблем?

- Основная проблема в отношениях с Японией, с точки зрения японцев, - это Южные Курилы. С Китаем - это, конечно, нынешняя огромная разница в потенциалах двух стран-членов БРИКС. Совершенно бессмысленно сравнивать сейчас российскую экономику с китайской. С Соединенными Штатами - это совсем не похоже на дружеское сотрудничество, хотя некоторые улучшения после "перезагрузки" наблюдаются. Это скорее конкуренция.

Если посмотреть на юг, то мы видим хорошие отношения между Россией и некоторыми арабскими странами, особенно с Сирией. Плюс к этому - отношения с Израилем в последнее время получили новое наполнение в различных сферах. Завершая ответ на ваш вопрос, можно сказать, что России удается развивать двусторонние отношения со многими странами, но удачи и продвижения в этих отношениях, с моей точки зрения, в основном носят спонтанный характер.

- Какие партнеры, с вашей точки зрения, предпочтительны сейчас для России?

- Думаю, сейчас для России важно найти верный баланс в отношениях со странами ЕС и государствами Востока. Правильный баланс между Европой, США и Азией, в первую очередь Китаем и Японией, - это настоящий внешнеполитический вызов для российской дипломатии.

- И что же, по-вашему, России следует делать, чтобы достичь этого?

- Важно позиционировать себя как страну, без которой Европе не обойтись. А также как развивающееся государство с большими перспективами. Вся штука в том, чтобы сказать себе: да, мы в какой-то степени ориентируемся на Европу, но будущее России зависит и от того, как пойдет развитие Сибири. И на базе возможностей этого самого развития выстроить связи с Китаем, Японией и Южной Кореей.

- Что могла бы сделать Россия для укрепления отношений с Европой и США?

- ЕС - главный партнер России в области внешней торговли. Но российская экономика все-таки более глобальна, чем просто ориентирована на Европу, и я бы уточнил, что окно в мировую экономику для России открывается именно в Европе. Как мне кажется, ключевым вопросом в отношениях между Россией, Европой и США являются продолжающиеся переговоры по проблеме ПРО. Потому что именно на примере отношения к ПРО можно увидеть, что именно считают главными для себя угрозами Россия, Европа и США, и готовы ли они рассматривать эти угрозы как общие.

- Если Владимир Путин вновь станет президентом, на какие страны в качестве партнеров он может рассчитывать?

- Конечно, это важный вопрос, учитывая то, как идет эволюция российской власти, но в то же время я не ожидал бы каких-то драматических перемен в случае победы Владимира Владимировича Путина на выборах президента. В общем, главное для Запада сказать себе: нам никуда не деться от России, она должна быть нашим партнером, пусть иногда и сложным. То, как пройдут выборы, конечно, важно, и за ними будут наблюдать очень внимательно. Но кто бы ни стал следующим российским президентом, ясно, что Россия останется во главе политической повестки дня - может быть, в меньшей степени для США, но для Европы - уж точно.

Франция. Россия > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 1 марта 2012 > № 504907 Тома Гомар


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter