Всего новостей: 2321891, выбрано 6 за 0.002 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Гонтмахер Евгений в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыСМИ, ИТОбразование, наукаМедицинавсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 23 сентября 2016 > № 1917904 Евгений Гонтмахер

Небывалое прежде число мест в парламенте, которое «Единая Россия» завоевала на выборах в Госдуму, явно трактуется властью как доказательство безграничного доверия к ней населения. Теперь правительство РФ, которое возглавляет лидер ЕР Дмитрий Медведев, формально получило карт-бланш на любые действия, в том числе, и на непопулярные меры по преодолению экономического кризиса, в котором пребывает страна. И хотя глава государства поспешил упокоить россиян, опровергнув информацию о грядущем повышении налогов (по словам Путина, этот вопрос отложен на три года), у властей есть и другие способы залезть в карман гражданам. В частности, тот же Владимир Путин уже поручил правительству ввести курортный сбор. О том, чего ждать от власти после выборов и насколько эффективными могут оказаться ее действия, в интервью «Росбалту» рассказал заместитель директора Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО РАН), профессор Евгений Гонтмахер.

- Мы слышим, что идея повысить ряд налогов не отменена, а лишь отложена до 2019 года, так что все же стоит обсудить ее возможные последствия. Как вы оцениваете влияние на экономику увеличения фискальной нагрузки на организации и граждан?

- Естественно, негативно. Потому что, во-первых, это не даст никакого фискального эффекта, если уж даже смотреть так узко на этот вопрос. Потому что и бизнес, и население, при том, что они очень любят «Единую Россию», как показывают результаты выборов, не любят платить за это.

Я думаю, что от этих мер усилится «уход в тень». Это классика. Повышение налогов целесообразно, когда люди верят в то, что хотя бы частично эти дополнительные деньги пойдут на дело. Если же люди видят по телевизору полковника МВД Захарченко с его миллиардами, читают и слышат слова о коррупции с самых высоких трибун, то тут деньги отдавать не будут. Если начнутся преследования со стороны налоговой службы, то люди предпочтут скорее закрыть свое дело, чем его развивать.

Поэтому если и будет какой-то прирост налоговых поступлений от подобных инициатив, то очень небольшой, а эффект от разрушения экономики, даже той, которая есть, получится намного больше.

Вообще, в кризис в нормальной стране с нормальными институтами налоги снижают. Кстати, Путин ведь сказал, что самозанятых надо освободить от налогов. Это правильно. Но если ты хочешь оживить экономику, как иначе?

- Много ли у нас осталось самозанятого населения? В Москве так, например, киоски и другую мелкую торговлю и услуги как корова языком слизала...

- Это уже другой вопрос. Но мы знаем, что самозанятые обычно работают в тени, «в кэше», поэтому освобождать или не освобождать их от налогов - большого значения не имеет. Хотя звучит красиво. И вот на этом фоне мы слышим разговоры о повышении НДС, налога на прибыль, подоходного налога.

Поэтому надо определиться: либо «А», либо «Б». В нормальной экономике, повторю, в кризис налоги снижают, чтобы люди занялись самоспасением.

Цель идеи повышения налогов понятна — собрать больше денег, залатать дыры в бюджете, траты на оборону, на безопасность и содержание самого государства. Но не соберут. Это бесполезно, зато вызовет определенную волну недовольства. На улицу, конечно, не будут выходить, промолчат, но люди просто откажутся в это играть, будут уходить в тень. Махинаций в этом смысле можно придумать много. Наш народ в этом смысле очень изобретателен. Так что будет нагромождение проблем, а не их решение.

- Одна из идей, которые сейчас всплывали - повысить подоходный налог, сделать его дифференцированным. Как вы к этому относитесь?

- Тоже отрицательно. Получается, что какие-то люди должны платить больше. Это, между прочим, не самые большие неудачники. Это те, кто более-менее как-то зарабатывают, кто более успешен. Получается, они за прегрешения непонятно кого должны в пользу этого государства сдавать больше денег. Эффект от такой меры будет тот же, о котором я уже говорил - уход от налогообложения и прочее.

Второй момент здесь состоит в вопросе администрирования. Это будет означать возврат к налоговым декларациям для физических лиц. Сейчас это тоже есть, но за редким исключением, под это подпадает небольшое число людей - индивидуальные предприниматели, те же самозанятые.

Сегодня основная часть работающих - это те, у кого автоматически вычитается 13% от дохода. А тут, если вы, допустим, работаете в разных местах, придется писать отдельные декларации о доходе на каждом месте работы, придется платить по одной шкале налогов, а потом еще доплачивать по итогам. Это создаст большие сложности. Мы просто к этому не готовы. У нас нет этой культуры - массового написания таких деклараций, нет культуры работы с ними. Там же возникает вопрос о льготах. Так что это целое большое дело, и я считаю, что оно ни к чему не приведет.

- Хотят слухи и о грядущей эмиссии и ослаблении рубля в целях наполнения бюджета. Что вы поэтому поводу думаете?

- Ну, Дмитрий Медведев в своей последней статье эту идею отверг, написал, что нельзя печатать пустые деньги. Идея эмиссии, вроде той, что предлагается Столыпинским клубом, похоронена.

- Хорошо, эмиссии не будет, но цены на нефть ниже, чем запланировано в бюджете. Что тогда?

- Урезание расходов. Фигурально говоря, отрезание кошкиного хвоста по частям, а кошка - мы с вами, это же понятно. Нам предстоит еще достаточно длинный период снижения реальных доходов, расходов на медицину и образование. Расчет делается на то, что люди привыкнут, адаптируются. Другого варианта пока не просматривается. Вот видите, российским пенсионерам, которые живут за границей, обещанную единовременную выплату в 5 тысяч рублей платить не будут. Ну, что это такое? Минтруд сэкономил на этом какие-то копейки…

- А что будет с курсом рубля?

- Он будет поддерживаться для того, чтобы не было резких падений, а в целом, мне кажется, он будет ослабляться, но тоже очень медленно. Вообще, нас ждет эпоха медленного понижения.

- На ваш взгляд, что действенного могло бы предпринять правительство по выходу из кризиса?

- Ну, видите, Путин же сказал, что нам даже признаки шоковой терапии не нужны. Если все эти намеченные повышения налогов введут разом, то это действительно будет напоминать шоковую терапию. Но, думаю, этого не будет. Я думаю, что все будет делаться в этом русле, но на протяжении ряда лет. Других вариантов нет - снижение расходов бюджета и повышение налогов. Это, собственно, и есть программа экономического развития России на ближайшие пять-семь лет.

Беседовал Александр Желенин

Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 23 сентября 2016 > № 1917904 Евгений Гонтмахер


Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 15 июля 2014 > № 1126910 Евгений Гонтмахер

Социальное государство и его перспективы

Евгений Гонтмахер

Когда «Отечественные записки» сделали мне неординарное предложение еще раз прочитать номер этого журнала, посвященный теме «Социальное государство»[1], и поделиться с читателями своими впечатлениями спустя более чем десять лет, я задумался о возможном жанре таких заметок. Но, открыв номер, увидел собственное большое интервью, и мне пришла в голову мысль: а почему бы не написать рецензию на самого себя, понять, в чем я ошибался, в чем оказался прав и что из сказанного по-прежнему актуально? Тем более что такой подход я уже опробовал в 2012 году в книге «Авторецензия»[2]. К тому же в моем тогдашнем интервью были затронуты многие важные концептуальные положения, относящиеся к социальной политике, и к ним явно имеет смысл вернуться сейчас.

Заранее прошу прощения за цитирование себя самого, но обещаю делать это как можно реже.

1. Основные игроки, формирующие социальную политику

Собственно говоря, уже в заголовке старого интервью четко определена моя позиция: «Государство не должно светиться». Как я старался показать, решение проблемы сводилось не к чисто механическому обрезанию этого государства, вытеснению его из социальной жизни. Предлагаемая мною схема носила компенсаторный характер: один действующий на этом поле игрок постепенно передает свои функции другим, негосударственным игрокам. Вот что я писал:

«Я вообще являюсь сторонником того, чтобы государства у нас было как можно меньше. Основная ответственность, конечно, должна ложиться на человека, на его семью. Если человек и его семья с чем-то не справляются, например с уборкой улиц в своем микрорайоне, тогда организуется «местное самоуправление» или общественная организация, куда передаются эти функции. И только то, что выходит за пределы компетенции людей, которые сами между собой объединяются, регулируется государством — по остаточному принципу. Например, социальное страхование. Настоящее социальное страхование не является атрибутом государства. Единственное, что должно сделать государство, — установить здесь некие общие правила игры. Например, власть решила: пенсионный возраст — 60лет для мужчин, 55 лет — для женщин. Или: работодатели должны платить взнос 28 процентов от фонда оплаты труда, чтобы у нас были пенсии. Но все, что касается собственно страхования, — это процесс саморегулирования. Так должно быть, но пока этого, к сожалению, нет, потому что наше государство все здесь присвоило себе. Страхование — это договор между самими людьми. Помните, с чего начались страховые кассы? Люди объединялись, чтобы, например, обеспечивать себе медицину, потому что самостоятельно ходить к врачу было дорого. Они скидывались. Пусть я в этот год не заболею, но зато мои десять рублей помогут тому, кто заболел. Что должно остаться за государством?

Очень мало. Оборона, внешняя политика, национальные приоритеты, оформленные в виде федеральных целевых программ. А милиция, к примеру, — это предмет ведения местного самоуправления, а не государства. Само общество, сами люди, которые живут в данном поселочке, микрорайоне, должны нанимать на свои деньги милицию, чтобы порядок был на улицах, чтобы хулиганы не ходили, чтобы люди не кидали окурки на тротуар. Вот схема, из которой я исхожу в своей практической деятельности».

Посмотрим на затронутые темы теперь, из нашего настоящего. В целом я бы определил ситуацию известным выражением: «А воз и ныне там».

Здесь можно выделить два наиболее важных момента: местное самоуправление и социальное страхование.

1.1. Местное самоуправление: неуклонное угасание

Именно в 2003 году был принят знаменитый уже Федеральный закон № 131 «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации»[3]. Более десяти лет спустя для всех заинтересованных сторон совершенно очевидно, что его реализация не смогла обеспечить достижение заявленной цели: приблизить власть к людям. Причем речь идет прежде всего о социальных вопросах: образовании, здравоохранении, культуре, социальной защите, жилищно-коммунальном обслуживании, благоустройстве территории. Какие, согласно последней версии этого закона, социальные полномочия сохраняются сейчас на поселковом, районном и окружном уровнях?[4] Содержание муниципального жилья для бедных и библиотек, «создание условий» для укрепления межнационального и межконфессионального согласия, оказания медицинской помощи, развития физкультуры и спорта, вывоз бытового мусора. Единственным существенным полномочием местного самоуправления остается «организация предоставления общедоступного и бесплатного дошкольного, начального общего, основного общего, среднего общего образования по основным общеобразовательным программам в муниципальных образовательных организациях (за исключением полномочий по финансовому обеспечению реализации основных общеобразовательных программ в соответствии с федеральными государственными образовательными стандартами), организация предоставления дополнительного образования детей в муниципальных образовательных организациях (за исключением дополнительного образования детей, финансовое обеспечение которого осуществляется органами государственной власти субъекта Российской Федерации), создание условий для осуществления присмотра и ухода за детьми, содержания детей в муниципальных образовательных организациях, а также организация отдыха детей в каникулярное время».

В этой кашеобразной фразе привлекает внимание формула «создавать условия» (некий призыв, не подкрепленный источниками доходов), а также длинные оговорки при описании полномочий в сфере образования, которые в переводе на общеупотребительный язык означают: школы, оставаясь муниципальными, финансируются по преимуществу из регионального (т. е. уже государственного[5]) бюджета. Если в 1996 году на долю местных бюджетов приходилось 28,1 % доходов всей бюджетной системы[6], то сейчас — не более 2 %[7]. В результате подавляющее большинство муниципалитетов для исполнения даже тех скудных полномочий, которые за ними оставлены, получают субсидии из регионального и федерального бюджетов.

Тем самым за эти десять с лишним лет мы не только не приблизились к описанной мною в 2003 году идеальной системе, когда в основе всех социальных процессов (кроме обязательного социального страхования, о котором еще пойдет речь) лежит низовая самоорганизация, но и существенно от нее отдалились.

Ситуация ухудшилась не только из-за обрезания финансовой базы местного самоуправления. В последние годы очевидным образом изменился в худшую сторону и институциональный каркас. В частности, последовательно ограничиваются возможности прямых выборов городских мэров: вместо них во все большем числе регионов местные депутаты избирают сити-менеджера, который не отвечает перед населением, а зависит исключительно от расположения большинства «народных избранников», в подавляющем большинстве случаев представляющих «Единую Россию». Вносятся законодательные предложения, направленные на ликвидацию единого муниципалитета в крупных городах и замену его мелкими «самоуправляемыми» единицами с использованием упомянутого института сити-менеджеров[8].

Нельзя забывать, что расширение и укоренение местного самоуправления несет и целый ряд других позитивных сдвигов в социальной сфере. В частности, оно существенно меняет роль человека и его семьи в формировании собственного благосостояния и комфортной среды обитания. Ведь участие, хотя бы пассивное, в решении вопросов местного значения укрепляет такие важные человеческие качества, как собственное достоинство, солидарность с другими, милосердие, которые в конечном счете и позволяют выстроить наиболее эффективную социальную политику.

Кроме того, именно местное самоуправление тесно связано различными формами прямого и обратного взаимодействия с институтом гражданского общества. Многие социальные вопросы могут и должны решаться некоммерческими и общественными организациями, не преследующими цели извлечения прибыли (как свойственно бизнесу) и свободными от уз бюрократического государственного аппарата, интересы которого часто сводятся лишь к сохранению существующих должностей и доходов (в том числе коррупционных).

Крах проекта местного самоуправления в России во многом предопределил неэффективность существующей социальной политики и низкое качество человеческого капитала. Приходится констатировать, что мои надежды на развитие местного самоуправления, выраженные в 2003 году, абсолютно не оправдались. А необходимость в нем не только по-прежнему актуальна, но и приобрела еще более острый характер.

1.2. Обязательное социальное страхование: нарушение основных принципов функционирования

Тут моя позиция стала более сложной. Я по-прежнему, как и в 2003 году, считаю, что в сфере пенсионного обеспечения без социального страхования никуда не деться. А вот в здравоохранении ситуация сложилась обратная: попытка ввести обязательное медицинское страхование (ОМС), с моей точки зрения, не удалась, и надо переходить на бюджетный принцип финансирования.

1.2.1. Пенсионное обеспечение

В 2002 году пенсионная система была радикально перестроена. Важно отметить, что к этому готовились несколько лет, привлекая для консультаций как российских, так и зарубежных экспертов. В результате были сделаны первые шаги, способствовавшие изменению экономического поведения многих работников, особенно молодых.

Во-первых, был отменен существовавший с 1990-х годов максимальный размер пенсии. Это значило, что начиная с 2020-х годов уходящие на заслуженный отдых смогли бы воспользоваться накопленным страховым капиталом в полном объеме, а элементы уравниловки были бы сведены к минимуму. Очень простая схема: выше «белая» зарплата — больше пенсия. Если бы правила сохранялись неизменными несколько десятилетий (а именно на такие сроки рассчитана типовая пенсионная реформа), то у нынешних молодых теоретически был бы шанс получать в пожилом возрасте ежемесячно и 100, и 200, и более тысяч нынешних рублей. Такая перспектива, я думаю, сразу побудила бы многих выводить зарплату из тени, что могло стать важнейшим вкладом в восстановление доверия между гражданином и государством.

Во-вторых, для борьбы с советской уравниловкой было резко снижено значение трудового стажа при определении размеров трудовой пенсии. Чтобы на нее претендовать, достаточно было всего пять лет официально зарегистрированной работы. Стала невозможной ситуация, когда заводская уборщица и начальник цеха на этом же производстве, выходя на пенсию, получали ее в почти одинаковом размере.

В-третьих, был введен обязательный накопительный элемент для работников молодого и среднего возрастов. Впервые у десятков миллионов людей появилась возможность управлять частью пенсионных накоплений, направляя их в частные управляющие компании или оставляя на хранение в государственной финансовой структуре — Внешэкономбанке. C моей точки зрения, при этом мог возникнуть мощный фактор, побуждающий людей загодя думать о своей старости и не полагаться исключительно на государство. Если говорить не в узкоэкономических терминах, то обязательный накопительный элемент с опциями по индивидуальному выбору мог бы стать важнейшим шагом в формировании нового взгляда на себя и окружающий мир.

В-четвертых, все перечисленные меры создавали хорошую институциональную базу для формирования настоящей системы социального страхования, в которой работник и (или) его представители договариваются напрямую с работодателями и (или) их представителями обо всем комплексе вопросов: начиная с размера обязательных пенсионных взносов и распределения бремени их выплаты между работником и работодателем и кончая выбором страховщика (государственные или негосударственные финансовые структуры). Государство в этой схеме должно было выполнять не более чем роль наблюдателя и, в случае конфликтной ситуации, — медиатора. Это и есть настоящее социальное партнерство.

Однако за прошедшие с момента старта пенсионной реформы 12 лет в нее были внесены многочисленные «модификации», которые к настоящему моменту практически полностью выхолостили те четыре новации, которые были перечислены выше.

Во-первых, был введен верхний потолок заработка, с которого берутся взносы в Пенсионный фонд. Объяснения были, на первый взгляд, вполне либеральными: государство обеспечивает только определенный минимум (как показали расчеты, не более 12—14 тыс. нынешних рублей в месяц), а остальное копи на пенсию сам, внося деньги в финансовые структуры (банки, негосударственные пенсионные фонды, частные управляющие компании и т. д.). Но на деле эта идея не сработала по двум причинам: людям еще не успели привить желание самостоятельно и смолоду планировать свою старость, а финансовая система в целом была не готова работать в этой парадигме. В результате Пенсионный фонд недополучил сотни миллиардов рублей, что обострило дефицит его бюджета, заставив федеральное правительство переводить туда уже более чем 1 триллион рублей в год.

Во-вторых, несколькими поэтапными изменениями была резко увеличена величина трудового стажа при назначении пенсии[9]. Введена система так называемых индивидуальных пенсионных баллов, рассчитываемых прежде всего на основе величины трудового стажа. Для получения страховой пенсии теперь понадобится набрать не менее 30 этих баллов[10]. В результате запланировано мощное сглаживание размеров пенсий у тех, кто будет уходить на заслуженный отдых уже через 5—10 лет. Кроме того, правительство каждый год будет утверждать стоимость рубля, переведенного плательщиком в Пенсионный фонд, напрямую связывая ее с поступлениями доходов в пенсионную систему[11]. Учитывая не самые оптимистические перспективы развития российской экономики, это на практике будет означать, что поправочным коэффициентом правительство будет постоянно обесценивать рубль, пополняющий пенсионный капитал работника. Зато полновесный рубль будет выплачиваться наличными нынешним пенсионерам. Налицо ярко выраженное перераспределение средств между поколениями — от молодых к пожилым. Политическая цель такого замысла понятна: во что бы то ни стало поддержать уровень жизни нынешних пенсионеров как наиболее активной и массовой части электората (около 40 миллионов человек[12]). Что же касается работников молодого и среднего возраста, то им до выхода на пенсию еще далеко, и они, как считают авторы этого политико-экономического проекта, не задумываются о своих долгосрочных личных перспективах.

В-третьих, резко ограничены возможности функционирования обязательного накопительного пенсионного элемента. Теперь, если работник не написал специального заявления о том, что он желает сохранить этот элемент, весь взнос, который за него платит работодатель, уходит в общую копилку Пенсионного фонда и эти деньги используются на выплаты нынешним пенсионерам[13]. А те работники, которые в 2013 году решили перевести свой накопительный взнос (6 % от оплаты труда) в частную управляющую компанию или негосударственный пенсионный фонд, этого не смогут сделать, так как их деньги, согласно принятому закону, также уходят в общую копилку государственного Пенсионного фонда. Тем самым фактически вводится дискриминация накопительного пенсионного элемента, который, как указывалось выше, имеет принципиальное значение для формирования нового экономического и социального поведения российского работника. Если снова посмотреть на политэкономическую логику событий, то вполне очевидно, что ставится цель минимизировать отчисления в обязательный накопительный элемент, улучшив тем самым текущее финансовое положение Пенсионного фонда (ср. выводы из предыдущего пункта).

В-четвертых, все перечисленные выше новации выхолащивают страховой характер пенсионной системы, приближая ее по многим параметрам к чисто бюджетной модели социального вспомоществования, которая функционировала в последний период существования Советского Союза. Тем более эта тенденция отдаляет российскую пенсионную систему от реализации полноценной модели социального партнерства, в которой основными действующими лицами должны стать работник (и/или его представители) и работодатель (и/или его представитель). Если так пойдут дела, то в этой сфере возобладают две негативные с точки зрения формирования эффективной модели социального страхования мотивации: патернализм (ожидание манны небесной от государства) или, наоборот, полный разрыв с государством и материальное обеспечение собственной старости не через пенсионную систему.

Ясно, что мы зарулили в тупик и надо возвращаться на магистральную дорогу социального страхования.

1.2.2. Обязательное медицинское страхование

Система ОМС была создана в начале 1990-х годов, когда резко уменьшились бюджетные возможности для поддержания даже того минимума финансирования здравоохранения, который обеспечивался в Советском Союзе, и возникла необходимость в дополнительном целевом источнике средств. При выборе модели развития здравоохранения эксперты предложили использовать европейские образцы, которые, как ожидалось, будут эффективно функционировать и в российских условиях.

В 2003 году мне еще казалось, что это решение было правильным. Однако за истекшие десять с лишним лет выявились малоприятные обстоятельства.

Во-первых, обязательное медицинское страхование так и не стало основным источником финансирования здравоохранения. В 2012 году на долю ОМС приходилось всего 29 % общих расходов на здравоохранение (включая частные источники)[14]. Причина проста: заработная плата в стране, отчисления от которой являются важнейшим источником поступлений в ОМС, по-прежнему остается невысокой. При действующем тарифе страховых взносов 5,1 % и верхнем ограничении годового заработка, с которого берется взнос, суммой 624 тыс. рублей (52 тыс. руб. в месяц)[15]собранных средств не хватает даже для того, чтобы обеспечить весьма скромную Программу государственных гарантий бесплатного оказания медицинской помощи. Не выручает и второй источник доходов ОМС — платежи за неработающее население, которые должны вносить региональные власти. Поэтому когда правительство предложило сделать финансирование здравоохранения одноканальным, только через ОМС, возник естественный вопрос: откуда система обязательного медицинского страхования возьмет столько средств? Тем не менее в декабре 2010 года это предложение было принято и законодательно закреплено[16]. Правда, при этом была сделана оговорка, согласно которой, например, высокотехнологичная медицинская помощь (весьма затратный сегмент здравоохранения) только с 1 января 2014 года должна финансироваться через ОМС. И вот мы дожили до этой даты. Обобщим первые результаты, которые можно наблюдать в ходе данного процесса.

Передавая высокотехнологичную медицинскую помощь в ОМС, федеральный бюджет должен по всей логике перевести туда соответствующие субсидии. Согласно уже принятому закону о бюджете ОМС в 2014 году за счет этих субсидий оттуда будет израсходовано около 20 млрд рублей[17]. Цифра более чем скромная, намного меньше требуемой[18]. А ведь в 2015 году и эта поддержка со стороны федерального бюджета уменьшится[19].

Может быть, чем-то помогут регионы? Ведь центральные областные (республиканские, краевые) больницы оказывали высокотехнологичную медицинскую помощь благодаря финансированию из Центра. Однако и тут, боюсь, резервов нет. Только несколько субъектов Федерации могут себе позволить ощутимо софинансировать эти расходы. Остальные лихорадочно ищут деньги, чтобы реализовать президентские указания о радикальном повышении оплаты труда бюджетникам (в том числе медицинскому персоналу), и вынуждены минимизировать другие статьи расходов, влезать в долги.

Получается, что федеральный бюджет уменьшает свои трансферты в ОМС, а сама эта система по-прежнему не может себя финансировать из-за ухудшающейся экономической ситуации. Поэтому переход к одноканальности финансирования здравоохранения через ОМС — не более чем статистический трюк, который не имеет никакого отношения к страхованию.

Во-вторых, если говорить именно о медицинском страховании как институте, то его так и не удалось создать не только из-за нехватки собственных финансовых источников. Не менее важно то, что настоящее страхование предполагает компенсацию работнику расходов на лечение его самого и членов его семьи. А для этого должна быть хоть какая-то увязка между размером страхового взноса и получаемым объемом медицинских услуг. Разговоры о том, что «здоровый платит за больного, а богатый за бедного», относятся к чисто бюджетной медицине, финансируемой за счет не страховых взносов, а налогов, бремя выплаты которых в эффективном государстве распределено социально справедливо.

В-третьих, в российских правительственных и отчасти экспертных кругах есть стойкое предубеждение к бюджетной медицине. Многие считают, что возврат к ней — воссоздание советской модели здравоохранения. Для одних это ностальгия по хорошим временам (которых в реальности и близко не было), для других — ретроградство. Между тем налицо несравнимо более высокое (по сравнению с нами) качество медицинской помощи в Великобритании, Канаде, Австралии, Швеции с их чисто бюджетной моделью здравоохранения, да и тот факт, что целый ряд стран (Италия, Испания, Португалия, Дания, Финляндия, Ирландия, Норвегия и др.) не так давно перешли от страховой модели к бюджетной, весьма красноречив.

Как бы то ни было, все говорит о том, что в России, несмотря на почти четверть века реформ, так и не сделан главный шаг: не сформирована национальная модель охраны здоровья, которая должна определять принципиальные основы этого института в нашей стране. Такая работа должна быть проведена хотя бы потому, что состояние здоровья российской нации нас не устраивает и оно по-прежнему является неудовлетворительным, если использовать международные сравнения.

2. Социальная повестка дня: завтра начинается сегодня

В интервью 2003 года я попытался выделить несколько ключевых содержательных моментов, над которыми надо было начинать работать уже тогда, чтобы обеспечить благополучное будущее страны. Хотел бы обсудить два из них, глядя из 2014 года.

2.1. Человеческий капитал: острая нехватка компетенций

Россия по всем количественным признакам, характеризующим систему подготовки кадров, — страна передовая. У нас практически нет неграмотных, все дети соответствующего возраста охвачены школьным образованием, практически все желающие получить высшее образование могут реализовать это желание. Однако если копнуть глубже, то выяснится, что ситуация не такая благостная.

Существует тест PISA (Programme for International Student Assessment) — международная программа по оценке образовательных достижений учащихся. Этот тест оценивает грамотность 15-летних школьников в разных странах мира и их умение применять знания на практике. Он проводится при поддержке Организации экономического развития и сотрудничества (ОЭСР) раз в три года по трем направлениям: грамотность чтения, математическая грамотность, естественнонаучная грамотность. В лидирующую группу стран по математической грамотности, как и в предыдущие годы, вошли Китай (Шанхай), Сингапур, Гонконг, Тайвань и Южная Корея со средним результатом 494 балла. По читательской грамотности лидируют школьники Китая (Шанхай), Гонконга, Сингапура, Японии и Южной Кореи (средний балл 493). Что касается естественнонаучной грамотности, то на первых позициях — все те же Китай (Шанхай), Гонконг, Сингапур, Япония, к которым присоединилась Финляндия (средний балл 501)[20]. Россия, чьи показатели в 2012 году составили соответственно 482, 475 и 475 баллов, в число лидеров, несмотря на некоторые успехи в последние годы, не входит. Нас опережают 30 стран[21].

Учитывая ухудшающуюся экономическую ситуацию и бедственное положение абсолютного большинства региональных бюджетов (а именно оттуда в основном финансируются школы), перспективы не слишком радужны. Форсированное увеличение заработных плат учителям согласно президентскому указу от 7 мая 012 года приведет к сокращению финансирования других статей расходов на содержание школ (поддержание материальной базы, оплата коммунальных услуг) и к снижению численности учителей с одновременным повышением нагрузки на оставшихся[22].

Про среднее специальное образование я отдельно говорить не буду. Общепризнано, что система подготовки кадров этого уровня просто развалилась. Теперь все больше выпускников средней школы идет напрямую в вузы для получения высшего образования.

Но и подготовка кадров в вузах, даже по официальным заявлениям, требует радикального улучшения[23]. Любопытно, например, утверждение министра здравоохранения России Вероники Скворцовой, что уровень образования врачей упал до «бесстыдно низкого»[24]. А каковы позиции ведущих российских вузов в мировых рейтингах? Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова — общепризнанный российский лидер — занимает в них места от 50-го[25] до второй-третьей сотни[26]. Неудивительно, что Министерство образования и науки начало масштабную «зачистку» тех вузов, вся работа которых заключается в выдаче дипломов о высшем образовании.

Отсюда и состояние нашего рынка труда. Как показало исследование компании Manpower, 44 % компаний, работающих в России, испытывают нехватку специалистов необходимой квалификации. Россия занимает 11-е место в мире по дефициту квалифицированных кадров. Он сложился в результате утечки ключевых научных специалистов в начале 1990-х годов и снижения качества высшего образования[27]. Половина российских компаний, опрошенных Российским союзом промышленников и предпринимателей (РСПП) при подготовке доклада «О состоянии делового климата в России в 2010—2013 годах», заявили, что дефицит кадров является для них главным ограничителем развития бизнеса[28]. При этом уровень безработицы в России остается очень низким: в 2014 году он вряд ли превысит 6 %[29]. Это свидетельствует о явной диспропорции между спросом и предложением на отечественном рынке труда, что в значительной степени предопределяется общей неэффективностью системы подготовки кадров.

Возникает естественный вопрос: что делать? Ответ на него, к сожалению, надо искать за рамками проблематики образования. Только изменения внешних факторов, а именно бюджетной политики, инвестиционного климата, государственного управления, могут создать хороший базис для перелома описанных выше негативных тенденций. Боюсь, что в ближайшее время этого ждать не приходится (см. следующий пункт)...

2.2. Отсутствие концептуальных основ государственной социальной политики

Если задаться вопросом, в каком стратегическом, программном документе можно найти изложение государственной социальной политики хотя бы на среднесрочную перспективу, то ответ будет прост. Это, во-первых, указы президента от 7 мая 2012 года «О реализации демографической политики», «О мерах по обеспечению граждан доступным жильем и повышению качества услуг ЖКХ», «О мерах по реализации государственной политики в области образования и науки», «О совершенствовании госполитики в сфере здравоохранения», «О мероприятиях по реализации государственной социальной политики»[30]; во-вторых — законы о федеральном бюджете, которые теперь утверждают доходы и расходы государства на ближайшие три года.

Но если мы обратим внимание на названия перечисленных выше президентских указов, то увидим, что они посвящены не формированию хотя бы основ той или иной «политики», а мерам по ее реализации. Где же сами «политики»? Можно ли считать ими набор цифр из бюджета или включенные в него отраслевые госпрограммы?

Этого, как мне представляется, явно недостаточно. Как известно, статьей 7 Конституции России установлено, что наша страна — «социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека»[31]. Значит, речь идет не только о чисто материальных показателях (доходы населения, доступ к социальным услугам), но и о «свободном развитии человека» — понятии, имеющем явную политическую нагрузку. Но необходимого разворота общественной и экспертной дискуссии вокруг основ социальной политики вряд ли можно ожидать в ближайшие годы.

Зато в нашей будничной жизни многое может поменяться. Ведь отсутствие социальной политики в полноценном смысле этого понятия всегда восполняют суррогаты, порождаемые сиюминутной борьбой за сохранение внутрироссийского status quo. Первые признаки этого процесса вполне можно обрисовать.

3. Контуры социального будущего России[32]

Мы форсированно переходим к социальной политике мобилизационного типа. Почему «форсированно»? Дело в том, что такой переход наметился еще в прошлом году, когда всем (и даже Владимиру Путину) стало понятно: российская экономика стопорится всерьез и надолго. Поступающих в казну налогов очевидно недостает для поддержки даже тех весьма скромных — по сравнению с желательным для людей минимальным стандартом — социальных обязательств, которые были публично взяты.

Еще недавно быстрого воздействия на будничное положение россиян государственной социальной политики, сформированной в 2000-е годы, можно было не ожидать. Обещанное повышение зарплат бюджетникам в целом состоялось, хотя и сопровождается различными побочными явлениями, в частности — лихорадочным, непродуманным сокращением занятости в этой сфере, острой нехваткой средств местных бюджетов, идущих на другие цели. Пенсии выплачиваются вовремя и даже индексируются. Кроме того, у значительной части российского общества, прежде всего пожилых людей, сохранилась привычка к безропотному самоограничению, что подтвердило, например, их поведение после дефолта 1998 года. В конце концов, государство располагает некоторыми ресурсами в Резервном фонде и Фонде национального благосостояния, по-прежнему высок объем золотовалютных накоплений. Все это вполне позволяло властям даже при дальнейшем плавном ухудшении экономической ситуации благополучно пройти выборы 2016 года в Государственную думу (т. е. обеспечить большинство «Единой России») и, главное, переизбрать Владимира Путина на очередной президентский срок в 2018 году.

Однако прямое вмешательство России в украинские дела радикально усложняет реализацию этого политического сценария, поскольку теперь экономическая ситуация в России должна зримо ухудшиться уже в самое ближайшее время. И проблема даже не в формальных цифрах роста или падения ВВП (валового внутреннего продукта). Важнее другое: и без того неблагоприятный инвестиционный климат получил удар такой силы, что оправиться от него можно только через мощнейшие политические изменения, которые прежде всего касаются реформы института российского государства (включая отмену законов «взбесившегося принтера», введение реального разделения ветвей власти, ее децентрализацию и многое другое). Кроме того, мы теперь стали, будем откровенны, изгоями мирохозяйственной системы, причем не только из-за резкого выпадения из «большой восьмерки». Поставлен под сомнение наш собственный интеграционный процесс на евразийском пространстве. Белоруссия, Казахстан, Узбекистан, а тем более Киргизия, Таджикистан, Армения, на территории которых находятся наши военные базы, уверен, серьезно насторожились.

Повторю: Россия может восстановить свои позиции только в случае запуска реальных политических, а затем и экономических реформ. Но вероятность такого поворота пока близка к нулю. Именно поэтому социальная политика быстро приобретет завершенный мобилизационный характер.

В чем это будет проявляться?

1. Изменение налоговой системы: введение прогрессивной шкалы подоходного налога, увеличение тарифов отчислений в Пенсионный фонд, резкий подъем налогов на недвижимость и автомобили (без существенной дифференциации в зависимости от стоимости этих активов). Полученные деньги (если, конечно, они будут получены) будут направляться на затыкание самых взрывоопасных социальных дыр. Власть будет объяснять это тем, что «делиться надо» и «мы окружены врагами, поэтому придется затянуть пояса». На практике речь идет о фактически насильственной экспроприации значительной части материального благосостояния высоко- и среднедоходных групп российского населения.

2. «Оптимизация» бюджетной сети: ускорение процесса сокращения занятости в этой сфере, передача недвижимости бизнесу в рамках так называемого частно-государственного партнерства. Риторика власти: «более рачительное использование ресурсов». На практике: свертывание бесплатных услуг образования, здравоохранения и социального обслуживания наряду со снижением их доступности и качества.

3. Рост фактической безработицы из-за отсутствия ресурсов, позволяющих поддерживать миллионы неэффективных рабочих мест в таких отраслях, как металлургия, агропромышленный комплекс, бюджетная сфера. При этом официальный ее уровень будет искусственно принижаться через, например, ужесточение правил постановки на учет в государственных центрах занятости, уменьшения размеров пособия по безработице.

4. Перераспределение бюджетных средств в пользу военно-промышленного комплекса (оборонный заказ), а также для поддержания (по крайней мере в номинальном исчислении) денежного довольствия людей в погонах, чиновников, оставшихся в профессии бюджетников, для выплат пенсионерам. Тем самым будет сделана попытка сохранить лояльность перечисленных категорий за счет обдирания всего остального общества.

Очевидно, что такого рода «социальная политика» не может быть реализована без мощнейшей промывки мозгов через СМИ (прежде всего федеральные телеканалы), ограничений доступа к значительным сегментам интернета, еще более жесткого зажима любой независимой от власти самоорганизации граждан, дальнейшей клерикализации российской жизни, жесткого идеологического контроля за системой образования — именно для этого сейчас срочно разрабатывается концепция «консерватизма» как стержня российской души.

Достигнет ли такая стратегия конечной цели — консервации режима на ближайшие годы, а возможно и десятилетия? Не исключено. Если наиболее активным несогласным с такой «жизнью» будет разрешено эмигрировать, то они это в большинстве своем сделают. Счет может пойти на сотни тысяч семей. Оставшиеся будут обречены на беспросветное существование, с которым можно будет примириться только при условии тотального оболванивания, — получится что-то среднее между нефтяной Венесуэлой Уго Чавеса и зазомбированной Кубой Фиделя Кастро. В этом смысле успех мобилизационной модели социальной политики вполне возможен.

Вот только мою страну жаль. Она не заслуживает такой плачевной участи.

[1] http://www.strana-oz.ni/2003/3

[2] Гонтмахер Е. Авторецензия. М.: Фонд «Либеральная Миссия», 2012. 160 с. (http://www.liberal.rU/articles/cat/5930http://www.liberal.ru/upload/nles/Gontmaher.pdf).

[3] http://www.rg.ru/2003/10/08/zakonsamouprav.html

[4] http://www.consultant.ru/popular/selfgovernment/57_3.html#p333

[5] Хочу напомнить, что согласно Конституции России (ст. 12) «местное самоуправление не входит в систему органов государственной власти».

[6] http://www.be5.biz/ekonomika/f009/04.htm

[7] http://www.center-yf.ru/data/economy/Nalogi-v-mestnyi-byudzhet.php

[8] http://asozd2.duma.gov.ru/main.nsf/(Spravka)?OpenAgent&RN=469827-6&02

[9] http://cdn-msk2-icia.pfrf.ru/userdata/zakonodatelstvo/paket_zak/fedzak_400fz.doc

[10] http://www.pfrf.ru/pensions/

[11] Там же.

[12] http://ria.ru/society/20130705/947941313.html

[13] http://www.pfrf.ru/tarif_nakop/

[14] http://apps.who.int/nna/database/StandardReport.aspx?ID=REP_WEB_MINI_TEMPLATE_WEB_VERSION

[15] http://www.vesninsoft.ru/index.php/news/4-zakon/88-strvz2014

[16] http://www.rg.ru/2010/12/03/oms-dok.html

[17] http://www.rg.ru/2013/12/06/strahovanie-dok.html

[18] http://www.rg.ru/2014/01/31/vmp.html

[19] http://www.rg.ru/2013/12/06/strahovanie-dok.html

[20] http://www.taday.ru/text/2112659.html

[21] http://easyen.ru/news/itogi_pisa_2012/2013-12-03-325

[22] План мероприятий («дорожная карта») «Изменения в отраслях социальной сферы, направленные на повышение эффективности образования и науки». Утвержден распоряжением Правительства Российской Федерации от 30 декабря 2012 г. № 2620-р (http://img.rg.ru/pril/76/89/67/2620_plan.pdf).

[23] http://dailynewslight.ru/ru/?r=ZFJfajk4dkw0UHYxMmpNdmU3akV0bUUwT2xYRU0=

[24] http://medportal.ru/mednovosti/news/2012/07/09/lowlevel/

[25] http://statistic.su/blog/top_universities_2013/2013-03-05-902

[26] См., например: http://usedu.ru/ratings/71-reyting-vuzov.html, http://www.ctege.info/postuplenie-v-vuz/reyting-vuzov-mira-2013.html

[27] http://www.rb.ru/article/pochti-polovina-kompaniy-v-rf-ispytyvaet-defitsit-kvalifitsirovannyh-kadrov/6739207.html

[28] http://ibs.ru/media/media/ne-tot-eshche-kadr/

[29] http://www.mjobs.ru/news/uroven-bezraboticy-v-rossii-2014

[30] http://www.kremlin.ru/acts?page=50

[31] http://www.rg.ru/2009/01/21/konstitucia-dok.html

[32] Использован текст моей статьи в газете «Ведомости» от 7 марта 2014 года (http://www.vedomosti. ru/opinion/news/23675711/evgenij-gontmaher-mobilizacionnye-cherty-novoj-politiki?full#cut).

Опубликовано в журнале:

«Отечественные записки» 2014, №3(60)

Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 15 июля 2014 > № 1126910 Евгений Гонтмахер


Россия > Внешэкономсвязи, политика > itogi.ru, 20 января 2014 > № 985671 Евгений Гонтмахер

Парообразное состояние

Евгений Гонтмахер: «Поводов для социального взрыва в масштабах всей страны в наступившем году я не вижу»

О том, что новый политический год нам готовит, «Итогам» рассказал замдиректора Института мировой экономики и международных отношений РАН Евгений Гонтмахер.

— Евгений Шлемович, последние события — амнистия, освобождение Михаила Ходорковского, грядущая Олимпиада в Сочи, — поспособствуют ли все они радикальному улучшению имиджа России в мире?

— Если говорить об имидже России за рубежом, то ничего радикально изменить уже невозможно. Непоправимый ущерб был нанесен введением понятия «иностранный агент» для неполитических НКО, антигейским законом и запретом на усыновление наших сирот американцами. Власти сильно просчитались, полагая, что эти темы с точки зрения общественного мнения — такие же маргинальные на Западе, как и в России.

— Продолжится ли в наступившем году курс на либерализацию? Например, в виде корректировки упомянутых вами законов.

— Владимир Путин не раз повторял, что Россия нуждается в духовных скрепах. Президент считает, что норма — это человек, работающий на государство, а не на бизнес; который ходит в церковь и жестко находится в рамках неких общепринятых границ своего поведения. Только кто эти границы на самом деле задает? Стремление к централизации всего и вся, подконтрольности, единая школьная форма, единые учебники истории — все это вытекает из такого ложного, с моей точки зрения, представления о желании большинства. Такого рода усиление активности власти в прошлом году вошло в непримиримый конфликт с в целом либеральным западным общественным мнением. Однако отменять принятые решения Владимир Путин не будет, по крайней мере в ближайшие два года. И это означает, что реального улучшения имиджа России в мире также не произойдет.

— Быть может, либеральные шаги, сделанные властью под занавес минувшего года, призваны выбить почву из-под ног внутренней оппозиции, лишив ее поводов для критики?

— С моей точки зрения, ни одна из озвученных версий не является правильной. Что касается, например, Михаила Ходорковского, то тут речь идет о взаимоотношениях двух сильных личностей. Между ними имел место чисто управленческий конфликт, который сейчас по какой-то причине оказался исчерпан. То, что освобождение Ходорковского случилось перед Олимпиадой, — чистое совпадение. Другое дело — амнистирование активистов Greenpeace и ряда оппозиционеров. Это похоже на реверанс в сторону Запада. Что же касается внутренней оппозиции, то она для Владимира Путина просто не существует.

— Складывается впечатление, что россиян волнуют не имиджевые издержки страны, а вопросы собственного материального благополучия и безопасности...

— Народ волнуют не только материальные проблемы. За 2000-е годы власть смогла обеспечить относительно неплохие материальные стандарты большинству. Три четверти населения у нас к бедным не относятся. Да, люди, конечно, имеют материальные проблемы, кто-то живет от зарплаты до зарплаты, кто-то не может машину купить, улучшить жилищные условия, но все-таки это не та ситуация, когда нет денег на кусок хлеба. Так что поводов для социального взрыва в масштабах всей страны в наступившем году я не вижу.

— Фактор террористической угрозы — он значим?

— Терроризм, конечно, волнует россиян. Но только в тех местах, где непосредственно происходят теракты, это явление выходит на первый план в общественном мнении. В целом же это не центральный пункт национальной повестки дня. Пока, во всяком случае.

— Способна ли власть поддерживать стабильность в обозримой перспективе?

— Я думаю, что в ближайшие пару лет сможет, резервы еще есть. Будет происходить тихое и медленное угасание нашей экономики, а вместе с ней и политической стабильности, которое может растянуться на несколько лет. Ситуация начнет обостряться к 2018 году, когда пройдут очередные президентские выборы. К тому времени накопятся проблемы, которые станут существенно влиять и на социальное положение большинства. В 2014 году если какие-то политические катаклизмы и произойдут, то они будут носить внутриэлитный характер.

— Согласны ли вы с тезисом, что протестная активность в новом году переместится из Москвы в регионы, так как именно там наиболее остро ощущаются последствия экономического спада?

— Там уже начинают возникать локальные конфликты, в частности межнациональные. Москва в этом смысле более благополучна, здесь все-таки регион побогаче и ресурсы у местной власти есть. Я в целом согласен с выводом о перетекании протеста в регионы. Но это процесс очень медленный и пока малозаметный.

— Почему оппозиция так и не смогла воспользоваться периодом роста гражданской активности, наблюдавшимся в течение последних двух лет?

— Потому что общество еще не готово к активным политическим действиям «болотного» типа. Сейчас время интеллектуальных идейных вызовов. Оппозиция должна работать на поле производства новых смыслов, новых идей. Это очень тяжело, это неблагодарная работа, которая может оказаться еще и невероятно долгой. А просто выйти на улицу с требованием «Долой режим», это актуально для очень небольшого круга людей.

Артем Никитин

Россия > Внешэкономсвязи, политика > itogi.ru, 20 января 2014 > № 985671 Евгений Гонтмахер


Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 сентября 2012 > № 735512 Евгений Гонтмахер

Государство на службе глобализации

Как сочетаются базовые тренды современности

Резюме: Никем не предсказанные в рамках социальной и политической науки события последних десятилетий могут показаться доказательством неэффективности любых теорий. В действительности вопрос лишь в ущербности парадигм мышления эпохи Просвещения.

Последние десятилетия перспективы мирового развития все менее предсказуемы. В 1980-е гг. практически никто не предвидел распада советской системы союзов, а затем и самого СССР. Да, задним числом можно найти симптомы, говорившие о высокой вероятности такого исхода, но хорошо известно, что проще объяснить произошедшие события, чем заблаговременно выявить их возможность.

Почти никем – за редкими исключениями – не был предсказан и глобальный кризис, начавшийся в 2008 г., хотя цикличность в принципе присуща рыночной системе. В 2010 г. многим экспертам показалось, что потрясения завершились, а в мировой экономике наметились признаки оживления. Но уже в 2011 г. неприятным сюрпризом для большинства экономистов стал бюджетный кризис на юге Европы, поставивший под вопрос само существование единой европейской валюты. В прогнозах на 2012 г. все чаще попадался невнятный, но звучащий научно термин «волатильность». Его можно трактовать как «неопределенность», «разнонаправленность тенденций», хотя по сути дела речь идет о «непредсказуемости».

Непредсказуемыми, но типичными для современного мира становятся вооруженные или сопряженные с массовыми беспорядками внутригосударственные конфликты (порой – с ограниченным внешним военным вмешательством) в странах, где, казалось, нет условий для перемен. Только в 2011 г. правящие режимы свергнуты в Тунисе, Египте, Ливии и Йемене, начались столкновения в Сирии, в богатых нефтью областях Судана, граничащих с новообразованным Южным Суданом. Мало кто ожидал и подъема общественно-политической активности в России.

Ареал распространения внутригосударственных конфликтов постепенно расширяется, это уже не только государства Африки и Азии, страны СНГ; риски начинают проявляться и в рамках Евросоюза, Северной Америки, в том числе и США.

Разумеется, в каждом конкретном случае есть свои, национально-специфические причины напряженности. Однако нельзя пренебрегать обстоятельствами, связанными с глобализацией и вызванным ею мировым кризисом. Эти факторы политического, экономического и этносоциокультурного характера подрывают как международную стабильность, так и перспективы «устойчиво-безопасного» развития многих государств.

Учет перечисленных обстоятельств и тем более способность обратить их в свою пользу – условие успешного функционирования любого государства, а также крупной корпорации, имеющей интересы за границами страны своего происхождения.

Исчерпание парадигм Просвещения

Общепринятые объяснения многих конфликтных ситуаций в современном мире нередко носят поверхностный характер. Обычно выделяются две стороны, вовлеченные в ту или иную коллизию.

Вот самые традиционные «парные» категории. «Сторонники демократии» против «недемократических сил». «Сепаратисты» против «приверженцев территориальной целостности». «Экстремисты» против «защитников правопорядка» и т.д. Противостояние рассматривается в качестве игры с нулевой суммой, когда успех одной из сторон расценивается как поражение другой.

Разумеется, подобный подход всегда был присущ идеологизированным СМИ, а также школьной и отчасти студенческой аудитории. Однако менталитет многих экспертов также сложился под влиянием упрощенных представлений. Кроме того, за недиалектическим подходом к реальности стоит явление, которое можно определить как «понятийный кризис» современной политической, да и всей социальной науки. Даже самые передовые идеи и представления исходят из парадигм, зародившихся в эпоху Просвещения и с того времени почти не претерпевших существенных изменений.

Эти парадигмы выросли из естественно-научного подхода, который строился на смелом для своего времени отрицании «божественного промысла», убежденности в возможности разложить исследуемые явления на простые элементы, вычленить среди них ведущие факторы, построить относительно простые алгоритмы их взаимодействия и дать на этой основе прогноз ожидаемых изменений. В ХХ веке после открытия радиоактивности, законов микромира от подобных примитивно-механистических подходов к объяснению законов природы пришлось отказаться. И не случайно именно из естественных наук в гуманитарные перешли идеи синергетики, бифуркаций, отвергающие примитивный детерминизм.

Традиция объяснять процессы общественного развития некими императивами, которые якобы заложены в «природе человека», зародившаяся в эпоху Просвещения, была ничем не лучше ссылок на «волю Всевышнего». Вероятно, первыми, кто сумел дать формально-механистическое, материалистическое толкование истории, были Карл Маркс и Фридрих Энгельс, что и обеспечило их учению долгую жизнь. Другой вопрос, что основоположники марксизма располагали довольно ограниченным конкретно-историческим материалом – в основном касающимся Европы. Чтобы уложиться в заданную схему, им пришлось ввести в дополнение к «пятичленке» формаций такие категории, как «азиатская формация», «реакционные народы».

Современные отечественные историки, не скованные догмами формационной теории, признают, что в так называемую рабовладельческую эпоху далеко не везде – в том числе в Древнем Египте, греческих городах-государствах, Древнем Риме – рабовладение было основой хозяйственной жизни. Большую роль играли крестьянские общины, присутствовал наемный труд, свободные ремесленники и т.д. Ныне уже в учебниках признается, что классический феодализм существовал только в государствах Европы, но не Азии.

Однако и новейшие попытки «модернизировать» просвещенческий подход к общественному развитию во многом страдают тем же механицизмом, что и марксизм. Речь идет, в частности, о теории смены «господствующих укладов» Валлерстайна, волн развития Тоффлера, «конца истории» Фукуямы и других. Желание начертить жесткую схему «вертикального прогресса» человечества чаще всего привязано к конкретной политике той или иной супердержавы, которая признается носителем и защитником самых передовых идей.

Никем не предсказанные в рамках социальной и политической науки события последних десятилетий могут показаться доказательством неэффективности любых теорий и кризиса научного знания. В действительности вопрос состоит лишь в ущербности парадигм мышления эпохи Просвещения. Видимо, следует признать, что универсальных законов общественного развития не существует. Есть лишь определенные взаимодействующие (порой диаметрально противоположные) тренды в социально-экономической, общественно-политической, социокультурной жизни, международных отношениях, имеющие определенные временные и пространственные показатели действия. Их реализация зависит от цивилизационных или, точнее, этносоциокультурных характеристик общества. Именно они определяют, как индивиды и группы индивидов, составляющие социум, относятся к изменениям в реальном бытии. Некоторые тенденции порой становятся доминирующими, но лишь на период времени.

Например, международное разделение труда, ставшее значимым трендом мирового развития в XIX–XX веках, мало влияло на жизнь раннесредневековой Европы в эпоху преобладания в ней натурального хозяйства. Торговые маршруты – такие как Великий шелковый путь – существовали, но длительность и опасность следования по ним исключали возможность превращения их в значимый элемент развития. Аналогичным образом тенденция к обострению социальных антагонизмов во вступивших на путь промышленного развития странах очень четко прослеживалась в Европе XVIII–XIX веков. Однако провозглашение Марксом и Энгельсом классовой борьбы в качестве универсальной «движущей силы истории» явно было ошибкой. В Средние века в Европе намного большее значение имели религиозные различия, а во второй половине ХХ века с подъемом тяготеющего к конформизму и компромиссам «среднего класса», который составил свыше половины населения индустриальных стран, на смену конфликтам пришло социальное партнерство.

Проблема большинства теоретико-аналитических конструктов состоит в том, что их авторы, гениально (без всяких кавычек) выделившие некий базовый тренд современности и сделавшие на этой основе ряд блестяще оправдавшихся прогнозов, начинают абсолютизировать собственные выводы. Особенно грешат этим последователи той или иной научной школы. Строится определенная система «первичности», «вторичности» и «третичности» факторов мирового развития – правильная для определенного, но все же конечного периода. С его завершением приверженцы сложившейся парадигмы миропонимания оказываются в тупике – что и наблюдается в современных условиях.

Основным источником проблем и сложностей мира начала XXI века выступает неравномерность или несбалансированность процессов глобализации в различных сферах общественной жизни. В публицистической литературе глобализацию порой рассматривают как следствие тайных договоренностей (или заговора) некоей «мировой закулисы», высшей элиты транснациональных корпораций и банков (ТНК и ТНБ) и связанных с ней политиков.

Если бы такие «договоренности» существовали, то мировое развитие было бы намного менее хаотичным, поскольку ситуация менялась бы по четко определенному плану. И хотя не афишируемых соглашений между отдельными корпорациями и правительствами наверняка немало, к сожалению, их недостаточно, чтобы обеспечить плавное, упорядоченное течение перемен на планетарном уровне.

Как возникала глобализация

Вызревание предпосылок глобализации наметилось достаточно давно. Еще в XIX веке начала складываться система международного разделения труда, крупнейшие корпорации и банки Западной Европы и США создали сеть зарубежных филиалов. Однако столкновения геополитических интересов ведущих держав, конкурентная борьба за внешние рынки между национально-ориентированными финансовыми и экономическими группами неоднократно (особенно во время Первой и Второй мировых войн) приводили к разрыву единства мирового рынка. Появление стремящихся к автаркии режимов (гитлеровская Германия) и стран с централизованно планируемой экономикой (СССР, а затем и его союзники) ограничивало возможности углубления международного разделения труда. Тем не менее этот, в принципе позитивный процесс, содействующий оптимизации территориального размещения производительных сил в рамках стран с рыночной экономикой, постепенно набирал обороты после Второй мировой войны.

На место чреватой конфликтами «свободной конкуренции» между государствами пришло регулирование конкурентных отношений на договорной основе в рамках Генерального соглашения о тарифах и торговле (ГАТТ), которое затем сменила система Всемирной торговой организации (ВТО). Противоборство между ведущими странами мира за зоны «своего» валютного контроля заменили договоренности о ведущей (доллар) и резервных валютах, упорядоченности системы международных расчетов. Были созданы такие структуры, как Международный валютный фонд (МВФ) и Международный банк реконструкции и развития (МБРР), призванные, на основе унификации политики формирования бюджетов, помогать странам, которые сталкивались с внутренними сложностями. Началось формирование институтов региональной интеграции (в Европе – ЕЭС, затем Евросоюз, в Юго-Восточной Азии – АСЕАН, в Северной Америке – НАФТА) и другие. В их рамках, особенно в ЕС, наметился переход от союза национальных государств к единым пространствам перемещения товаров, капиталов и рабочей силы, постепенного сближения законодательств. Это значительно расширило рамки национальных рынков отдельных стран при регламентации конкурентных отношений (введение квот на масштабы производства и пр.).

Можно предположить, что масштабы инициированной правительствами стран Запада (отчасти под влиянием стремления предотвратить войны между ними, отчасти из-за противостояния с СССР) деятельности по упорядочению конкуренции на международной арене оказались оптимальны для следующей нормам рыночной экономики зоны мира. Именно в этот период, 1950–1970-е гг., острота циклических кризисов снизилась до минимума, произошли «экономические чудеса» в ФРГ, Японии и Италии.

Наконец, началось становление современных ТНК, они более или менее сформировались уже в 1970–1980-е годы. В отличие от крупных корпораций прошлого, создающих свои филиалы в зарубежных странах, они разделяли ранее единый производственный цикл на сегменты, размещавшиеся в разных государствах сообразно экономической рациональности. Создавались конвейеры, растянутые на десятки государств, объемы внутрифирменной международной торговли деталями и узлами оборудования приблизились к показателям продаж готовой продукции.

Процессы развития и усиления ТНК стимулировались совершенно объективными материальными факторами. С одной стороны – совершенствованием транспортной инфраструктуры, удешевлением перевозок в ХХ веке (появление контейнеровозов, автоматизация их разгрузки и т.д.), с другой – возникновение информационных технологий, позволивших оптимизировать управление филиалами корпораций, улучшить маркетинг выпускаемой ими продукции.

Вопрос о том, какую роль ТНК играют в современной мировой экономике, относится к числу дискуссионных. По данным школы бизнеса в Мюнхене, в 2008 г. (до начала глобального кризиса) в мире насчитывалось 79 тыс. ТНК, имеющих около 790 тыс. филиалов за границами страны происхождения. Они обеспечивали свыше 10% роста мирового валового внутреннего продукта (ВВП), ежегодный рост числа занятых на их предприятиях достигал 82 млн человек. Общая стоимость продаж предприятий, принадлежащих ТНК, достигла 31 трлн долларов. Здесь уместно напомнить, что весь мировой ВВП в настоящее время составляет около 70 трлн долларов.

Самый мощный импульс глобализации дали переход КНР к рыночным реформам, коллапс централизованно планируемой экономики в СССР и странах Восточной Европы, прекращение холодной войны и распад Советского Союза, то есть восстановление единства мировой рыночной экономики. На интенсификацию глобальных процессов большое влияние оказали решения Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), объединяющей наиболее развитые страны с рыночной экономикой, о либерализации банковской деятельности (конец 1990-х гг.), а также курс ВТО на углубление либерализации внешней торговли.

Ускорение темпов глобализации имело как позитивные, так и негативные последствия, которые при объективном подходе нет оснований ни идеализировать, ни демонизировать, хотя для теоретиков про- или антиглобалистски ориентированных политических сил не составляет труда создавать внешне убедительные концепты.

Глобальный кризис, начавшийся в 2008 г., был не только очередным потрясением, присущим циклически развивающейся рыночной экономике. Речь идет о системном кризисе, который вызревал в течение примерно двух десятилетий. Он затрагивает базовые принципы функционирования государства, общественного развития, применения международно-правовых норм, функционирования основных институтов мировой экономики.

Здесь следует уточнить, что понимается под «системным кризисом». В свое время Владимир Ленин определял революционную ситуацию как положение, при котором «верхи» не могут, а «низы» не хотят жить по-старому. В принципе симптомы подобной ситуации намечаются и в России. «Верхи» начали понимать: при существующем уровне коррупции, сырьевой ориентации экономики, продолжающемся оттоке капиталов страна скоро превратится в третьестепенную державу, неспособную сохранить территориальную целостность, а это может привести и к утрате ими власти. «Низы» все более явно проявляют нежелание терпеть коррумпированных чиновников, да и саму власть, демонстрирующую ограниченную способность решить стоящие перед нацией проблемы.

«Системный кризис», как представляется, существенно отличается от «революционной ситуации». Он подразумевает наличие противоречий, которые не могут быть разрешены в рамках преобладающих парадигм мировосприятия, но совершенно не факт, что данные противоречия незамедлительно вызовут какие-либо серьезные коллизии. Они, скорее всего, становятся их источником опосредованно, проявляются неодинаково в странах, принадлежащих к различным цивилизационным общностям.

Большая часть дискуссий связана с вопросом о том, в какой степени государство утрачивает свой суверенитет под влиянием происходящих в мире перемен, как меняются его функции. В действительности изменения касаются фундаментальных основ развития мировой цивилизации. На протяжении многих веков они были связаны с эволюцией и совершенствованием государства. Именно государство выступало главным структурообразующим фактором социума, взаимодействовало с обществом на контролируемых территориях, влияя на него – и меняясь в соответствии с его требованиями и запросами. Взаимоотношения государств определяли характер международных отношений, их тип и эволюцию. Такая ситуация сохранялась вплоть до середины ХХ века.

Затем, исподволь и не очень заметно для современников, началась эрозия государства, т.е. утрата им способности выступать системообразующим звеном мировой цивилизации. Этот процесс можно сравнить с постепенным разрушением несущих конструкций очень старого дома из-за действий жильцов, непродуманно модернизирующих свои квартиры.

Государства добровольно передавали часть своих функций наднациональным, международным организациям, принимая обязательства выполнять их решения; либерализовывали внешнюю торговлю и международные финансовые транзакции, порой получая от этого немалые дивиденды. В итоге уже сейчас начала складываться парадоксальная ситуация, когда страны мира формально суверенны, вроде бы выступают системообразующей структурой мировой цивилизации, но по сути большинство из них начинают превращаться в беспомощные «пустышки».

Прежде всего при достигнутом уровне международного разделения труда государства стали экономически взаимозависимыми и взаимоуязвимыми, что уже ограничивает свободу не только маневра на международной арене, но и выбора внутренней социально-экономической политики. Ключевые позиции в мировой экономике перешли в руки транснациональных корпораций и банков, которые далеко не всегда действуют в интересах стран своего происхождения, обладают ресурсами, позволяющими им диктовать волю правительствам формально суверенных государств. Последние уже утратили контроль над транзакциями капитала, их «утечка» или «приток» поддаются лишь приблизительным оценкам. Потеряна монополия и на применение насилия: частные военные и охранные структуры действуют самостоятельно, более того, государство нередко прибегает к их услугам. На мировую арену вышли силы международного терроризма, пиратства, систематически прибегающие к насилию.

В значительной мере неэффективным стал и контроль над миграционными процессами, большинство ранее мононациональных государств, регионов и городов уже превратились в конгломераты конфликтующих этносоциокультурных общин.

Собственную роль в мировой политике приобрели неправительственные, негосударственные образования, что уже фактически получило официальное признание. Так, США, сильнейшее государство современности, де-факто находятся в состоянии войны с «Аль-Каидой» и иными структурами наркокриминального и террористического «Интернационала», не имеющими ни государственности, ни собственной территории.

В ситуации информационной глобализации государства не в состоянии контролировать контент интернета, в том числе и несущий вызовы властным структурам. На национальной и международной арене все чаще в качестве влиятельных субъектов выступают различные сетевые сообщества, НПО.

Если суммировать происходящие перемены, то, вероятно, придется говорить не о «десуверенизации» государства, а о «деэтатизации» мирового развития, ограничении возможностей государства влиять на ход процессов, протекающих в том числе и на его территории.

Наиболее точно суть протекающих процессов передает термин «глокализация», предложенный английским социологом Роландом Робертсоном в книге «Глобализация: социальная теория и глобальная культура» (1992). Он предполагает, что глобализация, повышающая роль наднациональных политических, военных и экономических институтов, сочетается с партикуляризацией регионов (областей), стремящихся, помимо своих государств, принять участие в глобализационных процессах и в то же время сохранить собственную самобытность.

В современном мире, бесспорно, налицо тенденция «перетекания» властных полномочий во всех сферах общественной жизни от государств к наднациональным и транснациональным структурам, а одновременно – роста стремлений отдельных районов крупных государств к автономии или даже независимости. Также очевидно, что многие политические лидеры стремятся противостоять трендам, которые они рассматривают как противоречащие национально-государственным интересам своих стран и народов. Но данные тренды существуют как объективная реальность, они просчитываются на базе современных методик мир-экономического, социологического и социокультурного анализа. Стремление противостоять тенденциям к переменам лишь делает осуществление этих перемен более тернистым, чреватым дестабилизацией на обширных территориях.

«Пробел демократии»

Современный переходный период характеризуется наибольшей турбулентностью и непредсказуемостью.

Большинство государств, за исключением крупнейших, являющихся по сути дела самобытными цивилизациями (США, Китай, возможно, Индия) уже оказались в положении, когда способность контролировать собственное развитие становится чисто декларативной. В то же время международные и наднациональные организации, даже наиболее развитые в зоне Евросоюза, в условиях кризиса продемонстрировали недостаточную эффективность, что поставило на повестку дня вопрос об их реформировании, вектор которого пока остается неопределенным.

Главная проблема дня сегодняшнего – разнонаправленность импульсов, влияющих на перемены в современном мире. Большинству государств свойственны противоречивые стремления.

С одной стороны, восстановить (усилить) национальный контроль над экономикой: ожидается, что это позволило бы решить и обостряющиеся внутренние проблемы социального, этносоциального и регионального развития.

С другой – существует понимание, что нарушение ранее принятых международных обязательств, ограничение участия в глобализированном разделении труда крайне негативно скажется на экономическом положении соответствующих стран и на возможности пребывания у власти правящих элит.

В принципе большинство политических лидеров современности не исключают дальнейшего расширения функций наднациональных институтов и даже введения более жестких санкций за саботирование их решений. Но при одном условии: должны быть созданы благоприятные возможности выхода из кризиса и повышения глобальной конкурентоспособности государств. Однако поскольку проблемы ведущих стран мира неодинаковы, то прийти к согласию удается крайне редко. Кроме того, сказывается лоббирование ТНК и ТНБ своих интересов, которые также неоднозначны. Современные транснациональные суперкорпорации не хотели бы изменения принципов функционирования либерализированной и контролируемой только ими мировой экономики, но они вынуждены считаться с риском социальных взрывов в зонах тотальной депривации, созданных их стремлением к получению сверхприбыли, угрозой общей дестабилизации миропорядка. По этой причине определенный уровень социальной ответственности большинство ТНК все же вынуждены проявлять.

Мнимая «антагонистичность» существующих в современном мире импульсов влияния и соответствующих трендов не должна вводить в заблуждение.

Строго говоря, стремления «державников» и приверженцев более жестко ориентированной социальной политики, которая требует более «сильного» государства, нисколько не противоречат тенденции к усилению роли и функций наднациональных, международных институтов – при условии, что само государство станет своего рода исполнительным органом выполнения их решений. То есть транснационализированные элиты корпораций и наднациональных структур не имеют ничего против расширения полномочий государства – если оно будет исполнять их волю. Вполне вероятно, что трансформация государства в течение ближайших десятилетий приведет к изменению структуры и функций гражданского общества, функционирования институтов демократии.

На государственном уровне они, скорее всего, будут становиться все более формальными. С неизбежным провалом популистских обязательств (наподобие принятых избранным президентом Франции социалистом Франсуа Олландом) усугубится дискредитация традиционных политических партий. Рано или поздно избиратели поймут: какие бы радужные перспективы им ни рисовали, на национально-государственном уровне могут быть выполнены лишь решения, поддержанные транснациональными элитами. Возможность доступа в их среду и влияния на их решения определяется конкурентными возможностями крупнейших частных и государственных корпораций на мировом рынке, а отнюдь не волей граждан. Как писал еще в 1999 г. Энтони Гидденс, «народы и государства остаются мощным фактором, но между ними и глобальными силами, воздействующими на жизнь их граждан… возникает широкий “пробел демократии”».

В этой ситуации весьма вероятно, с одной стороны, что активность гражданского общества сконцентрируется на низовом уровне, решении местных, локальных проблем, в том числе и в жестком противостоянии с общегосударственными «центрами власти». Решение проблем зон «социального бедствия», противодействия экологически опасным проектам «центра», сохранение местной этносоциокультурной специфики станет основным вопросом внутригосударственной политики. С другой стороны, влиятельной, системообразующей силой нового века, способной воздействовать на глобальную повестку дня наднациональных управляющих структур, станут реальные и виртуальные трансграничные сетевые сообщества. Противоборствующие трансграничные сетевые структуры, способные организовывать спонтанные массовые акции (в том числе и в поддержку местных, локальных выступлений) на территории десятков государств, скорее всего, превзойдут по своему влиянию современные политические партии.

Спорный вопрос – возможность демократизации наднациональных институтов. Во всяком случае, в современном мире политика МВФ, Всемирного банка, оказывающих очень большое влияние на ход мирового развития, определяется размерами взноса государств в их фонд, а не голосованием избирателей. Деятельность ООН также далека от демократичности. Постоянные члены Совета Безопасности обладают привилегией – предпринимать все что угодно, обладая иммунитетом от применения против них санкций. Не вполне демократична и деятельность Генеральной Ассамблеи ООН – разве соответствует принципам демократии положение, при котором государства с населением в несколько сотен тысяч человек обладают таким же весом, как и страны с населением в сотни миллионов?

Едва ли стоит рассчитывать в обозримой перспективе на глубинное реформирование существующих международных организаций. Скорее, с учетом развития технологий трансграничного общения, можно ожидать упрочения структур глобального гражданского общества, способных воздействовать на ход мирового развития.

Роль института государства в этих условиях должна быть переосмыслена, но не им самим, а прежде всего в рамках разгорающихся дискуссий внутри все более глобальных структур гражданского общества. На них ложится дополнительная ответственность аккумулировать накопленный опыт переформатирования государства не только в рамках транснациональных инициатив, но и на низовом уровне (регионы, муниципалитеты и т.п.). Достойное место в этом обсуждении необходимо обеспечить и бизнесу (от мелкого до ТНК и ТНБ). Возможно, единственная роль государства в этом процессе должна заключаться в предоставлении формализованных площадок для такого рода дискуссий.

Это не значит, что государство как институт низводится до роли технической прислуги. Для формулирования и подготовки точных решений крайне необходим его профессионализм (точнее: профессионализм лучшей части чиновничества). Это тем более верно в отношении эффективной реализации того нового общественного интереса, который рано или поздно будет оформлен в требуемые решения.

Н.В. Загладин – доктор исторических наук, заведующий Центром ИМЭМО РАН.

Е.Ш. Гонтмахер – доктор экономических наук, заместитель директора ИМЭМО РАН.

Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 сентября 2012 > № 735512 Евгений Гонтмахер


Россия > Образование, наука > rosbalt.ru, 6 сентября 2011 > № 398313 Евгений Гонтмахер

Авиационные и космические аварии последнего времени вновь актуализировали в общественном сознании вопрос о нехватке квалифицированных рабочих и вообще технических кадров. Говорилось об этом все постсоветские годы – да, видимо, толку от слов мало. На вопросы корреспондента «Росбалта» ответил известный экономист, член правления Института современного развития, заместитель директора Института мировой экономики и международных отношений РАН Евгений Гонтмахер.

— Евгений Шлемович, что же получается: твердили у нас, твердили о деградации рабочих и профобразования – и ничего так и не сделали. Вон, уже и самолеты падают, и спутники не взлетают.

— Прежде всего, мне не хотелось бы ввязывать в наш разговор катастрофу истребителя. Разве там уже установили, что это какой-то рабочий виноват, что они разбились? Мне кажется, тут надо все-таки отделить одно от другого, потому что, слишком далекая смысловая связь.

А что касается дефицита квалифицированных кадров, то – да, дефицит наблюдается. Что мы имеем ввиду под квалифицированными кадрами? Это люди, которые могут работать на уровне стандартов и наших представлений о том, что является современным.

Главная причина – это наша экономика: она не востребует квалифицированную рабочую силу. Она достаточно отсталая, архаичная и нуждается как раз в неквалифицированной рабочей силе. Из-за этого получается, что и система образования сбоит. Если система профобразования начнет готовить реальную квалифицированную рабочую силу, то она будет невостребована – работать-то негде.

— Но ведь, если у нас экономика требует, условно говоря, много официантов и мало токарей – то в этом, по идее, должно быть хотя бы то достоинство, что для немногих работающих ныне заводов токарей-то должно хватить?

— К сожалению, это не так. По очень простой причине: идет ведь деградация. Что такое квалифицированные рабочие? Это люди, которые поддерживают свою квалификацию, переобучаются и т.д. А у нас даже в тех сферах, которые мы считаем более-менее работающими, эта система тоже отсутствует. У нас нет непрерывного образования, непрерывного переобучения. И те люди, которые какой-то квалификацией обладают… Ну, ладно, для уровня XXI века они были бы неквалифицированными, но для уровня ХХ века они были квалифицированными, – но так как не было системы поддержки их квалификации, они деградируют.

Плюс демографический фактор: те люди, которые получили квалификацию в советское время, особенно по рабочим специальностям, массово уходят на пенсию. А на их место приходят люди, которые там, в советской системе, которая еще худо-бедно работала, уже не учились, — в 90-е годы эта система была фактически ликвидирована, да она и сейчас не существует. Это как с велосипедом: если вы не крутите педали, вы падаете. При любом уровне развития экономики. А у нас двойная проблема: старая квалификация исчезает, а новая невостребована.

— Так ли уж плохи дела в нашей промышленности? Разве нет нигде подъема?

— Есть какие-то отдельные примеры, где промышленность поднимается. Но в целом, с точки зрения нашей обрабатывающей промышленности – нет. Очень хороший есть критерий – экспортные возможности. Все последние годы усиливается сырьевая составляющая. Экспорт более или менее обработанной продукции и по доле, и чисто по объему падает. Это один из важных признаков деградации.

Старые кадры выбывают чисто по демографическим причинам. А новые кадры… Вот, имеется машиностроительный завод, чья продукция где-то с горем пополам небольшой сбыт имеет. Но новые молодые люди туда не идут: низкие зарплаты.

— А зарплата рабочего, по-прежнему, низкая? Она не котируется в обществе?

— Зарплата – нет, конечно, не котируется. То есть, конечно, в «Газпроме» или на нефтедобыче зарплата высокая, она конкурентоспособна. Металлургия как-то более-менее черная, кажется, и цветная как-то держится. А какое-нибудь машиностроение, химия, не говоря уже про легкую-пищевую, — там зарплаты очень низкие: ну, 15 тыс. рублей.

— Но почему: пищепром-то у нас процветает, вроде бы.

В пищевой — невысокая доля доходов. Это же отрасли, где большие затраты, и единственная прибыль получается благодаря большому обороту: вот, хлебозавод. Хлеб, слава Богу, мы из-за границы не завозим. А прибыль там очень небольшая, и труд там тоже во многом неквалифицированный. Легкая промышленность либо куплена иностранным капиталом, — итальянцы и т.д. – либо за три копейки работает.

— А иностранцы – платят?

— Да, конечно, но все относительно. Мы здесь выступаем в роли какого-то «Китая»: дешевая рабочая сила. Итальянскому рабочему, при прочих равных, надо платить в разы больше, чем нашему. Особенно, если эта фабрика у нас в провинции. А у нас еще какие-то старые кадры остались, зарплату платят неплохую, относительно того, что есть вокруг. Еще каких-то людей можно набрать, немножко обучить. Производство идет, конечно, под наблюдением своих, иностранных менеджеров. В общем, идет капитал иностранный под влиянием дешевизны рабочей силы. Но привлекательность России даже здесь небольшая.

И потом, в России создалась такая установка, что надо обязательно высшее образование иметь. Это, собственно, и есть критерий успешности. А если ты пойдешь рабочим, у тебя будет неинтересная грязная работа с низкой зарплатой. Это довольно распространенная установка у наших молодых. Получается «противоток»: из бассейна вытекает, а свежая вода не входит.

Новые кадры рвуться в институты. У нас же сейчас все, кто захочет, могут поступить из молодых ребят в вуз. Хоть в какой-нибудь. Поэтому и получается, что, если мы ничего не делаем, это все равно приводит к деградации рынка труда. Даже в тех сферах, которые еще относительно как-то держатся.

— То есть, продолжается тенденция 1990-х, и всех последних 20 лет?

— Это началось даже не в 1990-х, а в конце советского времени. Но тогда это как-то держалось, потому что государство же из последних сил финансировало оборонную промышленность. Все-таки был большой сектор ВПК, и там худо-бедно как-то что-то было. А в 1990-е годы и это отвалилось.

— Могут ли предприятия сами для себя учить рабочих? Железнодорожники же учат.

— Учить – кое-кто может и делает. Если у вас есть какая-то прибыль, вы можете часть ее пустить на инвестиции, а что-то отправить на улучшение человеческого капитала. Но для этого должна быть прибыль, которая позволяет это делать. Далеко не у всех есть такие возможности. Но системно у нас этого нет. На одно предприятие, которое готовит кадры, – а у крупных фирм есть даже университеты корпоративные, – приходится сто-двести, если не больше, фирм, которые об этом даже и не мечтают. Они просто на рынке труда пытаются найти, кого есть, подбирают, сманивают.

Железные дороги — это гигантская, очень закрытая структура. Притом, вы же не можете посадить на паровоз-тепловоз человека с улицы. Там есть требования элементарной безопасности: если человек не обучился в техникуме, то его появление на локомотиве — это просто судебное дело. Но дефицит на железной дороге существует по очень многим специальностям. Именно средней квалификации, не менеджеров, а ремонтников, путейцев – довольно существенный дефицит. Они пытаются людей привлечь еще существующими социальными благами, — но это все, что называется, до поры до времени.

— И что же с этим делать?

— Все упирается в то, что мы называем инвестиционным климатом. Он же у нас плохой по признанию всех наших руководителей. Не идут инвестиции в страну. И мы не можем перестраивать экономику, делать ее более мобильной, более современной, открывать новые производства и закрывать старые.

А причины вы сами знаете. И судебная система, и то, что нет защиты частной собственности, коррупция. Это системный вопрос. В этом смысле рынок труда – заложник даже политических причин. Если не будет изменен инвестиционный климат – а это дело очень тяжелое, системное и требующее больших усилий – то это все будет загибаться и дальше.

Сейчас у нас фактически два рынка труда: один, относительно небольшой, это хороший рынок, где хорошие рабочие места – нефть, газ, банки, журналистика в некоторых успешных СМИ, – а основная масса людей будет прозябать. И это деградация социальная, психологическая. Даже если придут какие-то лучшие времена, эти люди уже просто неспособны переобучаться. В целом для экономики, конечно, это плохо: это сужает и так-то небольшие возможности для развития. У нас же нет безлюдной экономики пока еще.

Я надеюсь все-таки на реформы – иначе как?

Беседовал Леонид Смирнов

Россия > Образование, наука > rosbalt.ru, 6 сентября 2011 > № 398313 Евгений Гонтмахер


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 8 июля 2011 > № 368690 Евгений Гонтмахер

Евгений Гонтмахер: «Эксперт должен быть как муха— ее можно прихлопнуть, но сложно игнорировать»

— Прошло несколько месяцев с тех пор, как ИНСОР опубликовал доклад «Обретение будущего. Стратегия-2012». Схлынула уже волна скандалов, которая сопровождает все ваши презентации. Вы добились эффекта, на который рассчитывали?

— Некоторые горячие головы так сразу и решили: что мы создали предвыборную программу Медведева. Хотя предвыборные программы пишутся по-другому, и лозунги в них должны быть очень ясные: землю— крестьянам, заводы— рабочим, воду— матросам. Мы же попытались предложить экспертный взгляд на то, что происходит в России. Иобозначить развилки развития.

В нашем большом докладе девять разделов: там и экономика, и социалка, и политика, и внешняя политика, и оборона, и безопасность, и экология. Вдокладе содержится, во-первых, констатация того, что есть. Во-вторых, описание того, к чему мы придем, если ничего не делать. Апридем мы к ужасному, что ясно показано в каждом из разделов. Инаконец, в-третьих: поскольку по всем инерционным сценариям мы приходим к чему-то плохому, доклад предлагает возможные альтернативы. Это сугубо экспертный анализ. Инаша первая цель— инициировать обсуждение важных тем в обществе— достигнута. Ведь судьба экспертного доклада обычно какая? Его представляют, пыль оседает, после этого все о нем забывают. Унас другой замысел. Основная цель— мы хотим консолидировать лучшую часть нашего экспертного сообщества, которое сейчас в кризисе. Консолидировать, чтобы от его имени, если хотите, принуждать нашу власть к тому, чтобы хоть что-то делать. Ведь пресловутая модернизация, о которой у нас принято говорить, еще даже не начиналась.

— Предположим, эксперты найдутся, воспрянут и даже договорятся между собой, что большая редкость. Какие рычаги принуждения власти есть у экспертного сообщества?

— Начинается воздействие с формирования повестки дня, введения в обиход новых слов и понятий. Год назад мы выпустили первый доклад из серии «Россия XXI век. Образ желаемого завтра». Там прямо написали, что Россия рано или поздно должна вступить в НАТО. Конечно, нас тут же обозвали изменниками родины. Но смотрите: сейчас вопрос о нашем партнерстве с НАТО обсуждается уже на высшем уровне. Получается, что мы вбрасываем в общественное поле новые вопросы, новые фразы.

Кстати говоря, и демократия...

— Это словечко тоже, что ли, вы вбросили?

— Два года назад, когда был расцвет суверенной демократии, мы написали: ребята, демократия не бывает суверенной. Либо она суверенная, значит, ее нет вообще, либо она нормальная демократия стандартного западного образца. Асейчас, обратите внимание, даже на некоторых площадках «ЕР» начинают рассуждать, что надо вернуться к выборности губернаторов, к одномандатным выборам. Это из нашего арсенала.

— Вы это внедрили? Или у вас такие чувствительные антенны, что вы в какой-то момент понимаете, чего хочет условное начальство, что возможно обсуждать на съезде «ЕдРа»?

— Знаете, когда вы загружаете какой-то фильм в компьютер, там сначала идет серенький такой курсорчик и только потом изображение. Так вот мы в той зоне, которая как бы загружает изображение, появляющееся через какое-то время. Никакого указания сверху у нас нет. Мы не государственная организация. Мы пишем довольно много аналитических записок, которые не публикуем. Да, пишем и Дмитрию Анатольевичу. Часто не очень приятные вещи. Иногда следы нашей деятельности где-то выстреливают, но далеко не всегда.

Чего реально боится наша власть? Она боится консолидации на любой платформе, включая маргинальную, как на Манежке. Аесли люди вдруг начнут консолидироваться на какой-то более содержательной почве, то реакция может быть какая? Первая— разогнать, но нас разогнать сложно, у нас деньги частные. Вторая— все-таки вступить в диалог. Нас при этом не устраивает ситуация, когда из нашего доклада берут три запятые и говорят: спасибо, ребята, мы с вами в контакте. Нет. Мы хотим много и сразу.

Когда Дмитрий Анатольевич три года назад собрал членов правления, он сказал: «Я вас прошу организовать этот институт, прошу писать и говорить мне правду». Мыкак люди наивные, которые верят, что свобода лучше, чем несвобода, так и пишем правду. Можно писать, конечно, не всю правду, потому что иногда, если всю правду напишешь, бывает очень тяжелое состояние у того, кто прочитает. Но главное, не врать. Это очень простой принцип, мы его придерживаемся.

— Все-таки у всякой экспертизы существует заказчик. Если нет заказчика, должен существовать потребитель. И нужен какой-то способ определения КПД экспертизы. Я, например, могу в модный дом Шанель слать рекомендации по улучшению маленького черного платья без уверенности, что это кто-то читает, без всякой обратной связи. Но вряд ли это отразится на судьбе платья.

— Заказчика нет.

— А потребитель?

— Президент Медведев является председателем нашего попечительского совета, и мы много материалов передаем ему и его ближайшим сотрудникам. Как правило, все наши материалы читаются. Однако дальнейшая их судьба— это уже проблема его администрации и вообще устройства нашей власти. Мы считаем, что наше государство устроено абсолютно негодно. Сточки зрения использования наших материалов КПД, безусловно, крайне низок. Авы мне скажите, у каких экспертиз он высокий?

— Не скажу. Мне кажется, экспертиза у нас вообще умирает.

— Это отдельная тема. Вообще почему мы собственно этот проект затеяли, почему я сказал о консолидации экспертного сообщества? Экспертное сообщество в России в последние годы разделилось на три части. Первая— коммерческая, ее просто купили. Эти «эксперты» готовы своим именем освящать любые инициативы, исходящие от власти. Вторая часть— люди, которые в силу невостребованности ушли из профессии. В бизнес, в преподавание, просто уехали из страны. А третья— те, кто продолжает еще что-то делать в этом безвоздушном пространстве.

На что мы надеемся? Вот на эту третью часть. Мы пытаемся таких экспертов сплотить. Не для того, разумеется, чтобы стать политической силой, но чтобы стать общественной силой, с которой считалась бы власть. Мы должны быть как муха: вот она жужжит, ее можно прихлопнуть, но ее сложно игнорировать.

— Акак сплотить это экспертное сообщество, если нет заказчика, то есть нет спроса на экспертизу?

— Может, это пафосно прозвучит, но наш заказчик— ситуация в стране. Потому что мы реально переживаем очень сильный кризис по всем пунктам. Основной кризис— это полная потеря управления в стране, которая давно раздробилась на мельчайшие княжества вроде пресловутой Кущевской. Угроза для страны системная. Имы в некотором смысле бьем в колокол.

Меня преследует один образ. Май 2012 года. Следующий президент России, свежеизбранный, приходит после инаугурации в свой кабинет. Унего такой большой чистый стол, на столе утренний доклад от СВР, сводка ФСБ, еще что-то ежедневное. Больше ничего. Ичто же этот человек будет еще год, второй, третий чесать в затылке и говорить: слушайте, надо что-нибудь придумать, надо какую-то такую сделать программу? Вот мы этого не хотим. Потому что времени-то нет.

— Да у нас меньше чем о трех сроках и не говорит уже никто.

— По всем расчетам следующие шесть лет— с 2012 до 2018 года— это наверняка период невозврата. Если ничего не поменять, мы уйдем в такую зону, из которой уже никуда не выскочим. Чтобы эту точку невозврата благополучно миновать, надо с 2012 года, с первого же дня, что-то начинать делать. Я не хочу, чтобы следующие шесть лет мы снова жили в вялотекущем деградирующем режиме.

— Попытка превратить экспертное сообщество в некую силу как необходимое условие подразумевает существование общества. Гражданского.

— Оно немножко есть, спасибо 1990-м, между прочим.

— Сколько это— немножко?

— Все социологические опросы показывают, что примерно 10-15% взрослого населения осознанно разделяет базовые европейские ценности— демократия, рынок, конкуренция. Экспертное сообщество намного меньше, это доля процента. Но упомянутые 10-15%— это люди, которые осознают, что их проблема не только проблема в их квартире. Не обязательно они сейчас уже во что-то объединены, но это потенциал, который есть. Восновном в крупных городах, но критическая масса пока не потеряна.

— Получается, что это и есть социальная опора для того человека за большим чистым столом, для президента?

— Да, и для того, что сейчас называется модернизацией. Это потенциальный максимум. Но это нормально. Давайте вспомним конец 1980-х— начало 1990-х. Тогда что, 90% населения поддерживали перестройку или там реформу Бориса Николаевича? Да нет, была некая активная часть, очень небольшая. Остальные находились в позиции благожелательного ожидания. Для начала любых реформ 10-15% населения вполне достаточно.

— Тогда я требую от вас прогноза по шкале чет-нечет. Вы верите в то, что в обозначенной вами точке невозврата мы пойдем туда, где есть будущее, а не туда, где нет будущего?

— 10% вероятности, что мы все-таки эту точку проскочим в позитивную сторону, 90%— что мы ее не проскочим и нас выбросит на обочину мировой цивилизации.

— Что будет критичным в выборе пути-дороги?

— Я считаю, позиция элиты. Есть экспертное сообщество, а есть элита. Это разные вещи. Я понимаю под элитой людей, которые влияют на принятие решений. Унас есть элиты разного типа. Есть люди (их тоже можно пересчитать по пальцам одной руки), которые реально принимают решения в России. Это люди, у которых, скажем так, контрольный пакет. Вот они могут решить, чет или нечет. Есть и те, кто может занести им не чемодан денег, а донести принципиальные позиции, те, которых люди, принимающие решения, хотя бы выслушивают. Таких людей у нас в стране, может быть, несколько сотен. Вот это элита. Не артисты, писатели, журналисты, даже не бизнес-элита. Всего несколько сотен человек, от которых на самом деле зависит судьба страны. Иони— по взглядам и ценностям— делятся примерно так, как я уже сказал, 10 к 90. Я думаю, что как раз процентов десять из этих нескольких сотен все-таки обладают здравым смыслом и понимают, что если сейчас ничего не делать, а просто сидеть на нефтяной и газовой трубе, то в лучшем случае можно будет отскочить назад. Судьбы нынешних диктаторов вроде Мубарака и прочих тоже у них в головах уже сидят. Впрочем, я не исключаю, что у этих заветных 10% элиты есть и кое-какие идеалистические побуждения. Мысль, например, что они уже достаточно денег заработали и пора вообще-то душу спасать. Вот, к примеру, Потанин уже заявил, что не отдаст в наследство детям всего состояния. УВладимира Олеговича явно в голове какая-то система взглядов, это не просто бизнесмен, который думает лишь, как заработать миллиарды. Итаких людей там много. Какая-то часть из них должна, видимо, инициировать хотя бы процесс осознания предстоящей нам развилки.

Как они это сделают? Каким образом это все будет? Не знаю. Унас же бизнес как договаривается: я выкладываю на стол пистолет, а человек, который хочет со мной договориться, выкладывает автомат Калашникова, а я в ответ выкладываю установку «Град», а он— «Тополь». Укого длиннее называется. Наверное, по подобной схеме и будет формироваться новая конвенция в российской элите. Что перевесит? Неизвестно.

— То есть ни контроля, ни влияния, ни даже намека на прозрачность?

— Безусловно. Такова наша политическая система, которая, конечно, не имеет никакого отношения к демократии.

— Исходя из вашего личного знания представителей элиты, вы и выдаете такой прогноз— 10% вероятности проскочить развилку благополучно?

— Я в основном настроен пессимистично. Хотя все относительно и зависит от точки сравнения. Если я скажу: 100%, что мы проскочим эту с вами развилку,— вы же меня посчитаете городским сумасшедшим.

— Я и так вас считаю экстравагантным, скажем так.

— Это хорошо. Медведев тут как-то сказал Юргенсу: я жду от ИНСОРа разумно сумасшедших идей. Так что вы угадали, типаж наш четко просчитан. Называемое мною соотношение 10 к 90 для большинства людей, которых я знаю, кажется неоправданно оптимистичным. Потому что у элиты, у экспертов, у интеллигенции, у всего населения преобладают упаднические настроения, чувство безысходности. Ведь люди же, посмотрите, честят государство как только могут. Говорят, что ни во что не верят. Иногда беседуешь с очень молодыми ребятами, говоришь: ну надо же что-то делать. Аони: зачем, у нас все равно ничего не получится, все украдут, убьют, разворуют. Многие хотели бы уехать из страны— под разговоры о нашем патриотизме.

— Видите ли вы среди потенциальных кандидатов в президенты человека, который мог бы, захотел бы и сумел бы воплотить в жизнь хотя бы часть того будущего, которое вы описали в докладе?

— Понимаете, наша политическая культура не рождает лидеров с фантастическими политическими качествами. Унас есть много достойных людей, но те задачи, которые встанут перед будущим президентом, требуют совершенно иных качеств, которых пока в нашей политической культуре нет. Икоторых нет у того же Медведева (хотя, возможно, есть предпосылки). Но это еще и вопрос команды, и вопрос его личного желания, чтобы это все состоялось.

— Никуда не годится этот ваш доклад. Вы хотите все или ничего. Вы утверждаете, что развилка будет драматической и жесткой, и вы же при этом признаете, что не рождаются нынче такие люди, которые способны не то что пройти развилки, но даже осознать их. И что вы прикажете с этим делать?

— Вы знаете, что говорит один мой знакомый о Михаиле Сергеевиче Горбачеве: он упал к нам с неба. Кто мог подумать, что генеральный секретарь ЦК КПСС со всеми вытекающими начнет перестройку? Кто мог подумать о Борисе Николаевиче Ельцине, первом секретаре обкома партии, что он попытается, да, по-своему, да, с ошибками, но рвануть куда-то в другой мир, в другую сферу?

— Но эта порода лидеров, кажется, вымирает.

— Правильно. Но, знаете, дайте нам еще шанс на чудо. Десять процентов из ста— это чудо! История не монтируется из кубиков. Там есть очень много вещей, которых мы с вами не знаем. Это поток, в котором очень много слоев. Вот мы верим в то, что Россия будет существовать, то есть будет развиваться. Возможно, есть такой человек, который ей поможет.

— Возможно, он даже уже родился?

— Возможно, он даже уже президент РФ. Возможно многое, Татьяна.

Беседовала Татьяна Малкина

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 8 июля 2011 > № 368690 Евгений Гонтмахер


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter