Всего новостей: 2256868, выбрано 8 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Грозовский Борис в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкиСМИ, ИТОбразование, наукаАгропромвсе
Россия. СЗФО > Образование, наука > ria.ru, 1 февраля 2016 > № 1635500 Борис Грозовский

Под Петербургом завершила работу зимняя дискуссионная школа Gaidpark-2016, организованная фондами Егора Гайдара и Алексея Кудрина. В течение недели лекции поколению двадцатилетних читали ведущие петербургские политологи, социологи и экономисты.

О том, насколько современная молодежь подвержена пропаганде и какую роль в этом играет система образования, а также какие вызовы стоят перед 20-летними, «Росбалту» рассказал куратор школы, экономический обозреватель Борис Грозовский.

— В первую очередь вас знают как экономического обозревателя, который пишет для большого количества изданий. Теперь вы еще и креативный директор в Фонде Егора Гайдара, курируете программу Зимней дискуссионной школы для студентов старших курсов. Почему вы решили работать с молодежью?

— После зимы 2011—2012 годов, когда волна протеста захлебнулась, политический режим скатился в сторону авторитарных методов управления. Стало понятно, что со свободой слова у нас все будет очень плохо. Возможности для свободных СМИ сократились. Иностранным акционерам запретили владеть отечественными медиа. Так, «Ведомости» и Forbes недавно продали российским владельцам. На ресурсы, которые принадлежат российским собственникам, оказывают все более жесткое давление. Мы помним, что произошло с «Лентой.ру», а потом и с «Газетой.ру».

Поэтому с 2011 года я стал заниматься просвещением больше, чем журналистикой. Сначала - в Московской школе политических исследований (сейчас - Московская школа гражданского просвещения), а с осени 2015 года - в Фонде Егора Гайдара. Я понял, что недостаточно просто сказать какие-то важные вещи в своих аналитических статьях, колонках, нужно сделать так, чтобы люди эти тексты начали читать.

Если бы «Левада-Центр», ВЦИОМ или ФОМ решили провести опрос взрослого населения страны с просьбой назвать российских экономистов, то, думаю, что наши лучшие экономисты - Сергей Гуриев, Константин Сонин и другие, - если и появились бы в выборке, то явно не в первых рядах. А имена Натальи Зубаревич или Александра Аузана мы там вообще не увидим. Зато в первых рядах окажутся люди, чьи мнения не станет всерьез рассматривать человек, прочитавший хотя бы 4-5 хороших книжек по экономике. Псевдоаналитика, вирусным путем распространяемая в Интернете, и ТВ-проповедники имеют куда большую аудиторию.

В результате у нашего населения возникают какие-то фантастические, вызывающие оторопь, пещерные представления об экономике, политической науке. Люди озабочены тем, когда закончится мировое господство доллара, скоро ли обрушится долговая пирамида США. А до настоящих проблем им нет дела. Что такое ресурсное проклятье? Как мы впишемся в четвертую промышленную революцию?

Смысл этой просветительской деятельности заключается в том, чтобы как-то сориентировать людей, чтобы они представляли, какие лекции стоит посетить, на каких авторов обратить внимание, каких колумнистов и где читать. Чтобы они понимали, откуда берется информация, где можно ознакомиться с интересными теориями и в экономике, и в политологии, и в социологии, и в сфере государственного управления, научились критически относится к тому, что слышат. МШГП работает со взрослым людьми, а школы Фонда Егора Гайдара ориентированы на студентов бакалавриата и магистратуры.

Меньше знаешь - крепче спишь

— Как устроен «Гайдпарк», в рамках которого вы занимаетесь просветительской детельностью?

— Наш гайдпарк — дискуссионная школа, которая устроена довольно хитро. В Репино у нас было порядка сотни студентов, которые приехали из самых разных уголков России. Москвичей и петербуржцев, наверное, только 15%. В первой половине дня студенты слушали по 2-3 лекции, которые им читали ведущие экономисты, политологи, социологи. В Петербурге много прекрасных ученых. Мы пригласили Сергея Кадочникова, Дмитрия Травина, Артемия Магуна, Ивана Микиртумова и других.

Во второй половине дня студенты делились на команды, у каждой из которых был свой куратор. Каждая команда должна была в течение 3-4 часов подготовить ответы на вопросы, а на этой зимней школе - спроектировать реформу отдельной отрасли экономики или социальной жизни. Дальше все было организовано по классической технологии дебатов. Команды соперничали друг с другом, получали баллы от жюри, зрителей. Лучшие вышли в финал, в котором уже в блиц-режиме надо было отвечать на достаточно сложные вопросы.

Вот это участие в командной работе у студентов порождает какой-то совершенно необыкновенный драйв, азарт. Они включаются в спортивно-интеллектуальное соревнование, но, по сути, оно является своеобразной приманкой. Для нас ведь самоценен не спорт, - хочется, чтобы таким образом студенты открывали для себя новые знания, теоретические концепты. Они включаются в этот процесс. Начинают правильно использовать наших лекторов, кураторов. Идут к ним с вопросами.

Конечно, за неделю невозможно передать большой объем знаний. Но ребят можно научить добывать знания. Это самое главное.

— Возвращаясь к "пещерности" - часто ли сталкиваетесь с ней на дебатах?

— Нередко. Студенты не свободны от идеологических конструкций, которыми их снабжают медиа и социум. Но мы по мере сил, в том числе через дебаты и лекции, заставляем людей ставить под сомнение свою точку зрения. Пытаемся стимулировать мыслительные процессы.

Машина телевизионной пропаганды работает с чрезвычайной эффективностью. Я даже не знаю - это ее предел, или эффективность еще может быть повышена. Многие представления о мире, совершенно дикие для человека, читающего книги, успешно внедряются в сознание граждан через телевизор. И среди студентов есть те, кто попадает к нам с представлениями о том, что можно ускорить промышленный рост и уменьшить неравенство «глазьевским» включением печатного станка. Напечатаем побольше денег - раздадим кредиты по пониженным ставкам, увеличим всевозможные пособия по бедности, безработице и т. д. Очень много таких представлений.

Человек - в целом существо рациональное. А в государстве создается система стимулов, когда за один тип поведения можно получить награду — высокую зарплату, орден или почетную грамоту. А за другой - увольнение и тюрьму. Люди живут в этой системе. Они не хотят получать удары розгами, их привлекает повышение по службе и хорошая зарплата. Невозможно в массовом порядке заставить делать то, за что наказывает государственная машина, и не делать того, за что она поощряет.

Книги не горят?

— Ваши студенты поступали в высшие учебные заведения через ЕГЭ. Единый госэкзамен по-прежнему вызывает много дискуссий. Специалисты в сфере образования говорят, что ЕГЭ приучает людей мыслить примитивно, ограниченно. Главное - расставить галочки в нужных клеточках.

— Дело не в ЕГЭ. Если бы советская, а потом и российская школы учили логическому, критическому мышлению, тому, как искать информацию, - в этом случае можно было говорить о том, что единый госэкзамен — это катастрофа. Дескать, раньше учили мыслить, а теперь только галочки расставлять. Но школа не занималась этим. До введения ЕГЭ зубрежки и начетничества было не меньше.

Зато позитивная роль ЕГЭ очевидна. Экзамен повышает социальную и географическую мобильность. Талантливому школьнику из Пятигорска, Хабаровска или Когалыма теперь легче поступить в сильный вуз Москвы или Петербурга. К тому же с коррупцией в ЕГЭ тоже стало полегче. Сейчас в Сеть уже массово не сливаются задания.

Более негативную роль в этом плане играет все тот же телевизор и качество преподавателей и преподавания в региональных вузах. На летней школе-2015 один из студентов рассказал, что его преподаватель в вузе называет одного российского писателя врагом России потому, что в известном американском издании опубликована позитивная рецензия на его книгу. Задавая этот вопрос, студент хотел поинтересоваться, прав ли его преподаватель. Вот что с этим делать? Положительная статья в американском журнале — и ты уже враг России. И об этом говорит студентам учитель литературы.

— Какие вызовы стоят перед поколением 20-летних? На их пути пока не было больших испытаний и катастроф...

— Я боюсь, они могут повторить тот путь, который проделали люди, родившиеся в 1950-60-е годы, оказавшиеся "ненужными" в первой половине 1990-х. Что из себя представляли тридцатилетние-сорокалетние перед тем, как страна начала движение от социализма к рыночной экономике?

У них были определенные навыки, социальные связи. Кто-то был комсомольским лидером, кто-то работал в академическом институте, кто-то на заводе. И вот в начале 90-х весь этот накопленный социальный капитал обнулился, девальвировался. Они стали никому не нужны. Научные работники стали «челноками», которые в клетчатых баулах из Турции и Китая на рынки начали возить ширпотреб. Зарплаты высококвалифицированных рабочих крупных промышленных заводов системы ВПК оказались урезанными в несколько раз. Люди, которые что-то представляли из себя в советское время, оказались внизу социальной пирамиды. Им крайне тяжело дались рыночные реформы. Это большая социальная драма.

Честно говоря, что-то похожее может произойти и с нашими студентами, теми, кому сейчас 20-25 лет. Это произойдет в случае, если нынешняя политическая система окажется достаточно устойчивой к внутренним и внешним шокам. Если режим правления, который у нас сложился в 2000-2010-е годы, сохранится еще лет 10-15 (а именно этот вариант кажется мне наиболее вероятным). Тогда нынешняя молодежь столкнется с резкими переменами примерно в 2030-2035 годы, то есть примерно в 40-летнем возрасте. Большой вопрос, как они смогут с этим справиться.

Ведь всю свою сознательную жизнь — школу, университет, первые трудовые годы - им предстоит прожить в системе, где лояльность начальнику, политическому лидеру ценится гораздо дороже, чем знания, а инициатива - намного меньше исполнительности. А представьте, что после всего этого произойдет очередной социально-экономический взрыв. Сегодняшние двадцатилетние могут оказаться еще одним потерянным поколением.

— Следовательно, если ты грамотный молодой специалист, то тебе надо уезжать из России? Ваши студенты уже готовы покинуть страну?

— Однозначно нет. Решение покинуть родину — это очень сложный вариант, он для единиц, а не для сотен или тысяч. Когда ты меняешь место жительства, нужно вписываться в совершенно другую культурную, языковую, социальную среду. Это тоже сценарий «обнуления» всех своих социальных связей, своего социального капитала. Этот вариант сопряжен с гигантскими издержками, он страшно сложный и едва ли подходит значительной доле молодежи.

Беседовал Александр Калинин

Россия. СЗФО > Образование, наука > ria.ru, 1 февраля 2016 > № 1635500 Борис Грозовский


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 декабря 2015 > № 1594199 Борис Грозовский

Институт забора: откуда в России несвобода и теснота жизни

Борис Грозовский

журналист

Человек — существо общественное, но ценящее приватность. Естественная для нас возможность остаться наедине с собой и близкими стала важным достижением цивилизации. Но для всего мира это достижение сравнительно недавнее, а в России — вообще почти вчерашнее. Трудный путь из деревни в город, из коллективной бездомности к отдельной квартире как к цели и счастью жизни был пройден в 1960–1970-е годы поколением, родившимся в начале XX века. Так начинается вышедшая недавно в «Новом издательстве» книга «Люди за забором: власть, собственность и частное пространство в России». Ее написал Максим Трудолюбов, известный колумнист и многолетний редактор комментариев деловой газеты «Ведомости».

Чтобы у человека появилось приватное пространство для жизни, нужно не так уж мало. Право собственности на землю и имущество, разграничение между общественной, государственной и частной собственностью, защита прав собственника законом и правоприменительной практикой. Многие столетия европейские горожане расширяли свои права, отвоевывая их у феодалов и королей, укрепляя свою роль в управлении городом и страной. В России же экспансию вели не граждане, а государство. Отсюда, пишет Трудолюбов, «несвобода и теснота жизни в огромной России». Основным приоритетом государства стали территориальные приобретения и их защита, сохранение за элитой возможности контролировать ключевой источник благ (от пушнины до зерна и нефти), отражение угроз госбезопасности. Результат: «места в стране много, а жить тесно».

В стране мало обжитого пространства. Рентная экономика с опорой на сырье стимулирует не к освоению огромных пространств, а к удержанию контроля над основным источником благ. Поэтому экономическая и политическая активность так сконцентрирована — все стремятся «в Петербург, в Москву, к казне, к центру принятия решений». Гигантские необжитые пространства и их одинаковость («куда ни глянь — все то же») — обратная сторона чрезмерной централизации власти.

Отсюда и российская «трагедия собственности». В Европе частная собственность стала символом борьбы за гражданские права и участие в делах общества. А в России собственность, часто дарованная верховной властью, символизировала для «класса угнетателей» его господствующее положение, а для остального населения — несправедливый порядок вещей, с которым трудно мириться. И те и другие воспринимали собственность как незаработанную и удерживаемую несправедливо. Поэтому собственность не продуцировала стремления к правовому государству.

Невероятно быстрое распространение частной собственности в 1990-е годы не превратило население в граждан, а электорат — в собственников своей страны, пишет Трудолюбов: «Вещи стали своими, а страна своей по-настоящему так и не стала». Собственность как результат присвоения, а не созидания не привела к образованию класса независимых собственников. Как и в Российской империи, право собственности и гражданские права стали явлениями разной природы: за них борются люди, которые могут оказываться по разные стороны баррикад.

Историю борьбы за частное пространство автор рассказывает не только теоретически, но и автобиографически, через личные истории. Он вспоминает, как радовался дед обретению собственной квартиры. Его поколение начинало жизнь в бездомных, нечеловеческих условиях, а к концу своего пути доросло до человеческих, попробовав «потребительскую жизнь». Пройдя советскую мясорубку, они выглядели так, как будто никакой мясорубки и не было. Из опыта наших дедов и бабушек видно, что патернализм — не культурная, а историческая особенность. Они многого добились сами и рассчитывали только на себя. Но другого работодателя, кроме государства, это поколение не знало.

Зависимость от государства — не «врожденное», а «благоприобретенное» свойство, выращенное революцией, раскулачиванием, коллективизацией, войной, а потом и распадом СССР. Каждое из этих событий обнуляло социальный (да и материальный) капитал: все приходилось начинать с нуля. Результат — постоянное ожидание помощи от государства и готовность идти против него, если «что-то пошло не так» (как в момент написания этой статьи делают дальнобойщики). И бесконечная повторяемость дискуссий — не происходит межпоколенческого накопления опыта, культурный капитал тоже обнуляется, новые поколения заново начинают спор, идущий как минимум с Петра Чаадаева — о ценностях, путях развития, месте России в мире.

Формирование в стране правового режима защиты частной собственности так важно потому, что оно ведет к появлению автономных деятелей, не зависимых от государства, к ограничению его влияния, к появлению суда как арбитра между человеком и государством. Это никогда не происходит бесконфликтно. Как показывают Дарон Асемоглу, Джеймс Робинсон и другие исследователи авторитарных режимов и демократических трансформаций, авторитарные лидеры и элиты не склонны добровольно делиться властью. Свобода добывается кровью. В России заменой правовых институтов стала силовая защита — забор, вынесенный Трудолюбовым в титул книги.

Всевозможные заборы (главный — кремлевский), огораживание, охранники на каждом углу, превращение каждого дома в крепость должны компенсировать невозможность защитить собственность легально. Но они не спасают от силового захвата, государственной экспроприации или деятельного интереса к вашей собственности конкурентов, имеющих властный ресурс. Заборы возникают даже внутри общественных пространств, где их не должно быть по определению: в метро, перед входами в общественные здания. Это психология охранников: они начинают нервничать, если люди «неконтролируемо» входят через разные двери (даже если их четыре, открыта должна быть только одна), если не могут выстроить людей в цепочку очереди. Режим ограниченного доступа вводится даже там, где никаких угроз нет и в помине: недавно моя трехлетняя дочка плакала из-за того, что полюбившаяся ей детская площадка, построенная у нового дома, внезапно оказалась за оградой, пройти за которую могут только его жильцы.

Двери запирают, говорил профессор НИУ ВШЭ Сергей Медведев, не только по указанию верховного начальства — точно так же поступают рядовые комендантши и вахтеры: у них в голове «прошита» логика забора как логика власти. Забор — элемент войны всех против всех, необходимый атрибут системы, в которой люди не доверяют друг другу.

Результат — ограничение человеческой мобильности и превращение городов в вязкую, непроходимую среду. Но низкий уровень взаимного доверия, материализующийся в заборах и охранниках, — это еще и сигнал, что люди совсем не чувствуют себя защищенными. Поэтому, как показывает профессор Мичиганского университета и ВШЭ Рональд Инглхарт, в их приоритетах доминируют материалистические ценности выживания, а не постматериалистические ценности, преобладание которых способствует становлению демократии. Испуганные, не уверенные в личной безопасности и в сохранности своей собственности люди не видят и возможности общества организовать жизнь самостоятельно, без «царя-батюшки».

Таким образом, принцип верховенства права оказался у нас заменен принципом верховенства безопасности. Территориальные завоевания требовали жертвовать интересами развития, диктовали презрение к индивидуальным правам и требовали максимальной консолидации власти. В советский период принцип безопасности расширился даже по сравнению с самыми жесткими периодами царской России: коммунисты воспринимали как угрозу минимальные идеологические разногласия. Угрозами оказывались и любые институты, защищающие чьи-либо интересы, не совпадающие с государственными: общественные организации, клубы, научные группы, осмеливающиеся ставить под сомнение идеологические догмы.

В постсоветские годы вступила в действие бюрократическая логика, описанная социологом Симоном Кордонским: поскольку всевозможные министерства и ведомства создаются ради отражения разных угроз, они получают больше полномочий и денег, если сумеют продемонстрировать, что эти угрозы день ото дня все опаснее и их все больше. Угрозы становятся для бюрократии валютой, которую можно обменивать на властный ресурс. Чем страшнее угроза (правозащитники, терроризм, оранжевая революция, сексуальные меньшинства), чем лучше удается «продать» ее верховному правителю (убедить его в реальности угрозы), тем больше можно заработать на безопасности.

В итоге тотальное стремление к безопасности становится главной, неосознаваемой угрозой общественному благу. Безопасность — условие жизни, но получив в качестве «доброго защитника» самообучающегося сверхъестественного друга, настроенного на защиту своего подопечного от всего, на тотальное отражение мельчайших угроз, человек быстро придет к невозможности есть, пить, дышать и выходить на улицу — эту коллизию описывает Роберт Шекли в рассказе «Защитник». До его появления «жизнь никогда не была для меня такой опасной», осознает главный герой. А когда угрозы возрастают многократно, он узнает от специалиста по безопасности то, о чем должен был подумать в самом начале: «Принимая защиту, ты должен принять заодно и ее последствия. Защита возбуждает потребность во все новой защите».

Тотальная безопасность делает невозможной саму жизнь — поэтому последняя глава книги Трудолюбова называется «Выход: уехать или достроить дом». Недостроено все: демократия, рыночные институты, право собственности. Ничем не ограничена власть спецслужб. И консервативные, и демократические команды, находившиеся у власти в России, стремились не построить институты, а сохранить за собой возможность ручного управления. Эта система несовместима с современной экономикой, с постматериалистическими ценностями новых поколений. Так что либо достраивать дом, либо уезжать.

Но есть надежда: все-таки нынешнее российское общество прошло по пути организации частной жизни дальше, чем предыдущие поколения. К счастью, это работает как с защитой: чем больше приватных, отдельных от государства пространств, тем больше их нужно. Но это долгий процесс. Поэтому борьба сейчас идет на фронте образования и культуры, а не политики: уже не за то, что удастся сделать нам, а за то, к чему будут стремиться наши дети.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 декабря 2015 > № 1594199 Борис Грозовский


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 9 октября 2015 > № 1514222 Борис Грозовский

Забытое чувство: как государство крадет у граждан счастье

Борис Грозовский, журналист

Бывший ректор РЭШ Симеон Дянков показал, что коррупция и плохое управление в бывших соцстранах приводят к снижению качества жизни

Колонка из №11 Forbes (поступит в продажу 22 октября).

За четверть века после распада советского блока входившие в него страны преодолели большой путь. Они отказались от централизованного планирования, отпустили цены, либерализовали внешнюю торговлю. В большинстве стран экономики после трансформационного спада быстро росли, некоторым удалось построить полноценные демократические системы и вступить в Евросоюз. Однако для жителей посткоммунистических стран по-прежнему характерен аномально низкий уровень счастья по сравнению как с развитыми, так и с развивающимися странами с тем же уровнем экономического развития. Экономические и политические реформы не привели в посткоммунистических странах к росту удовлетворенности жизнью, не позволили им преодолеть разрыв в уровне счастья с жителями других стран.

Переход от социализма к рынку в одних странах завершен, в других он на полпути, но где же плоды?

Если в Дании довольны жизнью почти все, то на Украине всего 31%, а в России — 33%. Разрыв между уровнем счастья в переходных экономиках и развитых странах Европы составляет 13–32% и почти не меняется с начала 1990-х. Лишь Словения (82%), Чехия (77%) и Эстония (72%) догнали по уровню счастья такие страны, как, например, Великобритания и Австрия. Самые несчастные из постсоветских стран — Россия и Украина, уровень удовлетворенности жизнью у них ниже, чем в Бангладеш и Сенегале (на уровне Туниса, Пакистана и Иордании). А в Армении, Болгарии, Грузии, Сербии и Молдавии он ниже, чем, например,в Перу и Индии. Почему экономический рост и политические трансформации не обеспечивают прежним строителям коммунизма сопоставимого с другими странами уровня счастья? Почему транзит от социализма к капитализму и демократии вызвал столь длительный провал в удовлетворенности жизнью?

Ответить на эти вопросы пытаются Симеон Дянков (РЭШ), Елена Николова (EBRD) и Ян Жилинский (PIIE). Объединив несколько межстрановых исследований удовлетворенности жизнью (опросы EBRD «Life in Transition», Pew Research Center, Eurobarometer, European Values Study), они построили базу, показывающую самочувствие жителей 82 стран с начала 1990-х по 2014 год.

Неудовлетворенность жизнью в посткоммунистических странах не объясняется ни подушевым ВВП, ни относительно низкой продолжительностью жизни. Рост доходов вообще плохо объясняет разницу в уровне счастья между странами. Казалось бы, рост потребления должен непосредственно отражаться на удовлетворенности жизнью. Но люди не сравнивают свой нынешний уровень потребления с прошлым. Для оценки удовлетворенности жизнью важно не сопоставление своих доходов или потребления с прошлым, а сопоставление своего актуального благосостояния с другими людьми, доказывают китайские экономисты в недавнем докладе BOFIT. Поэтому так важен выбор «референтной группы», с которой люди сравнивают достигнутое ими благосостояние. Но такой подход не показывает разницы в уровне счастья при межстрановом анализе.

У недавних строителей социализма счастье украдено правительствами, считают Дянков и его соавторы. Две переменные, которые лучше всего объясняют отставание восточноевропейских стран в степени удовлетворенности жизнью, — уровень коррупции и качество госуправления. Если сделать поправку на эти две величины, а не на подушевой ВВП или продолжительность жизни, разрыв в удовлетворенности жизнью исчезает. В случае коррупции речь идет не о мелком взяточничестве при оказании госуслуг, а именно о политической коррупции, когда элита увеличивает свое богатство благодаря связям в госаппарате, а труд и заслуги людей слабо влияют на их карьерный рост. Получается, коррупция и плохое качество госуправления влияют не только на уровень благосостояния (это отражается в экономических показателях), но и на субъективное самочувствие людей.

Переходные экономики еще не завершили свой переход — возвращение из социалистического рая к тому, чтобы стать «нормальными странами» — термин Андрея Шлейфера (Гарвард) и Дэниэла Трейзмана (UCLA). Эксперимент по построению социализма был масштабным, он задействовал не только политико-экономические системы, но и социально-психологические основы человеческого существования. Теперь быстро к нормальной жизни не вернуться — разрушен социальный капитал, люди не доверяют друг другу и не очень способны к коллективным действиям. Они крайне медленно становятся более позитивными, с трудом приспосабливаются к конкуренции, неизбежной в рыночной экономике.

В постсоциалистических странах, показывали Сергей Гуриев и Катя Журавская, переходный период сопровождался непредвиденной девальвацией заработанного человеческого капитала (полученные в командной экономике навыки не помогали жить в условиях рынка), ухудшением качества и снижением количества получаемых населением общественных благ, ростом неопределенности и волатильности личных доходов, ростом неравенства и восприятием социально-экономического строя как несправедливого. Все эти причины могут объяснять разрыв в уровне счастья, но лишь частично.

В 2007 году Гуриев и Журавская прогнозировали, что если экономики постсоветских стран продолжат быстро расти, то через несколько лет разрыв в уровне удовлетворенности жизнью сойдет на нет. Проверить этот прогноз пока невозможно — 2007 годом период быстрого роста закончился.

Разрыв в уровне счастья до сих пор не преодолен даже между жителями Восточной и Западной Германии (он объясняется множеством факторов, включая разницу в доходах, более высокую безработицу на Востоке и дефляцию социального капитала у строителей коммунизма). Снизившись в первые годы после объединения, этот разрыв в дальнейшем долго остается примерно на одном уровне, снижаясь только у тех, кто родился уже в единой Германии (правда, не за счет роста удовлетворенности жизнью в Восточной Германии, а за счет ее снижения в Западной). На уровне счастья мог сказаться и духовный вакуум, образовавшийся после того, как коммунистическая идеология перестала быть государственной: ведь она, по сути, заменяла многим людям религию, писал в 2008-м Рональд Инглхарт (Мичиганский университет), основатель всемирного исследования ценностей (WVS). Коммунистическая идеология указывала людям путь в светлое будущее, придавала смысл их личным действиям, так что ее крах не мог не вызвать резкого падения уровня счастья.

В 45 странах из 52, которые не были затронуты коммунизмом, уровень счастья в 1980–2000-х годах, наоборот, рос. Инглхарт и его соавторы объясняют это так: благодаря демократизации, экономическому развитию и большей толерантности у жителей этих стран увеличилась свобода выбора. Экономическое развитие влияет на уровень счастья не непосредственно, но через увеличение степени свободы. По этой же причине уровень счастья растет вместе с демократизацией. Толерантность к людям других религий, наций, сексуальной или идеологической ориентации крайне важна для ощущения личного благосостояния: чем выше уровень толерантности в обществе, тем больше у людей свобода выбора. Кстати, неприязнь, которую испытывают в том или ином обществе к разным меньшинствам, схожа: где не любят инородцев, там, скорее всего, не любят еще и иноверцев.

У Дянкова несколько другая версия причин несчастья посткоммунистических стран — он считает, что основным пожирателем счастья в постсоветских странах (этот вывод особенно применим к России и Украине) стало рентоориентированное поведение государства, и без радикального улучшения качества госуправления эту ситуацию не исправить. Так ли сильно жизнь человека связана с государством? Когда государство «хорошее», люди могут его «не замечать», воспринимая, например, компетентную, быструю и неопасную полицию как должное. Но когда государство «плохое» — не справляется с базовыми функциями, коррумпированное, вмешивается в бизнес и частную жизнь людей, это оказывает очень сильное влияние на удовлетворенность жизнью.

Реформировать государство, воспринимаемое людьми как неэффективное и коррумпированное, гораздо сложнее, чем экономику, пишут Дянков и Андерс Ослунд в статье «Великое возрождение» из одноименной книги, русскоязычное издание которой сейчас готовится.

Поэтому, например, на Украине поддержка реформ не будет устойчивой, пока стране не удастся обуздать тотальную коррупцию.

Но для этого в первую очередь нужно дерегулирование — когда государство сохраняет за собой слишком много ролей, это создает благоприятную почву для расцвета коррупции. Пересмотреть роль государства в экономике гораздо сложнее, чем приватизировать имущество или отпустить цены. В этом проблема российских реформ начала 1990-х и нынешних попыток реформирования на Украине: те перемены, которые реформаторы проводили на самом раннем этапе, были не технократическими, а политическими. Просвещение и коммуникация с обществом здесь гораздо важнее, чем написание законов в соответствии с лучшими зарубежными образцами.

Разумеется, в условиях демократии люди счастливее, чем при авторитаризме, а рыночная экономика дает куда больше возможностей для реализации, чем социализм. Но транзит, завершенный лишь наполовину, очевидным образом не радует граждан. Элите, конечно, очень удобно (хотя это и рискованно) жить в обществе с высоким неравенством и повсеместной коррупцией, в полубандитском капитализме с неработающими социальными лифтами. Но трудно ожидать, что в этой системе будут счастливы и те, кому не удалось пробиться наверх. А многие и не захотят, ведь в такой системе вознаграждается лояльность, а платить за продвижение вверх приходится компромиссами с собственной совестью.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 9 октября 2015 > № 1514222 Борис Грозовский


Россия > Образование, наука > forbes.ru, 12 августа 2015 > № 1456900 Борис Грозовский

Кому нужна свобода: почему Россия не стремится к демократии

Борис Грозовский, журналист

Пока люди убеждены в легитимности диктатора, автократический режим стабилен. Демократические системы выживают лишь там, где политические права не пустой звук

Наше отставание от мира в политической науке намного сильнее, чем в прочих гуманитарных дисциплинах. Экс-преподаватели марксистской политэкономии и научного коммунизма не спешат складывать оружие, а делают то, что они умеют делать лучше всего. Это начетничество, пересказ плохих учебников, требующий от студентов не вдумчивости, а зубрежки, а в «научных» работах — банальность, смешанная с плагиатом. Разрыв с мировой наукой удерживается языковым барьером и отсутствием реальных реформ в массовом высшем образовании. Результат: в изучение интереснейшего для политической науки «кейса России» иностранные политологи внесли вклад ощутимо больший, чем российские.

В преподавании экономики и финансов более или менее современные учебники (Мэнкью, Кругмана, Брейли — Майерса, Вэриана и т. д.), в общем-то, стали стандартом. Даже если в провинциальном университете преподаватели упорствуют и ориентируют студентов на доморощенную псевдонауку, заинтересованные студенты вполне в состоянии найти «правильные» учебники в магазине, библиотеке или интернете. С политической наукой все гораздо хуже: современных переводов относительно мало, они изданы небольшими тиражами, узкоспециальная литература переводится чаще пропедевтической и обобщающей, разрыв между тем, что написано в этих книгах, и тем, «чему учат в школе», намного больше, чем в экономических дисциплинах.

Редкое явление, значимо уменьшающее описанный разрыв, — вышедшая только что в серии «Переводные учебники НИУ ВШЭ» книга «Демократизация» (в оригинале вышла в Оксфорде в 2009-м).

Несмотря на название, это именно учебник, причем один из лучших по политической науке, доступных на русском языке.

Различные виды демократии и автократии, промежуточные варианты, механизмы, характер и условия демократизации — это в последние десятилетия едва ли не основное направление исследований в политической науке. «Демократизация» очень корректно и точно излагает результаты множества научных работ, сделанных в последние годы.

Учебником эту книгу делает не только энциклопедизм, присущий и другим оксфордским хендбукам, но и наличие в каждой главе списка ключевых положений, обзора, проверочных вопросов, списков дополнительной литературы и полезных веб-сайтов. Что особенно важно, это повествование из первых рук: его ведут не «профессиональные преподаватели», а сами исследователи. Здесь есть риск: каждый исследователь может слишком подчеркивать теории и гипотезы, близкие к его собственным, и несколько карикатурно изображать тех, кто с ним спорит. Но этот «научный субъективизм» тем не менее сулит читателям большую вовлеченность в научные споры.

«Демократизацию» подготовили мировые звезды, ученые первого ряда. Это Патрик Бернхаген и Кристиан Харпфер (оба — Абердинский университет), Рональд Инглхарт (Мичиганский университет, НИУ ВШЭ), Кристиан Вельцель (Бременский университет, НИУ ВШЭ). Это четыре редактора обширного тома, среди его авторов — более двух десятков политологов и социологов. Участие Инглхарта и Вельцеля обеспечивает книге «крен», очень важный и модный в последние десятилетия. Это связь процессов демократизации не только с объективными условиями, но и с субъективными предпосылками: настроениями и ценностями людей. Отсутствие такой корреляции выглядело бы странно: демократическое правительство (по крайней мере в зрелых демократиях) максимизирует масштабы обеспечения индивидуальной автономии. Последняя позволяет индивидам выбирать, как именно они хотят жить.

Иммануил Кант считал разум и свободную волю (которой невозможно следовать без персональной свободы) универсальной чертой человека. При этом принцип автономии требует и политического равенства: признавая свободу воли за собой, человек не может отказывать в ней согражданам. Но исследования ценностей показывают, что обществам стремление к автономии свойственно отнюдь не в равной степени. Массовые убеждения, стремятся доказать в 9-й главе книги Инглхарт и Вельцель, оказывают определяющее влияние на то, чтобы перейти к демократии и сохранить этот режим.

Если убеждения недостаточно крепки, демократия может быть быстро свергнута: охотников узурпировать власть всегда немало.

Вне зависимости от типа режима стабильными оказываются только системы, согласующиеся с убеждениями людей насчет власти. Пока люди убеждены в легитимности диктатора, автократический режим стабилен. А демократические системы выживают лишь там, где люди уверены, что политические права не пустой звук и политики должны быть поставлены под контроль населения. Это означает, что страны, где массовый запрос на демократию превышает уровень демократичности режима, «обречены» на демократический прорыв, и наоборот. Как измерить этот запрос? Инглхарт и Вельцель предлагают в качестве «прокси» индекс эмансипационных ценностей. Он рассчитывается исходя из степени согласия респондентов (по шкале от 0 до 10) с тезисами вроде «свобода слова важнее порядка и стабильных цен», «возможность граждан влиять на решение местных задач важнее сильной обороны и борьбы с преступностью», «вера и послушание не могут быть целью воспитания», «развод, гомосексуализм и аборты допустимы» и т. д.

Казалось бы, у России в среднесрочной перспективе все хорошо: средний индекс эмансипационных ценностей за 1995–2000 годы был ниже соответствующих значений для европейских стран, Бразилии, Аргентины, Чили и др. Но даже не слишком благоприятствующие демократии ценности того времени соответствовали бы более демократическому режиму, чем тот, что был у нас в 2000-2004 годах. С тех пор режим стал менее демократическим — значит, этот разрыв еще увеличился. Предпочтения людей за последнее десятилетие, однако, заметно сдвинулись в сторону порядка и «сильной руки». В любом случае предпочтения людей в пользу демократии не переводятся автоматически в массовые действия, а эти действия далеко не всегда приводят к успеху. А сам он далеко не всегда бывает долгосрочным: молодые демократии значительно хуже зрелых справляются с выполнением государственных функций и потому не отличаются устойчивостью.

Стоит ли сторонникам демократических преобразований в России надеяться на лучшее будущее? В долгосрочной перспективе — наверняка. Но предпочтения в пользу демократии, показывают Инглхарт и Вельцель, зачастую носят поверхностный и чисто инструментальный характер. Многие люди позитивно высказываются о демократии просто потому, что так делают другие, или потому, что думают, будто демократические страны обязательно богаты. Такие представления не мотивируют бороться за демократию, рисковать ради демократических свобод жизнью: «Значительное давление со стороны населения на элиты с целью введения демократических свобод или их защиты, когда они находятся в опасности, возможно, только когда люди ценят демократию саму по себе». Когда ценности эмансипации развиты относительно слабо, люди легко признают легитимность автократических режимов, смиряются с ограничением свобод и отдают сильной власти приоритет перед свободой и самовыражением. Тогда даже не удовлетворенные текущим положением вещей граждане могут просто желать замены одного автократа на другого, не думая о замене режима в целом.

Проблема не в том, что в некоторых странах люди негативно относятся к свободе. У многих она просто не занимает значимого места в перечне приоритетов. Для бедных стран со слабыми институтами характерно ставить на первое место не свободу, а наличие средств к существованию и физическую безопасность — это первейшие условия выживания. Когда общества достигают определенного достатка, люди больше задумывается о свободах, самовыражении, «жизни своим умом». Поэтому экономический прогресс способствует демократизации. А кризис и снижение темпов роста необязательно вредны автократам: заняв людей мыслями о выживании, автократические лидеры могут снизить запрос на свободы.

Впрочем, тотальная бедность автократиям тоже невыгодна: царь, не способный обеспечить подданным благосостояния, теряет легитимность. Скажете, автократиям легитимность не нужна? Не все так просто. Казалось бы, автократии, опираясь на армию и тайную полицию, могут подавлять самую широкую оппозицию. Но это не так, пишут Инглхарт и Вельцель.

Когда оппозиция становится достаточно сильной, ломаются даже репрессивные режимы.

В какой-то момент репрессии перестают ослаблять оппозицию и только делают ее сильнее. Но для этого оппозиция должна быть представлена не отдельными легко локализуемыми группами, а широкими сообществами, готовыми на жертвы ради свободы.

Итак, тем, кто желает своей стране демократического будущего, следует 1) наблюдать за динамикой ценностных предпочтений сограждан, 2) по мере сил содействовать просвещению, которое укрепляет эмансипационные убеждения населения, и росту социального капитала: при его низком уровне у граждан просто нет возможности организоваться. Другого пути нет, и, к сожалению, власть это понимает. Именно поэтому она называет «иностранными агентами» просветительские организации и пытается дезорганизовать гражданское общество, снижая для людей возможность кооперироваться. Чья возьмет?

Россия > Образование, наука > forbes.ru, 12 августа 2015 > № 1456900 Борис Грозовский


Весь мир > Транспорт > forbes.ru, 3 июля 2015 > № 1419035 Борис Грозовский

Шашечки или рынок: кому мешает Uber

Борис Грозовский, заместитель редактора отдела комментариев газеты «Ведомости»

Естественный эксперимент на рынке такси во всем мире показал пользу конкуренции и силу ее врагов

Свободная конкуренция на рынке увеличивает благосостояние граждан. Она справляется с этим лучше, чем государственное регулирование экономики, когда «на входе» устанавливаются высокие барьеры, а участники рынка, чтобы получить право на нем работать, должны соответствовать жестким требованиям регулятора. Казалось бы, это самоочевидно: если производители товаров или услуг конкурируют за потребителя, который может «проголосовать рублем», участники рынка вынуждены улучшать свое предложение. Те, кому это сделать не удается, покидают поле. Для этого барьеры выхода с рынка тоже должны быть низкими: если государство и крупные банки поддерживают компании-зомби, проигравшие конкурентную борьбу, не давая им «спокойно умереть», экономика страны переживает длинную рецессию, как Япония уже четверть века.

На общем уровне эта истина самоочевидна.

Но когда дело доходит до дела, – до конкретных людей или компаний, ситуация сразу усложняется. «За два десятилетия правления я и моя команда сделали для народа много добрых дел, и народ доволен: зачем же выборы?», – спросит какой-нибудь африканский царек, желающий до гроба управлять вверившейся ему когда-то страной. «Руководство большим городом — это не политика, а множество технологических решений: мы прекрасно изучили город, потребности и желания горожан, а у новой команды 2 года уйдет только на то, чтобы разобраться в ситуации; давайте отменим ограничение на пребывание в должности мэра», – скажет градоначальник, сидящий в кресле уже два срока. «Издержки на строительство нового свинокомплекса очень высоки; в обмен на эти инвестиции мы ждем от правительства льготных кредитов, введения квот и запретительных пошлин на сверхквотную продукцию», – заявит владелец агропромышленного холдинга.

Все хотят конкуренции как потребители, но не любят ее, когда сами оказываются в роли поставщиков товаров, работы или услуг. Тут конкуренция резко теряет все свои плюсы и начинает приносить одну головную боль. В обоснование необходимости ограничить конкуренцию находятся очень веские доводы: необходимость окупить долгосрочные инвестиции, забота о потребителе (пустишь на рынок кого попало — качество услуг упадет), об отечественном производителе и т. д. Капитализм с его свободной конкуренцией выгоден потребителям, но сами капиталисты невольно оказываются в положении «адвокатов дьявола»: конкурентная борьба часто заставляет их апеллировать к власти, чтобы извлечь выгоды из своего положения на рынке в ущерб соперникам.

Именно поэтому, по выражению Луиджи Зингалеса (Чикагский университет) и Рагхурама Раджана (Нацбанк Индии), капитализм и надо «спасать от капиталистов». Каждый капиталист по отдельности может быть заинтересован в полном устранении конкуренции ради максимизации своей прибыли. При этом выигрыш каждого отдельного потребителя от роста конкуренции и снижения барьеров доступа на рынок может быть во много раз ниже выигрыша отдельного капиталиста от «отмены» конкурентной борьбы.

Поэтому так трудно противостоять давлению лоббистов на экономическую политику: ставки в этой игре распределены неравномерно.

Как если бы на одной стороне пари был миллион человек, каждый из которых поставил на кон $1, а на другой — один, сделавший ставку $800 тыс ($200 тыс — прибыль организатора). Понятно, что выигрыш или потеря доллара не выдерживают сравнения с перспективой приобрести/потерять крупную сумму. Это объясняет, почему капиталист часто заинтересован в снижении конкуренции больше, чем отдельные потребители — в ее сохранении. «Когда сильные мира сего считают, что рыночные институты подрывают их власть, они сдерживают уровень их развития, – пишут Зингалес и Раджан. – Конкурентные рынки выгодны всем, но никто не получает огромных доходов от сохранения конкурентности системы. Даже капиталистам не выгодна ее защита. Добиваясь государственной защиты от конкуренции, они зачастую оказываются худшими врагами капитализма».

В последние несколько лет эта борьба как по нотам разыгрывается во всем мире на рынке такси.

На одной стороне — потребители и всевозможные интернет-сервисы, позволяющие заказать поездку или о ней договориться: Uber, «Яндекс.Такси», GetTaxi и прочие сервисы – вплоть до BlaBlaCar. На другой — недовольные снижением прибылей перевозчики (компании и водители), а во многих странах — и чиновники, которым не нравится, что теперь организацией перевозок может заниматься «кто попало», а часть налогов с их прибыли ускользает от государства.

Экономистам раздолье: во всемирном масштабе, отмечает профессор НИУ ВШЭ Константин Сонин, проведен «естественный эксперимент»: за считанные годы новая технология полностью изменила рынок, сделав контакт между потребителем и поставщиком услуги более удобным и непосредственным. В результате вырос как спрос на услуги такси, так и предложение: через интернет-сервисы договориться о поездке могут не только профессиональные таксисты, но и любой водитель, которому выгодно в данный момент совершить поездку по предлагаемому маршруту. Ощутимо снизились цены. В Москве несмотря на девальвацию и инфляцию 2014/15 гг. минимальная цена небольшой поездки по городу упала с 400-500 руб. до 150-200 руб., в Петербурге — с 300-400 руб. до 100-150 руб. Спрос вырос благодаря снижению цен, а предложение — благодаря возможности быстро договориться о поездке, пусть и низкоприбыльной. Рост благосостояния благодаря новым сервисам отмечен и в других странах — например, Филиппинах.

Потребителям — счастье, но оно может оказаться весьма краткосрочным.

Профессиональным таксистам невыгодно начать работать по тем же правилам, по каким работают агрегаторы (интернет-сервисы). Гораздо более перспективная для них стратегия — заставить новых, неожиданных и явно выигрывающих конкурентную борьбу перевозчиков играть по тем же правилам, по которым действуют традиционные перевозчики. В России уже ведется работа в этом направлении: за агрегаторами нужно закрепить статус фрахтовщика — лица, с которым заключен договор на перевозку, и ввести специальный состав в Уголовный кодекс — ответственность за «организацию массового незаконного предпринимательства в сфере перевозок», написал Межрегиональный транспортный профсоюз (МТП) в администрацию президента, правительство и Госдуму. Сейчас интернет-сервисы формально не занимаются перевозкой людей, а лишь оказывают информационные услуги. Председатель профсоюза Роман Круглов жалуется на рост конкуренции, «снижение цен в ущерб водителям», на то, что «предложение со стороны водителей превышает спрос», а агрегаторы работают с 5 млн «нелегальных таксистов без соответствующих документов». С точки зрения МТП, агрегаторы занимаются именно нелегальным извозом, и их надо заставить заняться трудоустройством таксистов и отвечать за качество предоставленных ими услуг. Несложно предположить, что такой подход может легко найти поддержку в сердцах российских чиновников и депутатов.

Они не являются исключением. В конце июня глава французского МВД запретил работу в стране сервиса UberPop. Это произошло после того, как число бастующих таксистов достигло 2800, в Париже оказались забаррикадированы подъезды к аэропортам, протестующие жгли шины и даже избили нескольких водителей и пассажиров, пользовавшихся онлайн-сервисом. Президент Франсуа Олланд призвал «разогнать» Uber и арестовать сотрудничавшие с ним машины. Это не первый большой политический успех французских таксистов: осенью 2014-го был принят закон, запрещающий водителям без лицензии заниматься извозом.

Во Франции, как и во многих других странах рынок такси страшно зарегулирован. Число лицензий на право извоза, продаваемых городскими властями, очень ограничено (в Париже – 17 200), а их стоимость может достигать €150-200 тыс. Водители могут продавать лицензии друг другу на «вторичном рынке», но число их от этого не увеличивается. Тарифы регулируются местной властью, и они весьма благоприятны для водителей. Этим объясняется нелюбовь владельцев парижской лицензии к Uber: он предложил пассажирам небольшие поездки по Парижу за €4, тогда как официальный тариф — €10. Из этого примера видно, что удешевить цену поездки по Парижу к выгоде парижан и туристов мешают не «объективные» высокие издержки таксистов, а избыточное государственное регулирование этого рынка: высокая цена их услуг определяется в первую очередь очень высоким барьером входа на рынок — дорогой лицензией, которую потом нужно «окупать» (что особенно сложно, если учесть, что многие лицензии покупаются в кредит). Отказ от единовременной покупки лицензии и ее «аренда» тоже проблемы не решают: ежемесячно за временную аренду лицензии надо платить €3300-4000.

Откуда взяться дешевым тарифам?

Uber и другие сервисы сталкиваются с аналогичными проблемами во множестве стран Европы. Увы, государствам сложно признать, что желая помочь рынку, они на самом деле ему вредят, фактически блокируя выход на рынок новых технологий. Однако новые технологии быстро завоевывают мир — их нельзя отменить, поэтому рано или поздно государствам придется найти способ включить их в экономику, полагает Дамиен Герадин из университета Тилбурга. Тем более неприятно, что эти технологии меняют рынок не количественно, а качественно: они позволяют поставщикам и производителям услуги договариваться друг с другом непосредственно. Основной аргумент противников новых сервисов: таксисты без лицензии ни за что не отвечают, а ответственность лицензированных водителей и компаний обеспечена страховкой. Но эта проблема во многих странах уже решена путем введения обязательного страхования типа ОСАГО. Так что надо надеяться, что потребители наконец осознают: и профессиональные таксисты, и руководимые ими госчиновники борются против их экономических интересов. Затем придется найти способ повлиять на власть. Возникнут ли в ответ на запрет Uber межрегиональные объединения пассажиров такси, лоббирующие свои интересы? В демократических странах все возможности для этого есть.

Весь мир > Транспорт > forbes.ru, 3 июля 2015 > № 1419035 Борис Грозовский


ОАЭ. Катар. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 23 апреля 2015 > № 1351297 Борис Грозовский

Эволюция вождя: зачем авторитарным режимам модернизация

Борис Грозовский

заместитель редактора отдела комментариев газеты «Ведомости»

Авторитарные режимы, вместо того чтобы идти напролом, научились использовать сложные стратегии, достигая договоренностей с Западом и либерализуя правила игры в стране

Быть диктатором непросто. Мы уже рассказывали о развилке, перед которой оказались многие авторитарные лидеры: вести ли свою страну в современный мир или с помощью изоляции и репрессий обеспечить себе пожизненную власть. Факторов, влияющих на роковой выбор, много. Со всех сторон вождю угрожают недовольные и обиженные, с каждым днем правления их число растет, что уменьшает шансы авторитарных лидеров на спокойный конец. Поэтому диктаторам приходится учиться, обмениваться опытом и зорко следить за судьбой друг друга: настроения в современном мире распространяются как вирус. Вскоре после падения режима Хосни Мубарака в Египте в 2011 году правительство Саудовской Аравии объявило, что потратит $10,7 млрд на создание новых рабочих мест и $93 млрд на помощь незадачливым должникам банков. Это было очевидной покупкой лояльности — и весьма успешной. Аналогичные шаги предприняли власти ОАЭ, Катара, Омана и Бахрейна.

Спокойно почивать на лаврах диктаторам не дают информационные технологии и глобализация, позволяющие гражданам быстро узнавать о возможностях лучшей жизни. Вторая причина — уменьшающаяся терпимость к диктатурам глобального сообщества, которое научилось оказывать на диктаторов давление. Результат, как пишет Тайлер Коуэн, соавтор блога Marginal Revolution, — «великая автократическая умеренность»: авторитарные режимы, вместо того чтобы идти напролом, научились использовать сложные стратегии, достигая частичных договоренностей с Западом и постепенно либерализуя правила игры в стране.

Пример такой модернизации — современная китайская цензура: как показали исследователи из Гарварда и Университета Калифорнии в Сан-Диего, она не направлена на тотальное предотвращение критики властей. Более того, позитивные и негативные высказывания о власти цензурируются с одинаковой вероятностью. Перед цензурой поставлена другая задача — предотвратить возможность коллективных антиправительственных акций, их подготовку, упоминание и обсуждение. Содержащие информацию о таких акциях тексты цензурируются вне зависимости от того, как их авторы относятся к власти.

Однако модернизация авторитарных режимов имеет очевидные пределы. Один из них связан с угрозой поражения от оппозиции. У современных диктаторов, как показывают примеры Хусейна, Каддафи, Чаушеску, Милошевича, шансы уступить власть, избежав при этом расправы, весьма невелики. Поэтому управляемая демократизация продолжается лишь до момента, пока диктатор не почувствует, что он может упустить инициативу.

Пока народ любит своего лидера, репрессии диктатору не нужны.

Но угроза оказаться загнанным в угол, рост популярности оппозиции, потеря доверия к руководству стимулируют к жестоким репрессиям даже тех авторитарных лидеров, кто вовсе не мечтал о славе кровавого тирана.

Пока современный автократ не прижат к стенке, он будет скорее манипулировать информацией, нежели прибегать к массовым расправам и казням, вошедшим в привычку в XX веке, пишут Сергей Гуриев (Sciences Po) и Дэниэл Трейзман (UCLA). В марте они опубликовали доклад о том, как современные автократы приспосабливаются к изменениям в окружающем мире. По-настоящему тоталитарные режимы тоже есть (КНДР, Сирия), но большинство авторитарных лидеров последних десятилетий — от Альберто Фухимори (Перу) до Виктора Орбана (Венгрия) — избегают массового насилия. Пропаганда в таких режимах направлена не на то, чтобы коренным образом изменить сознание людей, как при Сталине, Гитлере и Пол Поте, а лишь на увеличение популярности лидера.

Диктаторы «старой закваски», как показывали Пол Грегори из Гуверовского института, Филипп Шредер (Университет Орхуса) и Константин Сонин (НИУ ВШЭ), тоже склонялись к репрессиям, когда доля недовольных превышала определенный уровень. Их современные последователи более сдержанны — они до последнего пытаются удержаться от массового насилия, если видят возможность поддержать свою популярность более мягкими методами. Они прибегают к военным, когда не остается других возможностей защитить режим, доказывает политолог Милан Сволик из Университета Иллинойса.

Основная угроза современным авторитарным режимам — резкое и устойчивое снижение уровня жизни населения. Пережить умеренное снижение доходов гораздо проще. Рост благосостояния для населения — один из способов убедиться, что руководство компетентно и страна, как формулируется в соцопросах, «движется в верном направлении». Когда с ростом благосостояния возникают проблемы, автократам, опасающимся революции, приходится усиливать пропаганду, цензуру, репрессии в отношении оппозиции и покупку элит. Но это стоит денег, и в результате такой политики благосостояние жителей еще больше падает. Таким образом, возникает дилемма: поддержать высокий уровень доверия к авторитарному режиму можно лишь ценой снижения уровня жизни населения. Но это подрывает веру в лидера, и, чтобы ее сохранить, приходится тратить еще больше денег. Подтвердить, что такая дилемма существует, могли бы балансирующие в последние годы на грани социальных протестов венесуэльские вожди.

Чем больше успехов в экономической политике, тем меньше правители нуждаются во вранье и информационном манипулировании, подтверждают дилемму Гуриева — Трейзмана исследователи из Принстона и Массачусетского технологического института. Реформы и информационное манипулирование заменяют друг друга: правительство может удовлетворить граждан действием, повысив их благосостояние посредством реформ, а может создать иллюзию благополучия (в том числе за счет сокрытия масштаба недовольства).

Одним из первых эту дилемму сформулировал политолог из Нью-Йоркского университета Брюс Буэно де Мескита, она нашла отражение и в его «Правилах для диктаторов». Выживание — основная цель авторитарных политических лидеров, и противостоять угрозе со стороны оппозиции авторитарный лидер может, либо увеличивая общее благосостояние, либо ограничивая недовольство его недостаточным ростом. Примерно так формулируется дилемма автократа в одной из работ де Мескита с Алистером Смитом, коллегой из Нью-Йоркского университета. Когда реальных успехов нет, приходится уменьшать общественное благо: сокращать свободу прессы, отказываться от прозрачности государственной власти для населения, мешать недовольным организовать протестные акции.

В богатых ресурсами странах авторитарные лидеры могут уменьшать общественное благо, не ставя при этом под угрозу доходы госбюджета, пишут де Мескита и Смит: ресурсные отрасли обеспечивают государственные финансы в большей мере, чем подоходный налог. Поэтому при прочих равных в таких странах правители могут удерживать власть дольше, чем в остальных: ресурсы, которыми располагает диктатор, меньше зависят от благосостояния граждан. Это до определенной степени развязывает ему руки. Его задача упрощается: нужно добиться благосклонности не всех граждан, а лишь своего «базового электората» — коалиции, благодаря которой вождь удерживается у власти.

Сделать счастливым лояльное диктатору меньшинство легче, чем обеспечить рост благосостояния для всех.

«Ресурсное проклятие» для диктаторов — не проклятие, а настоящее благо. Как показали на выборке из 120 стран за 1984–2009 годы Кьетил Бьорватн из Норвежской школы экономики и Мохамед Фарзанеган из Марбургского университета, сырьевая рента продуцирует политическую стабильность. Но только в странах, где власть сильно концентрирована. Если правитель слаб, рента, наоборот, провоцирует нестабильность: вырастает соблазн перехвата власти.

Поддерживая свою коалицию, авторитарный лидер вынужден избегать другой крайности: нельзя допускать чрезмерного усиления и партнеров по коалиции, показывает Милан Сволик в книге The Politics of Authoritarian Rule («Политика авторитарного правления»). Ведь как только верный солдат режима обретает чрезмерную власть, он может обратить ее уже не против врагов вождя, а против него самого. Слишком высок приз в случае успеха. Приходится разделять и властвовать, чтобы главные солдаты вождя не имели чрезмерной власти и подозревали друг друга во всех грехах, не имея возможности скооперироваться. Жертвовать эффективностью министров в ущерб их лояльности, окружать себя лояльными исполнителями.

Модернизируясь, диктаторам надо быть осторожными, следует из доклада двух экономистов на последней конференции Международного общества новой институциональной экономики. Слишком преуспев в развитии страны, диктаторы рискуют дать в руки своим противникам больше возможностей. Обществу, которое стало более мобильным, образованным, оснащенным современными гаджетами, легче организоваться для протестных действий.

Так что репрессиям, цензуре и промывке мозгов не суждено пылиться на чердаке вместе с устаревшим оружием.

Они современным автократам еще пригодятся.

ОАЭ. Катар. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 23 апреля 2015 > № 1351297 Борис Грозовский


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 августа 2013 > № 871561 Борис Грозовский

ЛОВУШКА СТАГНАЦИИ

Борис Грозовский, Журналист, Экономический обозреватель. Работал редактором отдела экономики газеты "Ведомости". Участвовал в подготовке "Стратегии-2020" и докладов ВШЭ

Россия столкнулась с отсутствием экономического роста. Проблема в том, что эта ситуация может затянуться на десятилетия.

К СЕРЕДИНЕ 2013 ГОДА ЭКОНОМИЧЕСКИЙ рост в России практически остановился. Инвестиции, строительство и промышленность находятся на уровне прошлого года. ВВП увеличивается "европейским" темпом - 1,6%. Снижается экспорт. Инвестиции стагнируют уже полтора года, а строительство - почти два, грузооборот транспорта - полгода.

Почти вдвое замедлилось кредитование предприятий (при росте дорогих потребительских кредитов). На 28% упала сальдированная прибыль компаний. Рентабельность снижается во всех секторах, и компании не могут позволить себе дорогие кредиты. Поэтому в Кремле часто совещаются, как снизить процентные ставки. Наконец, сменился демографический тренд: при неизменном уровне безработицы число занятых в экономике с февраля начало снижаться.

Причины остановки роста, в отличие от 2008 года, надо искать не во внешнем мире, а внутри. Да, перестали расти цены на нефть: в январе - июне она стоила "всего" $106,5, почти на 5% дешевле, чем годом ранее. Да, серьезно подешевели цветные металлы. Но эти изменения не должны были привести к остановке роста. В целом условия торговли немного ухудшились, но они все еще заметно выше предыдущего пика (май 2008-го). К тому же в глобальной экономике сохраняется избыток денег и кредиты остаются очень дешевыми.

Правительство приступило к стимулированию роста, ограничивая рост тарифов монополий и финансируя инфраструктурные проекты из резервных фондов. Подготовка к Олимпиаде, футбольному чемпионату мира, развитие

Дальнего Востока и строительство скоростной дороги до Казани за счет сокращения расходов на образование и здравоохранение едва ли оживят экономику. У бюджета наметились трудности из-за остановки экономического роста и снижения поступления пошлин.

Россия утратила способность расти даже при цене $100-110 за баррель. Но Федеральная резервная система США не обещала России вечного благоденствия. Недавно она сигнализировала, что период мягкой денежной политики подходит к концу. Правда, пока ФРС собирается только свернуть "количественное смягчение", то есть выдачу банкам денег под залог бондов (в месяц на $85 млрд). Первое повышение процентных ставок ожидается только в 2015 году.

Но рынки меняются быстрее, чем политики переходят к действиям. За май-июнь заметно выросли ставки по "безрисковым активам" - 10-летним облигациям США, Германии и Великобритании. Бумаги с таким сроком - хороший индикатор стоимости денег. В 2012 году котировки американских бондов были на самом низком уровне за 60 лет. Теперь этот период закончен. Выросли процентные ставки и на китайском межбанке. Все это означает, что внешние займы будут дорожать.

Ну и как прикажете расти в таких условиях?

Тем более что внутренний кредит в российской экономике крайне слаб: Центробанк не может повышать ставки из-за инфляции, во многом вызванной ростом тарифов монополий и зарплат в бюджетном секторе. Из-за доминирования в системе госбанков, низкой конкуренции и больших трат, вызванных избыточным госрегулированием, банки поддерживают высокую процентную маржу. В результате ставки по рублевым кредитам физлицам в мае составляли 20-28%, а предприятиям - 10-12% (при ставках депозитов на уровне 6-7%). Что с этим делать: снижать процентную маржу постановлением правительства?

Направить прибыль Сбербанка (346 млрд рублей в 2012 году, в этом году растет почти на 5%) на льготное кредитование фермеров через Россельхозбанк?

Внутренних источников роста не видно, а внешние условия в ближайшие годы будут ухудшаться. Поэтому резонно предположить, что российская экономика втягивается в стагнацию (застой). Россия не Европа, и рост на уровне 1-2% здесь будет ощущаться как стагнация.

"Прилив поднимает все лодки": во время быстрого экономического роста, как правило, улучшается благосостояние всех социальных групп. В первой половине 2000-х годов рост в России привел к снижению бедности и неравенства, быстро наращивал обороты малый бизнес. Параллельно росли траты в госсекторе, но благодаря общему росту это было не слишком ощутимо. Теперь все не так: ростом может похвастаться только госсектор. Зарплаты бюджетников и сотрудников правоохранительных органов, инвестиции в северокавказские курорты и проекты естественных монополий. Во всей экономике рентабельность сжимается, и лишь госкомпании и промышляющие госзаказом фирмы продолжают получать хорошую прибыль.

Это закономерно. Элитные группы пытаются максимизировать свои доходы, наращивать их, несмотря на экономическую конъюнктуру. А размер пирога не увеличивается - и они волей-неволей "откусывают" чужие куски. Государство в первую очередь кормит "своих". Это огромная часть экономики - в ней трудятся не менее 40% всех занятых в экономике. В одном только "Газпроме" 431 000 человек, и штат растет. В "Почте России" 380 000 сотрудников, и три четверти из них вступили в "Народный фронт" чуть ли не в ту же секунду, как тот был создан. Только в этих двух госкомпаниях, РЖД, Сбербанке и "Роснефти" работает порядка 2,4 млн человек - 3,4% всех занятых в стране. И все эти люди, а также члены их семей кровно заинтересованы в том, чтобы деловой климат не менялся, а о реформах государство только болтало. И это вполне рациональный интерес. Ведь трезво глядя на деловой климат в стране, сотрудник региональной почты, контролер местной электрички или охранник небольшой аптеки, которым любые реформы грозят увольнением, не могут рассчитывать на успешный старт в качестве владельца небольшого бизнеса.

Получается, что торможение роста не уменьшает, а увеличивает долю тех, кому выгодно текущее положение дел, а перемены страшны. Это очень опасная ситуация. Она может толкнуть страну в длительную стагнацию. Например такую, какую переживала в 1981-2010 годах Мексика. В первые 15 лет из этих 30 экономика росла в среднем на 1,3%, а ВВП в расчете на жителя трудоспособного возраста (15-64 года) ежегодно падал на 1,6%. Стагнация началась из-за снижения цены нефти. Упал экспорт, вырос дефицит бюджета и госдолг, стране пришлось реструктурировать платежи по нему, девальвировать валюту.

"Потерянным десятилетием" называют 1990-е годы в Японии. Высокие цены на недвижимость и услуги, закредитованность корпораций, плохие долги у банков и нежелание правительства выводить банкротов с рынка привели к возникновению "экономике зомби". В ней действуют компании и банки, которые только издалека кажутся живыми. На самом деле они функционируют лишь благодаря господдержке, "питаются" нормальными компаниями и быстро их инфицируют.

Как выходить из стагнации?

Мексика в 1982-1994 годах вчетверо сократила количество принадлежащих государству фирм, открыла экономику для внешней торговли. Правительство снизило инфляцию, либерализовало банковский сектор. Но прежние темпы роста не вернулись. Во многих секторах экономики конкуренция развита слабо, трудовой рынок негибкий и провоцирует неформальную занятость, господствуют олигополии. Япония рецепт выхода из депрессии фактически так и не нашла. Ее экономика до сих пор полуживая. Предприниматели потеряли драйв: японские компании, бывшие 25 лет назад лидерами в своих секторах, уступили американским, корейским и т. д. В то же время правительство боится сделать неосторожный шаг, ведь это может затронуть интересы какой-нибудь влиятельной группы.

Сейчас потерять годы и годы для роста - реальная угроза для Европы, ведь чем страна богаче, тем труднее ей выйти из стагнации. И для России, за 2000-е годы переместившейся в группу стран со средним ВВП на душу населения (около $15 ооо в год). На этом уровне многие страны замедляются, причем надолго. Почему?

Пережив несколько лет догоняющего роста, развивающиеся страны тормозят на пороге "высшей лиги" мировой экономики. Снизить инфляцию и бедность, открыть экономику для внешней торговли - эти задачи они успешно решают. На этом этапе экономический рост похож на сбор плодов, висящих на расстоянии протянутой руки.

Следующий шаг сложнее: высокорентабельные инвестиции уже сделаны, добраться до созревших плодов все труднее и труднее. Для этого нужно повысить конкуренцию, сделать суд справедливым, перестать помогать госкомпаниям и олигархам, увеличить инвестиции в человеческий капитал. Именно низкие инвестиции в образование объясняют стагнацию Малайзии и Таиланда после достижения ими среднего уровня подушевого ВВП, пишет Барри Эйхенгрин из Университета Беркли в докладе о ловушке для стран со средним подушевым ВВП. А Корея успешно ее преодолела, перейдя в группу богатых стран с бурно развивающимся инновационным бизнесом и сильными университетами.

Россия пока предпочитает инвестициям в образование наращивание госпрограммы закупки вооружений и строительство дорог, которых никогда не бывает достаточно. И уверенно приближается к ловушке стагнации.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 августа 2013 > № 871561 Борис Грозовский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 1 июля 2013 > № 851551 Борис Грозовский

БЕГСТВО ОТ СВОБОДЫ И ОБРАТНО

БОРИС ГРОЗОВСКИЙ

ПРОРЕКТОР РЭШ Константин Сонин называет Владимира Гельмана, профессора Европейского университета в Петербурге и Хельсинкского университета, одним из лучших российских политологов. Эта характеристика справедлива. Но "политологи" в понимании Сонина, Гельмана и западных университетских ученых занимаются не тем, что принято у нас называть "политологией". Они не следят за отношениями на политическом Олимпе как за бесконечным латиноамериканским сериалом, не подсчитывают влиятельность персоналий и элитных групп. Современная политология - чуть более точная и близкая к экономике наука.

В книге "Из огня да в полымя: российская политика после СССР" (издательство БХВ-Петербург) Гельман смотрит на политическую историю сквозь призму теории игр. Политики - рациональные игроки, действующие в рамках возможных стратегий и максимизирующие свою выгоду. Почти homo economicus. Конечно, политиками движут страсти, обиды, страхи, привязанности, они совершают ошибки. Но ошибками пользуются другие игроки, тоже в целом рациональные и в каждую минуту делающие то, что позволяет им соотношение сил на поле и правила игры.

Возможно, концепция "человека рационального" и теория игр не позволяют вполне адекватно описывать потребительские и трудовые стратегии людей.

Но политические баталии они схватывают превосходно. "В результате промедления X инициативу перехватил Y","X сумел навязать Y свою игру", "Y, казалось, обеспечивший себе победу, не ожидал X такой заряженности на игру" - эти фразы могут описывать и футбольные, и шахматные, и политические баталии.

Современная политология объясняет характер политики в любом обществе как спортивную игру: решает набор игроков и институты - принятые правилами игры. Политики - не "герои" (демократы) и "злодеи" (диктаторы), а лишь игроки, стремящиеся к победе над противником и вынужденные играть по правилам.

Какой политик откажется царствовать вечно, если общество не против?

Книга Гельмана продолжает политическую серию, которую издательство "БХВ-Петербург" открыло "Демократией в России" Григория Голосова. Первая книга - руководство по построению основ демократического режима и полемика с теми, кто считает это невозможным.

Работа Гельмана, напротив, - спокойный разговор о том, как у нас сформировался электоральный авторитаризм и во что он может трансформироваться.

Авторитаризм - монополия правящих групп на власть, когда политическая борьба ограничивается "внутрифирменной конкуренцией". Отличие авторитаризма от демократии лишь в уровне конкуренции на политическом рынке. Но в России и множестве других стран авторитаризм имеет электоральный характер: он нуждается в выборах как средстве легитимации (обоснования власти) победителя внутри и вне страны. Такие выборы - борьба с предопределенным исходом: правила игры не предполагают реальной конкуренции.

Например, "муниципальный фильтр" на выборах мэра Москвы и судебная система неплохо защищают кандидата власти от сильных соперников.

Гельман великолепно показывает наивность противопоставления "свободно демократичных" 1990-х годов авторитарным 2000-м. Вся наша постсоветская история - постепенное, но неуклонное сворачивание политических свобод, спонтанно полученных в ходе революции 1991 года, ползучая монополизация политической власти. Государство не было "переучреждено" с нуля на институциональной основе, свободной от советских атавизмов, и они расцвели пышным цветом 20 лет спустя. В 1991-м были сохранены во многом советские правила игры в политической сфере, Конституция 1993 года дала президенту гигантские полномочия. В1994 году в избирательное законодательство были введены допускающие произвольную трактовку нормы, которые были нужны для отмены выборов в случае победы Зюганова или Жириновского. Нечестная президентская кампания 1996 года открыла путь манипуляциям и фальсификациям на выборах.

Выработке демократических правил игры в начале 1990-х помешал развал государства. После ухода коммунистов оно было не в состоянии ни создавать институты, ни следить за выполнением правил, а лишь объявило "бой без правил" и самоустранялось. В таких условиях авторитаризм казался многим необходимым лекарством, которое могло предохранить страну от краха, привнести в общественную жизнь упорядоченность (любой порядок лучше хаоса - поэтому "любой порядок" и побеждает, пишет Гельман). Но лекарство оказалось опаснее болезни: целенаправленная "порча" и "отравление" политических институтов позволили правящим группам максимизировать прибыль и минимизировать риск проигрыша.

В 2000-е в России сложился весьма специфический, мягкий авторитаризм.

Сохранился "фасад" демократических институтов - их выхолощенная внешняя форма. Уровень репрессий был низким относительно других авторитарных режимов (Белоруссия, Туркменистан).

Навязанный элитам консенсус гооо-х годов основывался больше на "прянике", чем на "кнуте". Дорогая нефть и после кризисный экономический рост позволили правящей элите не мелочиться, покупая социальные группы. Для политических элит было важно международное признание российского режима; крайне нежелательным было создание препятствий для легализации их собственности за рубежом.

Основу для кризиса заложила сама схема бутафорского политического дуумвирата. Будучи ставленником Путина, Медведев, пишет Гельман, пытался казаться автономным политиком, инициирующим прогрессивные преобразования в стране. Но разглагольствования о модернизации отражали и реальную неудовлетворенность элит сложившейся ситуацией. Не имея шансов на воплощения в серьезные дела, прогрессивная риторика дезориентировала госаппарат, который не может быть "слугой двух господ".

Конец политическому спокойствию положила неудачная обратная рокировка в правящем тандеме и фальсификации на думских выборах 2011 года. Это совпало с начавшейся сменой поколений в оппозиционном лагере. По сравнению с концом 2000-х годов протестная активность многократно выросла.

Однако оппозиция организационно, идеологически и стратегически слаба, внутренне разобщена и не выстроила адекватных каналов коммуникации с широкими слоями населения.

Россия оказалась в институциональной ловушке: электоральная конкуренция почти исключена, политические решения монополизированы, а различные социальные группы боятся потери статус-кво и считают политические альтернативы непривлекательными или нереалистичными. Бизнес боится нового передела собственности, а сотрудники зависящих от государства организаций - потери заказов, зарплат и статуса.

Так надоевшие друг другу супруги теряют и шанс наладить отношения, и шанс создать новую семью, но продолжают быть вместе, поскольку связанные с разводом издержки с годами растут. Инерция вгоняет страну в порочный круг: день длится дольше века, и чем дольше длится, тем труднее ему закончиться.

Каким может быть выход из ловушки? Казалось бы, самый очевидный вариант: в результате экономического спада у режима не будет средств на "покупку" электората. Но обедневший авторитарный режим может выродиться и в диктатуру. Базовым, однако, Гельман считает сценарий "загнивания", или "застоя", когда статус-кво будет поддерживаться точечными репрессиями, стратегией "разделяй и властвуй" по отношению к умеренным противниками подачками лояльным группам. Реакцией общества на это станет "уход" - внутренняя или внешняя эмиграция.

Но это сценарий временный. Раньше или позже под влиянием общественного недовольства правящая элита будет вынуждена либо пойти на настоящую демократизацию, либо, как сейчас, "закрутить гайки". Последний сценарий небезупречен: он влечет за собой рост затрат, недовольства и может способствовать нарушению неустойчивого равновесия. Впрочем, замечает Гельман, Лукашенко доказывает, что, балансируя между репрессиями и подкупом бюджетников, авторитарный режим может долго существовать, не сталкиваясь с серьезными угрозами. Барьеры для "закручивания гаек" сейчас ослабли: в 20122013 годах Путин несколько раз прозрачно указал политическим элитам, что от недвижимости и банковских счетов за рубежом пора избавляться. Опасения за судьбу личных активов все меньше сдерживают силовиков от придания российскому режиму большей жесткости.

В случае накопления усталости, раздражения и недовольства режимом даже мелкое событие, как в июне в Турции, может стать причиной больших политических волнений. Так рассыпался СССР.

Предугадать такое событие крайне сложно, оно всегда наступает внезапно, "вдруг", когда никто не готов. И, как в случае краха СССР, неожиданно для себя выигравшие борьбу делают в условиях дефицита времени и тотальной неопределенности неверные шаги. Тогда власть может оказаться в руках случайных людей, одна диктатура - сменить другую, а выстраивание демократических институтов так и не начаться. Важно, чтобы на этот раз с нами так не произошло. Окно возможностей демократизации открывается нечасто, и сценарий действий лучше иметь наготове.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 1 июля 2013 > № 851551 Борис Грозовский


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter