Всего новостей: 2319600, выбрано 3 за 0.013 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Грэм Томас в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Грэм Томас в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 14 августа 2017 > № 2341540 Томас Грэм

Проблема не в Путине, а в России

Томас Грэм (Thomas Graham), Politico, США

Нью-Йорк — Введение Соединенными Штатами новых санкций против России привело к резкому ухудшению отношений между двумя странами. Подобного ухудшения не наблюдалось со времени окончания холодной войны.

Стороны обвиняют друг друга и заявляют, что стремятся улучшить отношения, ведя себя так, будто враждебность между ними является всего лишь нежелательным, но кратковременным этапом.

Но хотя многие в США винят в ухудшении отношений президента России Владимира Путина, на самом деле отношения между двумя странами всегда были непростыми, а периоды их сотрудничества — непродолжительными.

У США проблемы не только с Путиным, но и вообще с Россией.

Две страны конфликтуют с тех пор, как в конце XIX века Соединенные Штаты стали великой державой и начали конкурировать с Российской империей за влияние в Маньчжурии.

Возможно, глобальные события, изменили специфику соперничества, а технический прогресс повысил его опасность. Но сферы разногласий остались прежними: система ценностей, зоны влияния, принципы мироустройства.

Даже вмешательство России во внутренние дела США не стало чем-то новым. Угроза этого существовала постоянно на протяжении 74 лет коммунистического правления в СССР.

Вашингтон и Москва должны признать, что в условиях нарастающего мирового беспорядка необходимы более сбалансированные отношения.

Периоды взаимодействия Вашингтона и Москвы были непродолжительными, и их взаимоотношения никогда не были такими дружескими, какими их принято изображать. Даже отношения в рамках антигитлеровской коалиции в годы Второй мировой войны, которую русские считают образцом сотрудничества, были омрачены подозрениями. Война велась не столько совместно, сколько параллельно, и закончилась она подписанием соглашения, которое разделило Европу на два противоборствующих лагеря.

Надежды на более дружеские связи и развитие сотрудничества после распада Советского Союза были, как вскоре оказалось, призрачными. По мнению США, которые увлеклись антиисторическими рассуждениями, их победа в холодной войне, означала, что у России, как и у всех других стран, не было особого выбора, кроме как принять мировой порядок основанной на либерально-демократических принципах и законах свободного рынка, который обеспечил Западу мир и процветание.

Россия, охваченная разрушительным социально-экономическим кризисом, не особо поддерживала проекты Вашингтона, но все же согласилась принять их. Но после того как при Путине произошло восстановление российской экономики и возрождение традиционных тенденций, исторические разногласия и напряженность в отношениях возобновились. С началом кризиса на Украине три года назад они достигли наивысшей точки и привели к почти полному разрыву отношений.

Вашингтону следует для начала признать суровую истину: Россия не скоро станет — а то и вообще никогда не станет — либеральной демократической страной, которая впишется в западные структуры.

В то же время значительное присутствие России на мировой арене обеспечивается благодаря ее удачному географическому положению в самом центре Евразии, ее ядерному арсеналу и уникальному богатству ее природных ресурсов. Не говоря уже об ее все более боеспособной армии, дипломатическом корпусе мирового уровня, творческом научном сообществе, которое обладает большим опытом в области использования новейших технологий для реализации национальных задач, о чем свидетельствует уровень мастерства и достижения России в киберпространстве. Несмотря на прогнозируемый дальнейший спад, Россия по-прежнему останется крупным игроком.

У Вашингтона нет выбора, кроме как взаимодействовать с Россией — такой, какая она есть. И он должен поставить перед собой вопрос: как вести себя по отношению к большой сильной стране, которая имеет большое значение для создания прочной системы безопасности в Европе, но при этом пропагандирует чуждые нам ценности и конкурирует за влияние в других стратегически важных регионах?

Одним из вариантов является политика сдерживания и изоляция, подкрепленная карательными мерами в виде санкций — и сегодня политический класс США предпочитает именно эти меры. Но Вашингтон не может полностью изолировать одну из крупнейших экономик мира, особенно сейчас, когда крупные незападные державы, приобретающие вес на мировой арене — в особенности Китай и Индия — не готовы следовать примеру Америки.

Санкции в конечном итоге надежд не оправдают — особенно сейчас, когда Россия считает, что на карту поставлены ее жизненно важные интересы (как сегодня на Украине). И что никакие шаги кроме капитуляции не смогут обеспечить отмены санкций, учитывая преобладающее в Вашингтоне враждебное отношение к России.

Лучшим вариантом было бы поддерживать с Москвой прагматичные отношения и сосредоточиться на сдерживании геополитического соперничества, чтобы свести к минимуму риск полномасштабного конфликта. США должны решительно отстаивать свои жизненно важные интересы, но при этом они должны быть готовыми находить компромиссы по другим вопросам, если это не грозит подорвать их основные принципы.

Для этого пришлось бы, например, настоять на полном восстановлении территориальной целостности и суверенитета Украины, но при этом дать понять Москве, что мы готовы рассмотреть альтернативы возможного членства Украины в НАТО, учитывая, что Россия решительно выступает против этого членства и в этом отношении непреклонна.

Аналогично этому США должны защищать неприкосновенность и репутацию своих избирательных процессов, но при этом им надо быть готовыми обсуждать пределы допустимого вмешательства во внутренние дела друг друга, учитывая, что в современном взаимосвязанном мире определенное вмешательство неизбежно. В подобном духе можно было бы рассматривать и другие ключевые вопросы.

Серьезные и непосредственные глобальные угрозы — распространение оружия массового уничтожения, международный терроризм, изменение климата и пандемии — требуют совместных действий всех крупных держав, в том числе России и США.

Вашингтону и Москве следует признать, что на фоне усиливающегося мирового беспорядка возникает необходимость установления более сбалансированных отношений. Что позволило бы обеим странам отстаивать свои интересы, не скрывая при этом исторических разногласий.

Томас Грэм — директор международной консалтинговой компании Kissinger Associates, бывший директор российского отдела в Совете национальной безопасности США (2004-2007 гг.).

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 14 августа 2017 > № 2341540 Томас Грэм


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 11 февраля 2012 > № 493802 Томас Грэм

ПУТИН, ХАОС И ВАШИНГТОНСКИЙ ОБКОМ ( VOICE OF AMERICA , США )

Автор: АЛЕКСЕЙ ПИМЕНОВ

Итак, чем же закончится российское предвыборное действо? "Путин имеет шансы победить в первом туре, - сказал корреспонденту Русской службы "Голоса Америки" московский политолог Дмитрий Шушарин. - Но - не с колоссальным преимуществом". "Ему был бы очень выгоден второй тур, - считает Шушарин, - будь он нормальным государственным деятелем в демократическом государстве. Но он, судя по всему, хочет откровенного подавления".

"Если, - продолжает аналитик, - действительно принято решение обеспечить в первом туре 60% голосов (а судя по некоторым утечкам, дело обстоит именно так), то эти 60%придется делать... с некоторой натяжкой. Иными словами, все опять зависит от тех методов, которые выберет власть".

Какими же будут эти методы? "Ни в какой диалог Путин ни с кем вступать не собирается", - убежден Дмитрий Шушарин. Да и с кем? "Я посмотрел на первую реакцию наших американских партнеров, - заявил еще в декабре глава российского правительства. - ...госсекретарь... сказала, что [выборы] нечестные и несправедливые, хотя еще не получила даже материалов наблюдателей БДИПЧ. Она задала тон некоторым нашим деятелям внутри страны, дала сигнал. Они этот сигнал услышали и при поддержке Госдепа США начали активную работу".

Что думают о нынешнем российском противостоянии по другую сторону Атлантики? Корреспондент Русской службы "Голоса Америки" обратился за комментарием к Томасу Грэму - бывшему специальному помощнику президента США по проблемам России в администрации Джорджа Буша-младшего (сегодня занимающему пост старшего директора компании Kissinger Associates).

"Диалог между властью и оппозицией уже начался"

Алексей Пименов: Господин Грэм, возможен ли диалог или компромисс между сегодняшним российским правительством и оппозицией?

Томас Грэм: Мне кажется, что на самом деле диалог уже начался. Может быть, это и не формальный, прямой диалог между властью и оппозицией. Но - неформальный и косвенный - начался. Что такое статьи Путина и критическая реакция на них, если не часть диалога между властью и оппозицией? Путинские встречи и беседы с политологами в понедельник, да и другие подобные мероприятия - это, по-моему, тоже часть диалога. Итак, диалог уже начался, и мне кажется, что он будет продолжаться - что бы ни произошло четвертого марта. Сущность политической ситуации заключается, по-моему, в следующем: говоря реально, Путину как кандидату на должность президента сейчас нет никакой альтернативы. Зюганов, Жириновский - это нереальные альтернативы. Не говоря уже о Немцове и Каспарове. Я бы сказал - и о Навальном. Поэтому другого человека сейчас нет...

- Вы не упомянули Прохорова.

- Прохоров - это тоже несерьезная альтернатива. На этом этапе. На самом деле выбор сегодня или в ближайшем будущем - это выбор между Путиным и хаосом. Но с другой стороны, и Путин не может управлять страной, развивать экономику без протестующих и тех, кто им сочувствует. Ведь кто они - на самом-то деле? Это - не только средний класс. Это профессионалы, менеджеры, которые обеспечивают операции экономики, операции правительства на данном этапе. Поэтому Путин очень нуждается в поддержке этих людей. И я думаю, что мало-помалу и та, и другая сторона будут идти навстречу одна другой. Будет найден какой-то компромисс, который позволит правительству работать и успокоит - хотя бы на время - протестующее начало в народе.

"Вашингтонский обком тут ни при чем"

- Некоторые российские политики, не исключая, по существу, и Путина, а также его ближайшее окружение, обвиняют протестующих в том, что они следуют инструкциям из Вашингтона. Как бы вы прокомментировали эти заявления?

- Я думаю, что это просто абсурд. Дело в том, что протесты возникли в силу сугубо внутриполитических причин: стагнация экономики, коррупция, возрастающее недовольство властью, негативная реакция на рокировку (решение о возвращении Владимира Путина на президентский пост - А.П.), проведение выборов четвертого декабря... Все это - сугубо внутриполитические соображения, и, по-моему, "вашингтонский обком" тут ни при чем.

"Это - не революция"

- В этой связи нередко указывают и на сходство между тем, что сейчас происходит в России, и "цветными" революциями - "оранжевой" и (в меньшей степени) "революцией роз". Действительно ли здесь есть общие черты?

- Думаю, что кроме недовольства, никаких общих черт здесь нет. "Оранжевая" революция - это моментальная реакция на фальсификацию выборов, недовольство и быстрое разрешение вопроса. Это смена правительства в течение двух-трех недель. А что мы видим сейчас в России? Какой-то вялотекущий протест сразу же после думских выборов. А потом - в феврале - начался своеобразный диалог между правительством и оппозицией. И продолжаться это будет еще несколько месяцев. Это - не революция. Это - своеобразная эволюция политической системы России. По-моему - очень позитивная эволюция.

Митинги без трибун

- Наблюдатели не раз отмечали, что главный герой зимних митингов в Москве - не тот или иной лидер и даже не лидеры, а толпа. Не ораторы на трибунах, а те, кто им внимает.

- Совершенно очевидно, что у протестного движения нет, так сказать, яркого лидера. Нет сегодня среди протестующих личностей, обладающих магнетизмом. Есть многообразие групп, недовольных политическим процессом. Имеющих, что называется, проблемы с правительством - по самым разным причинам. А вот единого, консолидированного движения - с четкими требованиями, с ясным пониманием того, чего они хотят достичь по достижении своей непосредственной цели - смены правительства, - создать не удалось.

- Нет ярких лидеров? А Навальный?

- Надо еще посмотреть, что произойдет с Навальным. Да, в политическую жизнь России он вошел стремительно. У него немало сторонников. Но о том, насколько широка его популярность, судить трудно. Кроме того, как вам известно, есть и люди - также недовольные правительством и поддерживающие протестное движение, - которым Навальный не по душе. В первую очередь - из-за его попыток найти отклик у националистических элементов российского общества. Тех элементов, к которым многие либералы относятся как к ретроградной силе, ни в коей мере не разделяющей их - либералов - стремления построить в России более открытую общественную систему. Повторяю, поживем - увидим. Но сегодня я не вижу в Навальном фигуры, воплощающей протестное движение. Фигуры, вокруг которой могли бы сплотиться силы протеста.

Русский раскол-2012

- Как, на ваш взгляд, будут развиваться события? Продолжатся ли выступления протеста после президентских выборов?

- Думаю, что они будут продолжаться - вне зависимости от того, что произойдет четвертого марта. Ведь речь идет не просто о выборах. Нет, речь идет о целом слое российского общества, сложившемся за последние двенадцать лет. Это - городские жители. Хорошо образованные люди. Высококвалифицированные специалисты, играющие исключительно важную роль в управлении экономикой. Именно они заставляют работать государственные структуры - в той мере, в которой последние способны работать. И без этих людей не модернизировать Россию. Не реализовать амбиций самого Путина - не раз сформулированных за последние годы. Ясно, что на этом пути будут и шаги вперед, и попятные движения.

Но в конце концов эта часть российского общества и правительство придут к компромиссу. Предполагающему раздел власти между Путиным и значительно более широким сегментом российского политического истеблишмента. А также расширение самого истеблишмента. Это произойдет в течение нескольких месяцев... Не думаю, что перемены будут радикальными. Нет, это будет эволюция системы в сторону большей открытости, большего плюрализма, большей эффективности.

- В заключение - социологический вопрос. Вы упомянули о новом явлении - о новом российском среднем классе. Каковы перспективы его взаимодействия с остальной Россией - с теми, кто живет вдалеке от Москвы и Санкт-Петербурга?

- В том-то и дело, что этот общественный слой далеко не всегда пользуется широкой поддержкой за пределами Москвы и других больших городов. Не думаю, что и самой этой социальной группе приходятся по душе некоторые - весьма значительные - сегменты российского общества. И уж наверняка им не душе ультранационалистические силы - связанные своим происхождением с другими слоями общества. Потому-то и неизбежен компромисс протестного движения с правительством: они нуждаются друг в друге. Сегодня протестное движение говорит на языке демократии. Оно выступает за расширение народного участия в политической жизни. Но одновременно эти люди заинтересованы в том, чтобы это участие ограничивалось ими самими или, может быть, было чуть шире. Но провинциалы - не так хорошо живущие и не такие образованные, как они сами - им не по душе. И это существенно ограничивает саму возможность политического обновления в России.

P.S. Погода на завтра

"Поговаривают, что Путин и его аппарат собираются в конце февраля привезти в Москву 250 тысяч человек, - сказал корреспонденту Русской службы "Голоса Америки" Дмитрий Шушарин. - И, по всей видимости, они их привезут. Многое будет зависеть от того, что произойдет в первом туре. От беспардонности подтасовок, от их распространенности, от превентивных мер... Какая будет реакция? В больших городах - по-видимому, резкой: народ уже сильно разогрет. Так или иначе, наиболее вероятна победа Путина, причем, в общем, честная - если только его окружению не понадобится сделать ее нечестной, чтобы поставить его в зависимость от себя".

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 11 февраля 2012 > № 493802 Томас Грэм


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 17 августа 2011 > № 388286 Томас Грэм

«Советский режим умер задолго до развала Союза»

Том Грэм, старший директор по России в администрации Джорджа Буша-младшего, ныне директор в компании Генри Киссинджера, рассказывает о том, каким виделся из Вашингтона Советский Союз до и во время путча 1991 года, и о том, каким сегодня предстает мир для Соединенных Штатов.

— В Москве мы 19 августа мучительно думали, что дальше — неужели обратно в Советский Союз? А что говорили в Вашингтоне американские политики, когда к ним пришло осознание того, что происходит?

— Первое: мы пытались понять, что это — государственный переворот, дворцовый, путч или агония Советского Союза? По вашингтонскому времени события начали разворачиваться поздно вечером 18-го, информации было мало; всерьез начали обсуждать, что происходит, только утром 19-го, когда в Москве день уже клонился к вечеру. Я работал в Пентагоне, мы собрались в офисе министра обороны, то есть Дика Чейни, чтобы пробрифинговать его о событиях в Москве. Главное тогда было понять, кто лидеры этой акции, ГКЧП — это что? Мы видели, что в нем приняли участие почти все силовики. А это, как нам тогда казалось, почти все советское правительство Но одновременно мы заметили некоторые странные вещи. Десятки тысяч людей вокруг Белого дома. Что это за переворот, если народу позволяют собраться на площади? Перемещения Бориса Ельцина и его команды из Архангельского в Белый дом. И там была телефонная связь! Президент Буш хотел связаться с Ельциным, и он моментально ответил. Ну как это, если переворот? Поэтому уже в конце 19-го, самое позднее в начале дня 20 августа мы пришли к заключению: это не революция, не государственный переворот, это путч, и он обречен. Через сутки, неделю, но обречен. И начали резко осуждать то, что произошло, поддерживать Горбачева и Ельцина, постарались сплотить всех наших союзников вокруг поддержки этих фигур.

— Еще до путча рассматривались ли в Вашингтоне сценарии реванша и возврата к авторитарному советскому строю? Кто считался главной угрозой?

— С самого начала перестройки мы рассматривали возможности реванша. В 1987–1990 годах я работал в политическом отделе посольства США в Москве, и мой шеф после каждого пленума ЦК отправлял в Вашингтон телеграмму: это уж точно конец, сейчас наступит реванш. Слово «силовики» тогда не употреблялось, обсуждались консервативные силы в КПСС, спецслужбы, аппарат. Все аналитические работы того времени содержали опасения, что реванш возможен.

Осенью 1990 года начался поворот Горбачева направо, довольно консервативные фигуры пришли в правительство, например Павлов вместо Рыжкова. Шеварднадзе выступил с речью о возможности диктатуры. Я тогда уже работал в Пентагоне, и мы подготовили брифинг для руководства о том, что происходит в Советском Союзе. Заключением было, что консервативные силы стараются осложнить нашу политику, возвратить влияние Союза в Восточной Европе и т.д. Но даже когда мы думали о реванше, то считали: в долгосрочном плане он обречен.

Фукуяма написал свою статью о конце истории, которая затем легла в основу книги, в 1989-м. Он тогда работал в RAND Corporation, имевшей контракт с Пентагоном. То, что он написал в статье, отражало умонастроения и многих в Пентагоне: триумф западных ценностей, демократии, рыночной экономики. Поэтому, несмотря на проблемы, осложняющие процесс, мы считали: упадок СССР неизбежен.

— Что вы понимали под долгосрочным планом?

— Пять, максимум десять лет. До конца века, не больше.

— А сценарии развала Советского Союза рассматривались? Не реванша, а именно развала.

— В 1989 году была сформирована узкая межведомственная группа во главе с Кондолизой Райс, старшим директором по России в совете нацбезопасности, которая должна была обсуждать именно крайние варианты развития СССР. Обсуждали и сценарии распада. В узком кругу, конечно, высшее руководство было в курсе. Из посольства же в Москве мы начали отправлять телеграммы о том, что надо всерьез принять во внимание вариант развала Союза, еще в 1989 году.

Один из первых меморандумов, который я подготовил, начав работать в августе 1990-го в Пентагоне, был о развале Союза, сценариях и последствиях. Меморандум был для Чейни, но прежде чем попасть на стол министра, бумага проходила некоторые этапы. И был человек, который счел такой прогноз слишком рискованным. Меморандум так и не дошел до Чейни, оставшись где-то в сейфах Пентагона

— Администрация Буша долго не хотела общаться с Ельциным. До путча Белый дом говорил, что все вопросы может обсуждать с Горбачевым. Что это было — рамки протокола, страх перед новой фигурой, нежелание замечать, что в республиках появляются политики, которые уже не могут сосуществовать с горбачевским Кремлем?

— В отношении Бориса Ельцина в администрации США были очень разные мнения. Президент Буш и его советник по нацбезопасности Брент Скоукрофт особой симпатии к Ельцину не питали. Думаю, одна из причин — первый визит Ельцина в США в 1988 году. Он произвел довольно негативное впечатление, и это оказало огромное влияние на понимание, кто такой Борис Николаевич и какие последствия он несет. В то же время многие другие в истеблишменте были в каком-то смысле сторонниками Ельцина, пропагандировали его позиции. В частности, Дик Чейни был большим сторонником Ельцина.

Думаю, причины были у всех разные. Чейни, например, хотел гораздо более радикальной трансформации России. Когда Ельцин был избран президентом РСФСР и приехал в Вашингтон, Чейни приветствовал его как президента страны, хотя Россия тогда еще оставалась частью Советского Союза. И Буш, и Скоукрофт тоже встречались с Ельциным, но более сдержанно — он был приглашен в Белый Дом не как президент, а как влиятельная политическая фигура в России.

Для Буша, Скоукрофта и других Горбачев был надежным партнером по контролю над вооружением, освобождению Восточной Европы, объединению Германии. К тому же Советский Союз поддержал войну в Персидском заливе, и это была, с нашей точки зрения, огромная заслуга Горбачева. В этой ситуации тесно работать с Ельциным означало бы подрывать позиции Горбачева. Мы хотели, чтобы Ельцин работал с Горбачевым в продвижении реформ.

— Правда ли, что для администрации США в то время самым важным было не то, что происходит в СССР, а что будет с Восточной Европой?

— В центре нашей внешней политики находился Советский Союз, и он рассматривался как главный фактор освобождения Восточной Европы. Все началось с Советского Союза, иначе и быть не могло, несмотря на то что уже возникло антисоветское движение в Восточной Европе, в частности в Польше. Но мы помнили: без изменения Союза ничего хорошего не получится и в Восточной Европе. Вот почему Буш и Скоукрофт особенно хотели работать с Горбачевым: без продолжения реформ в Москве освобождение Европы было невозможно. Там стояли сотни тысяч советских солдат, на уме, конечно, была судьба Пражской весны, события в Польше начала 1980-х

— Когда, на ваш взгляд, Советский Союз пересек рубеж, за которым ни при каких обстоятельствах уже невозможно было его сохранение?

— Советский режим умер задолго до развала Союза как географического понятия. Я бы сказал, в 1989 году, когда горбачевская политика перешла от реформы коммунистической системы к ее трансформации. Началось что-то совсем иное, несоветское, некоммунистическое. Выборы представителей на съезд народных депутатов и затем его первое заседание были тем историческим рубежом. Что же касается распада Союза как территории и того, когда это стало частью американской внешней политики, я бы сказал, только после путча. Тогда встал вопрос, как это произойдет — с кровью или без.

— Во время визита 1 августа в Киев Буш сказал, что «американцы не придут на помощь тем, кто пропагандирует суицидальный национализм на основе этнической ненависти». За этот пассаж его потом яростно упрекали. Почему он так сказал, тем более уже через три месяца он горячо поддержал референдум о независимости на Украине?

— То, что Буш сказал в Киеве, было изложением нашей внешней политики того времени. Думаю, он честно хотел предупредить, что есть разница между свободой и независимостью. В Югославии уже происходила бойня. И самым страшным вариантом развития СССР был кровавый распад с ядерными боеголовками. Что президент должен был сказать? Что он понимает, что Союз разваливается и это вопрос времени? Даже если бы он так и думал, мог ли он это произнести?

В связи с этим еще история. Может быть, вы помните, Пентагон публиковал доклады под названием Soviet Military Power. Весной 1991 года мне поручили писать главу о политической ситуации в Союзе. Я написал: авторитет Горбачева снижается, национализм в республиках растет, консерваторы набирают силу. Когда мы передали проект на одобрение в Белый Дом, оттуда раздался звонок. Сотрудник администрации сказал: «Я понимаю, что все это очень возможно, но представьте: выходит книга, а Буш встречается с Горбачевым. Что он ему скажет?..» Мы переписали главу, выход книги был запланирован на 19 августа. Кинулись останавливать тираж, опять начали переписывать. Все уже все понимали, но публично президент по-прежнему вынужден был оставаться в рамках официальной политики.

— Какие, на ваш взгляд, в те годы были ключевые свершения и просчеты в международной политике США? К последним многие относят слова Буша о том, что «США выиграли холодную войну».

— Это было сказано в разгар предвыборной кампании... Но все-таки можно было сказать: «Мы с народом бывшего Советского Союза победили». Подчеркнуть, что свершилась победа над коммунизмом, над режимом и что мы не смогли бы этого сделать одни, нашими союзниками стали люди Советского Союза. Этого не было сказано. Конечно, речь State of the Union была для американской публики. Но, думаю, эта была ошибка с точки зрения дальнейших отношений с Россией. Нужно было подчеркнуть, что мы работаем с нашими российскими коллегами как с равными. Не триумфатор и побежденный. И то, что выступление повлияло на умонастроения американского политического истеблишмента, — это так. Подобное отношение продолжалось и во время администрации Клинтона, и второго Буша

— Сегодня с самим американским истеблишментом творится нечто неладное. Дебаты вокруг госдолга едва не привели страну к дефолту, а мир — к новому финансовому кризису. Что это было?

— Есть понятие «незрелая демократия», есть «зрелая демократия», а тут «перезрелая»... А если серьезно, очевидно, что политическая система дает сбои. Отчасти это следствие нашей электоральной модели, позволяющей регулярно перекраивать границы избирательных участков в пользу выигравшей партии. Затем праймериз, в которых принимают участие партийные активисты. А независимые избиратели не могут участвовать ни в республиканских, ни в демократических праймериз во многих штатах. Эти обстоятельства работают в пользу сторонников крайних и зачастую противоположных позиций в Республиканской и Демократической партии.

— Ситуация показала крайности в политике. Но во внутренней политике США всегда доминировал компромисс.

— В американской политике возникали довольно серьезные крайности, и некоторое время они оказывали огромное влияние на ситуацию в стране. Гражданская война — это компромисс? А волнения по поводу войны во Вьетнаме, гражданские движения за равные права в 1960-х? Налицо были крайние позиции как в обществе, так и в истеблишменте. Но дело в том, что эти крайности присутствовали максимум десять лет, затем общество находило компромисс. Сейчас крайности опять возродились, и встает вопрос: партия чаепития — это надолго или американская система укротит страсти в ближайшем будущем?

— Киссинджер писал, что в начале XX века «вхождение Америки в международную политику превратилось в триумф веры над опытом». Но сегодня «Америка более не может ни отгородиться от мира, ни господствовать в нем». Чем это может обернуться в ближайшие годы?

— С тех пор как сто лет назад США обрели статус великой державы, мир стал совсем другим. И у нас нет опыта взаимодействия с таким миром. В начале XX века еще можно было отгородиться. После второй мировой войны возник двухполярный мир, у нас был один главный враг, вокруг которого мы и организовывали внешнюю политику. Руководящим принципом было сдерживание. Кроме того, на протяжении десятилетий США оставались самой богатой державой с огромным разрывом. Мы могли позволить себе очень многое, и не было строгой нужды определять приоритеты. Надо больше танков и ракет? Пожалуйста. Надо какой-то стране дать больше денег? Дали.

Сейчас на фоне дефицита и госдолга мы впервые ощущаем ограничение наших возможностей и инструментов. Это означает, что, во-первых, мы не можем одни определять мировую повестку дня, придется работать с другими странами. Во-вторых, мы не можем более заниматься всем, соответственно возникает вопрос приоритетов, разменов и уступок. Такого опыта у нас нет, и конечно, на сей счет ведутся серьезные дебаты. Есть политические силы, которые настаивают: несмотря ни на что, Америка исключительная страна. Может, и так, но действовать, как раньше, все равно невозможно. Нам еще предстоит научиться, как проводить наши интересы в этом новом мире. Так что дебаты идут сейчас на самом деле вокруг двух фундаментальных для Америки вопросов: о роли государства в американской жизни и роли США в мире.

Беседовала Светлана Бабаева, руководитель бюро РИА Новости в Вашингтоне

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 17 августа 2011 > № 388286 Томас Грэм


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter