Всего новостей: 2321896, выбрано 6 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Денисов Игорь в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыСМИ, ИТвсе
Китай. Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 августа 2017 > № 2271761 Игорь Денисов

Почему китайцам запретили обсуждать Путина в соцсетях

Игорь Денисов

История с временным запретом комментировать в китайских соцсетях публикации, где упоминается Путин, интересна с двух точек зрения. Прежде всего, она дает представление о том, что и каким образом контролируется сегодня в китайском интернете. Однако главное – этот сюжет раскрывает важные особенности функционирования китайской политической системы, которая при Си Цзиньпине приобретает новые черты

Механизм и логика китайского контроля над интернетом не так просты, как может показаться на первый взгляд. Список «стоп-слов» и запретных тем постоянно меняется. Варьируются и рекомендации властей, касающиеся контента, – от полного табу на ту или иную тематику до пожеланий «не выпячивать» острые вопросы или на время ограничить их обсуждение в сети.

Цензурные ограничения могут быть постоянными, а могут вводиться временно – в связи с важными мировыми и внутренними событиями либо памятными датами (так, ежегодный пик внимания контролеров интернета приходится на 4 июня, годовщину событий на площади Тяньаньмэнь в 1989 году). Наибольшую строгость интернет-цензура проявляет во время партийных съездов или ежегодных сессий Всекитайского собрания народных представителей.

Во время встречи G20 в Гамбурге в китайском интернете неожиданно появилась новая зона особого контроля – при попытке прокомментировать практически любой популярный пост в социальной сети «Вэйбо», где упоминался Владимир Путин, пользователь сталкивался с блокировкой. На экране появлялась надпись: «Этот пост запрещено комментировать». Кроме того, очень часто отключалась функция репоста – такими публикациями невозможно было поделиться в ленте со своими друзьями.

Китайский образ Путина

Сначала на эту странность обратили внимание пользователи «Вэйбо». Опытным путем им удалось выяснить, что запрет на комментарии касается не всех постов с упоминанием российского президента, а только тех, которые могут широко разойтись по сети. При этом главным было как раз не содержание (оно могло быть совершенно нейтральным и безобидным), а популярность самого публикатора: если у него достаточное количество друзей (более тысячи), то все перепечатки и комментарии к заметкам о Путине на всякий случай блокировались.

Десятого июля об этом написала на своем английском сайте Financial Times, одиннадцатого июля аналогичная статья появилась на китайскоязычном сайте FT. Вывод газеты: действия цензуры стали следствием золотого периода, который переживают сейчас китайско-российские отношения. Как заявил в интервью FT китайский журналист Цай Шэнкунь, Путин стал первым зарубежным лидером, который получил привилегию быть защищенным от критики в китайском интернете. Обычно такая защита распространяется лишь на высших руководителей КНР.

Однако эта версия была опровергнута очень быстро: уже ко времени публикации статьи запрет на комментирование любых записей, связанных с Путиным, был снят так же неожиданно, как введен. Можно обратить внимание и на то, что запрещались не сами публикации, а их дальнейшее распространение. Кроме того, не очень понятно, какую критику в адрес президента России могли ожидать контролеры китайского интернета.

Путин для китайской аудитории герой безусловно положительный, в соцсетях есть несколько пабликов китайских фанатов президента РФ, которые наперебой публикуют его высказывания, – особенно привлекает жесткая внешнеполитическая риторика, популярны и фотографии. При этом в комментариях нередко звучат слова восхищения физической формой президента и его близостью к народу. Стоит привести список наиболее популярных путинских тегов (или тем – в терминологии «Вэйбо»): «Я и идеальный мужчина Путин», «Крутой парень Путин», «Великий государь Путин».

Образ Путина столь авторитетен, что китайские интернет-полемисты нередко приписывают ему нужные для себя высказывания. Так, в разгар территориальных споров Китая с Японией по поводу островов Дяоюйдао в сети появилась придуманная путинская цитата: «У России нет лишней земли, в территориальных спорах не может быть переговоров, а только война!». Сейчас эта и другие псевдоцитаты, приписываемые Путину, вновь в ходу в связи с обострением обстановки на стыке границ Китая, Индии и Бутана.

Так или иначе, сразу же после окончания июльского саммита G20 любые новые записи, где содержалось слово «Путин», можно было свободно комментировать и широко распространять. Следовательно, если в запрете и была какая-то логика, то она связана не с китайско-российскими отношениями и даже не с личностью самого президента России, а с тем, что происходило в Гамбурге.

В пользу этой версии говорит то, что достаточно критические статьи по поводу отношений с Россией никак не цензурировались ни до, ни во время, ни после «особого периода» 7–8 июля. Если догадки Financial Times по поводу блокировки комментариев очень быстро были вычищены цензурой (об этом говорят данные Центра изучения журналистики и массмедиа Гонконгского университета, который занимается мониторингом китайского интернета), то, например, статья на китайском сайте FT о современной внешней политике КНР известного китайского политолога Дэн Юйвэня спокойно присутствует в соцсетях, в блогах и на некоторых информационных порталах в самом Китае. Хотя в ней содержится не просто мягкая критика действий Пекина на российском направлении, а призыв к полному отказу от близких отношений с Москвой.

Разрешенная критика

Есть смысл подробнее остановиться на этой публикации, чтобы понять уровень допустимого при обсуждении как вопросов внешней политики в целом, так и более узкой темы – отношений Китая с Россией. Дэн Юйвэня можно отнести к праволиберальному спектру китайской политической мысли, но его никак нельзя назвать диссидентом или несистемным интеллектуалом. Относительно недавно ученый занимал официальный пост в Центральной партийной школе КПК (до 2013 года Дэн был заместителем главного редактора печатного органа ЦПШ – газеты «Сюэси шибао»).

Любопытно, что, работая в цитадели подготовки партийных кадров, Дэн Юйвэнь не был коммунистом, он член одной из «демократических партий» – Революционного комитета Гоминьдана и даже входит в одну из комиссий Центрального комитета РКГ. Дэн Юйвэнь также числится старшим научным сотрудником одного из китайских мозговых трестов – Института Чахар; The Charhar Institute), сотрудничает с ведущими китайскими и зарубежными СМИ.

В статье для китайского сайта Financial Times Дэн Юйвэнь пишет о необходимости реформирования китайской внешней политики, и в этом плане он мало отличается от других китайских специалистов по международным отношениям, которые не перестают обсуждать, каким образом растущий Китай должен проявлять себя в ближайшей периферии и в глобальном масштабе. Вся разница в выстраивании приоритетов и в радикальности предложений. Дэн Юйвэнь в начале своей статьи пишет о том, что он выступает за системные изменения как дипломатического мышления, так и дипломатической практики. Пока, по словам эксперта, китайская дипломатия в ее нынешнем виде приводит лишь к тому, что в мире Китай «боятся, но не уважают».

Предложения Дэн Юйвэня по поводу России просты и как раз очень радикальны – Китаю необходимо отказаться от «отношений квазисоюза» и избегать излишней близости с Россией. Автор замечает, что в новую и новейшую историю два государства оказали особенно сильное влияние на Китай – это США и Россия, однако американское влияние было «активным и позитивным», а российское – «пассивным и негативным». Дэн Юйвэнь, не исключая общности интересов Москвы и Пекина на тактической основе, предостерегает от того, чтобы сближение с Россией приобрело характер стратегии, а создаваемый союз или квазисоюз были направлены на противостояние США.

Дэн Юйвэнь приводит целый перечень претензий к России. Во-первых, по его оценкам, в двусторонних отношениях Москва по-прежнему пытается играть ведущую роль. Во-вторых, Россия изо всех сил стремится сдерживать КНР, что проявляется, например, в Шанхайской организации сотрудничества. Россия настойчиво втягивала в ШОС Индию, чей интерес к организации был небольшим. Эти усилия Россия предпринимала именно с целью сдерживания КНР.

Однако главную опасность для Китая Дэн Юйвэнь видит в нынешних конфликтных отношениях России с Западом. Противоречия России с США и Евросоюзом сильнее, чем противоречия Китая с этими мировыми игроками, и в такой ситуации китайско-российский союз может легко превратить Китай в пешку в российской конфронтации с Западом. Общие интересы Китая и России не идут ни в какое сравнение с общими интересами Китая и США, поэтому с точки зрения стратегических интересов Китая заключение квазисоюза с Россией имеет больше минусов, чем плюсов, полагает Дэн Юйвэнь.

У Дэн Юйвэня есть единомышленники, хотя его взгляды, безусловно, не относятся к мейнстриму, тем более их нельзя отождествлять с официальной позицией.

Между тем некоторые тревожные нотки по поводу опасности втягивания Пекина в противостояние России и Запада в последнее время звучат все чаще, причем из уст более авторитетных и статусных экспертов. Часть экспертов считает, что Россия все больше маргинализируется в мировой экономике и такой партнер вряд ли интересен для Китая. Другие обращают внимание на двойственность положения стратегического партнера – признавая сохранение роли Москвы в международных делах, эксперты обращают внимание на риски, связанные, как они пишут, с «ослаблением России». Для нашей темы важно другое – что такие мнения властями не подавлялись раньше и сейчас они не являются заботой идеологических цензоров.

Всегда на первом плане

Ссылку на статью Дэн Юйвэня Financial Times давала в своем аккаунте в «Вэйбо» трижды – сначала в три часа ночи в понедельник 3 июля, в тот же день в 17:25 (прайм-тайм – когда китайцы пролистывают свои гаджеты, готовясь к ужину) и потом повтором в субботу 8 июля в 20:00 (как лучший материал недели). Ни одна из этих публикаций не была заблокирована, функции репоста и комментирования также не отключались. Вряд ли это произошло из-за невнимательности администрации «Вэйбо» и цензурных органов. Ведь распространял статью не просто зарубежный аккаунт, но и очень авторитетный – у Financial Times в «Вэйбо» 1,5 млн подписчиков. А при блокировке комментариев к постам про Путина 7–8 июля контрольная планка была куда ниже – всего тысяча подписчиков.

Опрос китайских экспертов показал, что ясности по поводу действий цензуры во время саммита «двадцатки» у них нет. Один из авторитетных международников сказал мне, что не стоит даже задумываться над логикой действий китайской бюрократической машины: «Сегодня им показалось, что есть какая-то опасность нежелательного контента, связанного с Путиным, потом увидели, что ничего не происходит, и отказались от запрета на комментарии и репосты».

Некоторые эксперты согласились с тем, что блокировка нежелательных комментариев свидетельствует о высоком уровне китайско-российского взаимодействия и особом характере партнерства двух стран, показывает желание Пекина не навредить двусторонним отношениям. Правда, они не могли объяснить, почему вспышка интереса цензуры к публикациям о Путине была столь кратковременной и точно совпала с саммитом «двадцатки».

Ранее несколько источников, осведомленных о практике контроля над интернетом, рассказывали, что китайские интернет-СМИ получили указание блокировать личные нападки на российского президента. Что стоит за этим указанием и было ли оно, сказать трудно, но директива вряд ли объясняет описанную ситуацию. Два дня в июле блокировались не нападки, а просто сама информация о персоне, вернее, ее широкое присутствие в сети.

Кажется, это и подводит нас к разгадке. Просмотр номеров главной партийной газеты «Жэньминь жибао» показал, что за все время гамбургского саммита Путин упоминался в издании только один раз – в сообщении о неформальной встрече группы БРИКС, которая прошла на полях «двадцатки» под председательством Си Цзиньпина.

На страницах «Жэньминь жибао» полностью отсутствовала одна тема, которая в начале июля была в центре внимания российской и мировой прессы. Речь идет о первой встрече Владимира Путина и Дональда Трампа. Китайская «газета номер один» полностью проигнорировала ее – в дни работы G20 не было ни малейшего упоминания о переговорах президентов России и США. Не было даже краткой информационной заметки, чего уж говорить про развернутые комментарии.

Похоже, именно на то, чтобы увести из центра внимания аудитории тему российско-американских переговоров, и были направлены нелогичные на первый взгляд действия китайских цензоров. Можно предположить, почему это делалось. В год партийного съезда при комментировании любых внутренних и международных событий в фокусе внимания должен быть Си Цзиньпин, который по концентрации власти превзошел двух своих предшественников – Ху Цзиньтао и Цзян Цзэминя.

Об особенностях китайских репортажей о работе Форума международного сотрудничества «Один пояс – один путь» мы уже писали. Планируя тактику медиареагирования для «двадцатки», китайские органы пропаганды справедливо предположили, какая тема будет носить наиболее яркий и сенсационный характер, и сделали все возможное, чтобы переговоры Путина и Трампа ни в коем случае не затмили участие председателя КНР в заседаниях G20.

Чувствительность ко всему, что связано с «ядром» китайской политической машины – Си Цзиньпином, – возросла многократно. В Китае не поняли, почему российские СМИ стали смаковать минутное опоздание китайской делегации на переговоры Путина и Си Цзиньпина в Астане на полях саммита ШОС. Тогда в зале для переговоров некоторое время Китай был представлен лишь самим Си Цзиньпином и главой его секретариата Дин Сюэсяном. Шуточное обращение Путина к Си Цзиньпину – «Один боец!» – напугало китайских цензоров. Было сделано все, чтобы остановить распространение ролика в китайской сети, убирались и все текстовые пересказы этого эпизода, а также появившиеся интернет-мемы и популярные комментарии: «изолирован», «как одиноко», «один ведет бой». Лидер, в важный момент оставленный соратниками, не лучшая картинка для образа Си Цзиньпина как сильного руководителя.

На сайте китайского Центрального телевидения по итогам визитов Си Цзиньпина в Россию и Германию появился любопытный документ, в котором методично перечисляется, как внимательно телевизионщики сообщали о важных встречах и заявлениях председателя. Это больше похоже на официальный отчет, который, видимо, и раньше посылался в вышестоящие инстанции, но теперь такое время, что о лояльности лидеру требуется заявлять открыто и громко.

Китай. Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 августа 2017 > № 2271761 Игорь Денисов


Китай. Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 10 августа 2017 > № 2271055 Игорь Денисов

Почему китайцам запретили обсуждать Путина в соцсетях

Игорь Денисов, Carnegie Moscow Center, Россия

Механизм и логика китайского контроля над интернетом не так просты, как может показаться на первый взгляд. Список «стоп-слов» и запретных тем постоянно меняется. Варьируются и рекомендации властей, касающиеся контента, — от полного табу на ту или иную тематику до пожеланий «не выпячивать» острые вопросы или на время ограничить их обсуждение в сети.

Цензурные ограничения могут быть постоянными, а могут вводиться временно — в связи с важными мировыми и внутренними событиями либо памятными датами (так, ежегодный пик внимания контролеров интернета приходится на 4 июня, годовщину событий на площади Тяньаньмэнь в 1989 году). Наибольшую строгость интернет-цензура проявляет во время партийных съездов или ежегодных сессий Всекитайского собрания народных представителей.

Во время встречи G20 в Гамбурге в китайском интернете неожиданно появилась новая зона особого контроля — при попытке прокомментировать практически любой популярный пост в социальной сети «Вэйбо» (新浪微博), где упоминался Владимир Путин, пользователь сталкивался с блокировкой. На экране появлялась надпись: «Этот пост запрещено комментировать» (此条微博禁止评论). Кроме того, очень часто отключалась функция репоста — такими публикациями невозможно было поделиться в ленте со своими друзьями.

Китайский образ Путина

Сначала на эту странность обратили внимание пользователи «Вэйбо». Опытным путем им удалось выяснить, что запрет на комментарии касается не всех постов с упоминанием российского президента, а только тех, которые могут широко разойтись по сети. При этом главным было как раз не содержание (оно могло быть совершенно нейтральным и безобидным), а популярность самого публикатора: если у него достаточное количество друзей (более тысячи), то все перепечатки и комментарии к заметкам о Путине на всякий случай блокировались.

Десятого июля об этом написала на своем английском сайте Financial Times, одиннадцатого июля аналогичная статья появилась на китайскоязычном сайте FT. Вывод газеты: действия цензуры стали следствием золотого периода, который переживают сейчас китайско-российские отношения. Как заявил в интервью FT китайский журналист Цай Шэнкунь (蔡慎坤), Путин стал первым зарубежным лидером, который получил привилегию быть защищенным от критики в китайском интернете. Обычно такая защита распространяется лишь на высших руководителей КНР.

Однако эта версия была опровергнута очень быстро: уже ко времени публикации статьи запрет на комментирование любых записей, связанных с Путиным, был снят так же неожиданно, как введен. Можно обратить внимание и на то, что запрещались не сами публикации, а их дальнейшее распространение. Кроме того, не очень понятно, какую критику в адрес президента России могли ожидать контролеры китайского интернета.

Путин для китайской аудитории герой безусловно положительный, в соцсетях есть несколько пабликов китайских фанатов президента РФ, которые наперебой публикуют его высказывания, — особенно привлекает жесткая внешнеполитическая риторика, популярны и фотографии. При этом в комментариях нередко звучат слова восхищения физической формой президента и его близостью к народу. Стоит привести список наиболее популярных путинских тегов (или тем (话题) — в терминологии «Вэйбо»): «Я и идеальный мужчина Путин» (#我和男神普京#), «Крутой парень Путин» (#硬汉普京#), «Великий государь Путин» (#普京大帝#).

Образ Путина столь авторитетен, что китайские интернет-полемисты нередко приписывают ему нужные для себя высказывания. Так, в разгар территориальных споров Китая с Японией по поводу островов Дяоюйдао в сети появилась придуманная путинская цитата: «У России нет лишней земли, в территориальных спорах не может быть переговоров, а только война!» (俄罗斯没有一寸土地是多余的!领土争端没有谈判?只有战争?). Сейчас эта и другие псевдоцитаты, приписываемые Путину, вновь в ходу в связи с обострением обстановки на стыке границ Китая, Индии и Бутана.

Так или иначе, сразу же после окончания июльского саммита G20 любые новые записи, где содержалось слово «Путин», можно было свободно комментировать и широко распространять. Следовательно, если в запрете и была какая-то логика, то она связана не с китайско-российскими отношениями и даже не с личностью самого президента России, а с тем, что происходило в Гамбурге.

В пользу этой версии говорит то, что достаточно критические статьи по поводу отношений с Россией никак не цензурировались ни до, ни во время, ни после «особого периода» 7-8 июля. Если догадки Financial Times по поводу блокировки комментариев очень быстро были вычищены цензурой (об этом говорят данные Центра изучения журналистики и массмедиа Гонконгского университета, который занимается мониторингом китайского интернета), то, например, статья на китайском сайте FT о современной внешней политике КНР известного китайского политолога Дэн Юйвэня (邓聿文) спокойно присутствует в соцсетях, в блогах и на некоторых информационных порталах в самом Китае. Хотя в ней содержится не просто мягкая критика действий Пекина на российском направлении, а призыв к полному отказу от близких отношений с Москвой.

Разрешенная критика

Есть смысл подробнее остановиться на этой публикации, чтобы понять уровень допустимого при обсуждении как вопросов внешней политики в целом, так и более узкой темы — отношений Китая с Россией. Дэн Юйвэня можно отнести к праволиберальному спектру китайской политической мысли, но его никак нельзя назвать диссидентом или несистемным интеллектуалом. Относительно недавно ученый занимал официальный пост в Центральной партийной школе КПК (до 2013 года Дэн был заместителем главного редактора печатного органа ЦПШ — газеты «Сюэси шибао», 学习时报).

Любопытно, что, работая в цитадели подготовки партийных кадров, Дэн Юйвэнь не был коммунистом, он член одной из «демократических партий» — Революционного комитета Гоминьдана и даже входит в одну из комиссий Центрального комитета РКГ. Дэн Юйвэнь также числится старшим научным сотрудником одного из китайских мозговых трестов — Института Чахар (察哈尔学会; The Charhar Institute), сотрудничает с ведущими китайскими и зарубежными СМИ.

В статье для китайского сайта Financial Times Дэн Юйвэнь пишет о необходимости реформирования китайской внешней политики, и в этом плане он мало отличается от других китайских специалистов по международным отношениям, которые не перестают обсуждать, каким образом растущий Китай должен проявлять себя в ближайшей периферии и в глобальном масштабе. Вся разница в выстраивании приоритетов и в радикальности предложений. Дэн Юйвэнь в начале своей статьи пишет о том, что он выступает за системные изменения как дипломатического мышления, так и дипломатической практики. Пока, по словам эксперта, китайская дипломатия в ее нынешнем виде приводит лишь к тому, что в мире Китай «боятся, но не уважают» (畏而不敬).

Предложения Дэн Юйвэня по поводу России просты и как раз очень радикальны — Китаю необходимо отказаться от «отношений квазисоюза» (准同盟关系) и избегать излишней близости с Россией. Автор замечает, что в новую и новейшую историю два государства оказали особенно сильное влияние на Китай — это США и Россия, однако американское влияние было «активным и позитивным», а российское — «пассивным и негативным». Дэн Юйвэнь, не исключая общности интересов Москвы и Пекина на тактической основе, предостерегает от того, чтобы сближение с Россией приобрело характер стратегии, а создаваемый союз или квазисоюз были направлены на противостояние США.

Дэн Юйвэнь приводит целый перечень претензий к России. Во-первых, по его оценкам, в двусторонних отношениях Москва по-прежнему пытается играть ведущую роль. Во-вторых, Россия изо всех сил стремится сдерживать КНР, что проявляется, например, в Шанхайской организации сотрудничества. Россия настойчиво втягивала в ШОС Индию, чей интерес к организации был небольшим. Эти усилия Россия предпринимала именно с целью сдерживания КНР.

Однако главную опасность для Китая Дэн Юйвэнь видит в нынешних конфликтных отношениях России с Западом. Противоречия России с США и Евросоюзом сильнее, чем противоречия Китая с этими мировыми игроками, и в такой ситуации китайско-российский союз может легко превратить Китай в пешку в российской конфронтации с Западом. Общие интересы Китая и России не идут ни в какое сравнение с общими интересами Китая и США, поэтому с точки зрения стратегических интересов Китая заключение квазисоюза с Россией имеет больше минусов, чем плюсов, полагает Дэн Юйвэнь.

У Дэн Юйвэня есть единомышленники, хотя его взгляды, безусловно, не относятся к мейнстриму, тем более их нельзя отождествлять с официальной позицией.

Между тем некоторые тревожные нотки по поводу опасности втягивания Пекина в противостояние России и Запада в последнее время звучат все чаще, причем из уст более авторитетных и статусных экспертов. Часть экспертов считает, что Россия все больше маргинализируется в мировой экономике и такой партнер вряд ли интересен для Китая. Другие обращают внимание на двойственность положения стратегического партнера — признавая сохранение роли Москвы в международных делах, эксперты обращают внимание на риски, связанные, как они пишут, с «ослаблением России». Для нашей темы важно другое — что такие мнения властями не подавлялись раньше и сейчас они не являются заботой идеологических цензоров.

Всегда на первом плане

Ссылку на статью Дэн Юйвэня Financial Times давала в своем аккаунте в «Вэйбо» трижды — сначала в три часа ночи в понедельник 3 июля, в тот же день в 17:25 (прайм-тайм — когда китайцы пролистывают свои гаджеты, готовясь к ужину) и потом повтором в субботу 8 июля в 20:00 (как лучший материал недели). Ни одна из этих публикаций не была заблокирована, функции репоста и комментирования также не отключались. Вряд ли это произошло из-за невнимательности администрации «Вэйбо» и цензурных органов. Ведь распространял статью не просто зарубежный аккаунт, но и очень авторитетный — у Financial Times в «Вэйбо» 1,5 млн подписчиков. А при блокировке комментариев к постам про Путина 7-8 июля контрольная планка была куда ниже — всего тысяча подписчиков.

Опрос китайских экспертов показал, что ясности по поводу действий цензуры во время саммита «двадцатки» у них нет. Один из авторитетных международников сказал мне, что не стоит даже задумываться над логикой действий китайской бюрократической машины: «Сегодня им показалось, что есть какая-то опасность нежелательного контента, связанного с Путиным, потом увидели, что ничего не происходит, и отказались от запрета на комментарии и репосты».

Некоторые эксперты согласились с тем, что блокировка нежелательных комментариев свидетельствует о высоком уровне китайско-российского взаимодействия и особом характере партнерства двух стран, показывает желание Пекина не навредить двусторонним отношениям. Правда, они не могли объяснить, почему вспышка интереса цензуры к публикациям о Путине была столь кратковременной и точно совпала с саммитом «двадцатки».

Ранее несколько источников, осведомленных о практике контроля над интернетом, рассказывали, что китайские интернет-СМИ получили указание блокировать личные нападки на российского президента. Что стоит за этим указанием и было ли оно, сказать трудно, но директива вряд ли объясняет описанную ситуацию. Два дня в июле блокировались не нападки, а просто сама информация о персоне, вернее, ее широкое присутствие в сети.

Кажется, это и подводит нас к разгадке. Просмотр номеров главной партийной газеты «Жэньминь жибао» показал, что за все время гамбургского саммита Путин упоминался в издании только один раз — в сообщении о неформальной встрече группы БРИКС, которая прошла на полях «двадцатки» под председательством Си Цзиньпина.

На страницах «Жэньминь жибао» полностью отсутствовала одна тема, которая в начале июля была в центре внимания российской и мировой прессы. Речь идет о первой встрече Владимира Путина и Дональда Трампа. Китайская «газета номер один» полностью проигнорировала ее — в дни работы G20 не было ни малейшего упоминания о переговорах президентов России и США. Не было даже краткой информационной заметки, чего уж говорить про развернутые комментарии.

Похоже, именно на то, чтобы увести из центра внимания аудитории тему российско-американских переговоров, и были направлены нелогичные на первый взгляд действия китайских цензоров. Можно предположить, почему это делалось. В год партийного съезда при комментировании любых внутренних и международных событий в фокусе внимания должен быть Си Цзиньпин, который по концентрации власти превзошел двух своих предшественников — Ху Цзиньтао и Цзян Цзэминя.

Об особенностях китайских репортажей о работе Форума международного сотрудничества «Один пояс — один путь» мы уже писали. Планируя тактику медиареагирования для «двадцатки», китайские органы пропаганды справедливо предположили, какая тема будет носить наиболее яркий и сенсационный характер, и сделали все возможное, чтобы переговоры Путина и Трампа ни в коем случае не затмили участие председателя КНР в заседаниях G20.

Чувствительность ко всему, что связано с «ядром» китайской политической машины — Си Цзиньпином, — возросла многократно. В Китае не поняли, почему российские СМИ стали смаковать минутное опоздание китайской делегации на переговоры Путина и Си Цзиньпина в Астане на полях саммита ШОС. Тогда в зале для переговоров некоторое время Китай был представлен лишь самим Си Цзиньпином и главой его секретариата Дин Сюэсяном (丁薛祥). Шуточное обращение Путина к Си Цзиньпину — «Один боец!» — напугало китайских цензоров. Было сделано все, чтобы остановить распространение ролика в китайской сети, убирались и все текстовые пересказы этого эпизода, а также появившиеся интернет-мемы и популярные комментарии: «изолирован», «как одиноко», «один ведет бой» (被孤立, 好孤独, 一人作战). Лидер, в важный момент оставленный соратниками, не лучшая картинка для образа Си Цзиньпина как сильного руководителя.

На сайте китайского Центрального телевидения по итогам визитов Си Цзиньпина в Россию и Германию появился любопытный документ, в котором методично перечисляется, как внимательно телевизионщики сообщали о важных встречах и заявлениях председателя. Это больше похоже на официальный отчет, который, видимо, и раньше посылался в вышестоящие инстанции, но теперь такое время, что о лояльности лидеру требуется заявлять открыто и громко.

Китай. Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 10 августа 2017 > № 2271055 Игорь Денисов


Китай > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 мая 2017 > № 2179443 Игорь Денисов

Председатель пути. Что инициатива «Один пояс – один путь» означает лично для Си Цзиньпина и его власти

Игорь Денисов

Прошедший в Пекине Форум «Один пояс – один путь» – это заявка Китая на более заметную роль в определении правил игры на глобальной сцене. Но не меньшее значение имеют внутриполитические факторы. Форум состоялся за несколько месяцев до важнейшего события пятилетия – XIX съезда Компартии Китая. Предсказуемость китайской политики вещь призрачная, мало кто с уверенностью назовет сменщиков команды нынешнего лидера, как и то, уйдет ли Си в 2022–2023 годах или в какой-то форме возможен невозможный по неписаным правилам «третий срок»

В рейтинге важнейших событий в Китае 2017 года первые два места уже заняты. Не стоит сомневаться, что второе место займет Форум международного сотрудничества «Один пояс – один путь», прошедший в Пекине с 14 по 15 мая, а первое – XIX съезд Компартии Китая. Партийный форум пройдет осенью, по всей видимости, во второй декаде октября.

В центре двух мероприятий, как в центре всей китайской политической жизни – одно лицо: председатель КНР и генеральный секретарь ЦК КПК Си Цзиньпин, одновременно возглавляющий Центральный военный совет и Совет государственной безопасности. В перечне многочисленных должностей Си Цзиньпина есть и пост главы руководящей группы по всестороннему углублению реформ. В отличие от своего предшественника Ху Цзиньтао нынешний лидер предпочитает сам курировать экономическую сферу, в том числе и внешнеэкономическую политику.

Монополия председателя

Именно Си Цзиньпин официально считается автором двух инициатив – Экономического пояса Шелкового пути и Морского шелкового пути ХХI века, которые призваны усилить позиции Китая за рубежом и изменить геоэкономический ландшафт Евразии. В его выступлениях можно найти яркие формулировки, характеризующие перемены и китайского внутриполитического ландшафта: «запереть власть в клетке системы»; государственные СМИ должны «носить имя партии»; для искоренения коррупции необходимо «бороться и с тиграми, и с мухами»; «строго управлять партией».

Две ипостаси – внутренняя и внешняя – кажется, никак не связаны. Однако в специфических условиях сегодняшнего Китая – с растущей централизацией власти – в том, кому определять курс внутри и вне страны, кому задавать правила поведения, кому высказывать судьбоносные инициативы по любым вопросам и кто является сердцевиной процесса принятия решений, есть железная логика. Логика власти.

К слову, впервые об инициативе Морского шелкового пути заговорил премьер Госсовета КНР Ли Кэцян 4 сентября 2013 года во время посещения ярмарки Китай-АСЕАН в китайском городе Наньнине (Гуанси-Чжуанский автономный район), то есть до того, как очень сходные предложения назвал Си Цзиньпин во время визита в Индонезию в октябре 2013 года. О причастности Ли Кэцяна к ОПОП партийная пропаганда сейчас не вспоминает, хотя в концептуальном китайском документе, посвященном «Одному поясу – одному пути» и вышедшем в марте 2015 года, об этом еще вскользь говорилось. Однако уже в сентябре 2016 года в выступлении вице-премьера Госсовета КНР Чжан Гаоли на очередной Ярмарке Китай-АСЕАН, специально посвященной Морскому шелковому пути, лавры инициатора были отданы безоговорочно Си Цзиньпину.

Можно предположить, что добавление сочетания «XXI века» с самого начала было сделано именно для того, чтобы обновленный через месяц политический бренд уже не ассоциировался с премьером. Иного объяснения разницы в названии двух инициатив – сухопутной и морской – похоже, нет.

Здесь, кстати, наблюдается редкая для китайских политических терминов асимметрия. Как правило, такие конструкции, если они выражают разные стороны одной концепции, имеют схожее строение и даже одинаковое количество иероглифов. Например,  (основная государственная политика гендерного равенства) и  (основная государственная политика планового деторождения).

Два новых термина настолько выбивались из привычных правил, что их пришлось потом объединить в новую формулу «один пояс – один путь», где стройность и параллелизм уже соблюдены. Первопричина же «исправления имен», на наш взгляд, скорее не в неудачных названиях, а в том, что имя для морского пути пришлось придумывать буквально на ходу накануне визита председателя КНР в Индонезию, чтобы подчеркнуть лидерство Си Цзиньпина. Это была первая попытка централизации новой, уже объединенной концепции – пока она касалась лишь атрибуции ее лидеру, а не единства в интерпретации ее содержательной стороны. Над последним пришлось еще поработать.

Наставник трех императоров

Пока в китайских аналитических центрах шли напряженные дискуссии, чем же наполнить новый курс и как его называть, сам инициатор, казалось, на время забыл о своей инициативе. Она никак не была упомянута в новогоднем обращении Си Цзиньпина в связи с наступающим 2014 годом. Второго декабря 2014 года ЦК КПК и Госсовет КНР приняли закрытый документ – «Стратегический план строительства Экономического пояса Шелкового пути и Морского шелкового пути ХХI века»; подробности этого плана неизвестны до сих пор, открыто он не опубликован). Несмотря на то что стратегия «Пояса и пути» была уже готова, она не упоминалась и в новогоднем выступлении Си Цзиньпина в канун 2015 года. Видимо, время для того, чтобы привлечь широкое внимание к шелковым проектам и их инициатору на рубеже 2014 и 2015 годов еще не пришло.

Все говорит о том, что в Китае решили раскручивать инициативу без спешки. В следующие два года, 2015–2016, Китай начал постепенно предлагать ее миру. Одновременно власти начали наводить порядок в тех достаточно хаотичных представлениях об особенностях новой «большой стратегии», которые царили не только среди экспертов, но и среди чиновников центральных ведомств и региональных руководителей.

Разбираться тут было с чем. В каждой провинции вдруг стали находить свидетельства, что исторически именно они играли ключевую роль в сухопутном или морском Шелковых путях. Проводились многочисленные и, как правило, бессодержательные форумы, конференции и круглые столы, посвященные инициативе. «Пояс и путь», пользующийся поддержкой на самом верху, стал и новым знаком лояльности, и способом легко получить бюджетное финансирование.

Наступило время второй централизации. Основную роль в том, чтобы прекратились смысловой хаос и соперничество элит, а инициатива приобрела отчетливый политический вектор, сыграли не экономисты и дипломаты, а партийные идеологи. Во главе этой работы стоял член Политбюро ЦК КПК Ван Хунин, которого в китайской политической тусовке называют наставником трех императоров. Именно ему приписывают авторство стержневых концепций двух предыдущих генсеков – Цзян Цзэминя и Ху Цзиньтао.

Си Цзиньпин не только оставил Ван Хунина на прежней позиции, но и приблизил к себе. Так, Ван Хунин возглавил канцелярию одной из важнейших руководящих рабочих групп – по всестороннему углублению реформ. Секрет довольно прост – Ван Хунину чужды политические амбиции (в свое время он несколько раз отказывался от того, чтобы возглавить одну из провинций). Ван не замешан в интригах и вообще избегает публичности.

Ван Хунин до сих пор остается таинственной фигурой, никто не слышал его открытых выступлений, но влияние возглавляемого им Центра по изучению политики при ЦК КПК в партийной иерархии весьма велико. Вместе с «главным администратором партийной бюрократии» – начальником Канцелярии ЦК КПК Ли Чжаньшу, Ван Хунин часто сопровождает председателя КНР в его важнейших зарубежных поездках, а возглавляемый им Центр не только поставляет высшему руководству закрытые исследования по внутренним и международным вопросам, но также играет решающую роль в определении политических приоритетов. Ван Хунин считается главным разработчиком концепции «китайской мечты», о которой Си Цзиньпин заявил сразу же после избрания на высший пост в партии.

То, что Ван Хунин стал заместителем главы руководящей рабочей группы по продвижению строительства «Одного пояса – одного пути», мало кого из знатоков пекинских коридоров власти удивило. Кабинетный мудрец при Си Цзиньпине фактически стал главным конструктором политических смыслов. Новое толкование названной осенью 2013 года инициативы родилось явно не без его влияния. Главный замысел перелицовки – связать довольно невнятный поначалу проект «Пояса и пути» со стержневой идеей «пятого поколения руководителей» во главе с Си Цзиньпином – великим возрождением китайской нации.

Парадоксально, но для этого в первую очередь нужно было избавить саму идею новых Шелковых путей от налета китаецентричности. Иначе было бы сложно продать ее как идею глобальную. Озвученные осенью 2013 года названия сейчас практически вышли из употребления. Последний вариант бренда «Инициатива пояса и пути» (Belt and Road Initiative, BRI) уже не содержит никаких указаний на исторический Шелковый путь, начинавшийся в Китае. Кроме того, такое наименование позволяет придать китайской инициативе глобальное измерение, причем практически в любой сфере – от торговли и инвестиций до науки и диалога цивилизаций. Про то, что пояс – экономический, можно при необходимости вспомнить, а можно трактовать инициативу как предложение по совершенствованию глобального управления.

В последнем программном документе, обнародованном руководящей группой, от «шелкового нарратива» отказались совсем. Там говорится, что инициатива включает в себя «содержание новой эпохи» и лишь использует историческую символику «древнего Шелкового пути».

Проблема 2022 года

Глобальная инициатива полностью отвечала поставленной Си Цзиньпином задаче – создать внешнеполитическую концепцию «крупного государства», которое отходит от принципа Дэн Сяопина «скрывать свои возможности и держаться в тени». Как сообщали китайские СМИ, инициатива председателя КНР получила поддержку и признание ООН. Речь идет о принятой без голосования Резолюции Генеральной Ассамблеи 71/9 «Положение в Афганистане». Там говорилось о поддержке ООН мер по развитию регионального сообщения, торговли и транзита, и в числе проектов и инициатив развития был назван «Пояс и путь».

Повышенное внимание к этому факту со стороны китайских официальных СМИ было знаком, что инициатива проходит ребрендинг. На различных международных совещаниях китайские эксперты стали непременно упоминать о том, что курс председателя КНР соответствует духу и букве Программы устойчивого развития ООН-2030.

Для формирования образа Си Цзиньпина как глобального лидера и одного из главных авторов мировой повестки не хватало лишь авторитетной международной дискуссионной площадки, которая бы стала символом новой роли Китая. Китайские власти решили не использовать уже существующие форматы, в частности Боаоский азиатский форум, который с 2002 года ежегодно проводится на острове Хайнань. Видимо, из-за того, что нужна была не азиатская, а по-настоящему глобальная аудитория.

В немалой степени площадку пришлось создавать заново и потому, что форум в Боао уже получил репутацию «восточного Давоса», а по замыслу идеологов нового курса нужна была абсолютно свежая платформа и новый формат, без отсылки к символу «другой глобализации». Причем форум должен быть инициирован именно Си Цзиньпином, и его имя в программе должно быть первым и главным, а по уровню представительства конкурентов в Китае быть не должно. Боао как формат, родившийся еще при Цзян Цзэмине и в последние годы не избалованный обилием первых лиц, не устраивал совсем.

«Авторитетные и четкие формулировки Си Цзиньпина как инициатора инициативы «Один пояс – один путь» цитировали и интерпретировали друг за другом все ведущие мировые СМИ», – с гордостью писал китайский правительственный сайт China.org. Стремление в год проведения партийного съезда добавить очков Си Цзиньпину было понятной задачей для внутренней пропаганды, но порой противоречило тому, что Китай транслировал вовне – что это инициатива инклюзивная, общая и построенная на принципах равенства и общего выигрыша.

Равного положения с другими лидерами у Си Цзиньпина на китайских телеэкранах, разумеется, не было. Сразу же после программной речи председателя КНР ведущие телеканалы прервали прямую трансляцию, переключившись на студию, где речь стали комментировать эксперты. Прозвучавшие вслед выступления Владимира Путина, Реджепа Эрдогана, Антониу Гуттереша большинство китайских телезрителей так и не увидели. В главной новостной программе центрального китайского телевидения «Синьвэнь ляньбо» этим трем выступлениям было уделено ровно восемь секунд из двенадцатиминутного сюжета о работе форума. В два раза дольше звучали в телесюжете аплодисменты после выступления председателя КНР.

«Пояс и путь», появившись скорее как региональная инициатива и вариация на модную в Азии тему взаимосвязанности, приобретает совсем иной размах. В эти дни уместно вспомнить высказывание Си Цзиньпина, прозвучавшее в первые дни после его избрания на пост генсека, – «за отсталость бьют …только развитие ведет к самоусилению». Новая трактовка «Пояса и пути» с идеологической точки зрения – это реальное воплощение «китайской мечты» о сильных позициях Китая в мире, признаваемых всеми ведущими игроками.

Проведение форума этой весной во многом диктовалось и интересами внутренней политики. В их основе – желание пресечь любые спекуляции о том, что Си Цзиньпин, несмотря на видимые атрибуты власти, пока не полностью контролирует ситуацию и вынужден решать вопрос о преемниках и возможном третьем сроке на основе сложнейших и не всегда благоприятных компромиссов.

Долгоиграющая и успешная глобальная стратегия – хороший повод не только войти в историю, но, быть может, остаться у руля еще на один срок. По регламенту, который уже появился у новой площадки, следующая встреча лидеров в Пекине для обсуждения инициативы Си Цзиньпина состоится через два года. Третий форум соответственно – в 2021 году. По действовавшей до сих пор практике Си Цзиньпин должен в 2022 году оставить пост генсека, а в 2023 году – пост председателя КНР. Попрощается ли Си Цзиньпин и с Чжуннаньхаем, и со своим детищем – «Поясом и путем»? Или все-таки останется председателем пути? Вопросы, которые после состоявшегося форума и триумфального бенефиса на нем нынешнего лидера, нельзя не задать.

Китай > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 мая 2017 > № 2179443 Игорь Денисов


Тайвань. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 января 2016 > № 1660887 Игорь Денисов

Что тайваньские выборы поменяли для Тайбэя, Пекина и Москвы

Игорь Денисов

Пекин будет активно пересматривать стратегию воздействия на жителей Тайваня с помощью мягкой силы, чтобы эффективнее убеждать их в преимуществах «общей судьбы» с континентальным Китаем. Что будет далеко не просто, учитывая снижение темпов роста китайской экономики и немалое число проблем у китайцев, живущих на материке

Победа оппозиционной Демократической прогрессивной партии (ДПП) на состоявшихся 16 января выборах была ожидаемой. На Тайване появилась не только первая женщина-президент, но и парламент, впервые контролируемый не Гоминьданом, а ДПП. С этим связаны надежды избирателей на то, что смена власти позволит преодолеть застой в экономике. Однако предстоящие четыре года для нового президента Цай Инвэнь вряд ли будут спокойными: придется не только искать ответы на серьезные социально-экономические проблемы острова, но и по-новому выстраивать отношения с Пекином.

Тайбэй

Позиции Гоминьдана сильно ослаблены, и, быть может, надолго. Партии не удалось получить удовлетворительные результаты даже в тех избирательных округах, где она традиционно лидировала. В гонке за пост президента Цай Инвэнь опередила кандидата от Гоминьдана Чжу Лилуня на 25% (на прошлых выборах в 2012 году нынешний президент Ма Инцзю победил с отрывом всего 6%). В Законодательном юане (парламенте) демократы представлены 68 депутатами, а Гоминьдан имеет только 35 мест.

Тем не менее легко воспользоваться этим численным преимуществом победившей Цай Инвэнь вряд ли удастся. Возможности ее партии резко поменять политическую повестку после инаугурации, которая пройдет 20 мая, очень сильно ограничены. За любыми шагами новой администрации будут внимательно следить не только в перешедшем в оппозицию Гоминьдане, но и в Пекине. Кроме того, и без того напряженная политическая жизнь Тайваня (вспомним часто попадающие в мировые СМИ стычки депутатов во время парламентских заседаний), может стать еще более бурной и сложной, чем привычное противостояние Гоминьдана и ДПП.

В Законодательном юане появились представители новых политических сил, не только недовольных слишком быстрым сближением с Пекином, но и более радикальных. Созданная в начале 2015 года на волне молодежного движения «подсолнухов» партия «Новая сила» добилась неплохого результата, получив на своих первых выборах пять депутатских мандатов. Скромная доля в парламенте может компенсироваться тем, что выросшая из уличных протестов против сближения с Пекином «Новая сила» может в случае острого политического кризиса обратиться к гражданскому обществу, и прежде всего к молодым тайваньцам. Потенциал для серьезных конфликтов есть и в предвыборном обещании лидера партии Хуан Гочана разобраться с собственностью Гоминьдана, большая часть которой накоплена еще во времена диктатуры Чан Кайши.

Пекин

Реакция Пекина на тайваньские политические баталии пока достаточно спокойная. Хотя со стороны властей и звучат заявления, что разрыв отношений с материковым Китаем может привести Цай Инвэнь в тупик, они скорее носят профилактический характер. К тому же сама Цай, возглавлявшая в 2000-2004 годах тайваньский Комитет по делам материка, достаточно искушена во всем, что связано с контактами двух берегов Тайваньского пролива. Предвыборная риторика может остаться в прошлом, а после начала работы новой администрации ей так или иначе придется выстраивать отношения с материком, который для Тайваня является главным торговым партнером.

Отказываться от стабильной обстановки в отношениях с материковым Китаем губительно для тайваньской экономики, перспективы которой из-за изменения глобальной конъюнктуры и так достаточно туманны. Процесс интеграции может действительно замедлиться, но скорее переговоры с Пекином будут поставлены на паузу, чем произойдет полный откат назад в экономических и гуманитарных контактах острова и материка.

В Пекине, похоже, к этому готовы, поэтому на официальном уровне ограничиваются подтверждением «неизменной позиции» в тайваньском вопросе. «Вне зависимости от того, как будет складываться ситуация на острове Тайвань, правительство КНР будет придерживаться принципа единого Китая и выступать против независимости Тайваня», – так прокомментировал итоги голосования официальный представитель МИД КНР Хун Лэй.

Если дипломаты обратились к привычным политическим формулировкам, то в «Синьхуа» решили эту же мысль выразить с помощью поэзии. Комментарий правительственного информационного агентства по поводу выборов был озаглавлен строчкой из сунского реформатора и поэта Ван Аньши (1021–1086): «Не боюсь, что плывущие облака заслонят обзор». Смысл лирического заголовка становится еще более прозрачным, если процитировать следующую строчку стихотворения. Оказывается, поэт, встречающий восход солнца в пагоде на горе Фэйлай, уверен, что прекрасному виду ничто не помешает, поскольку он находится на самом верхнем уровне. Таким образом, возможные политические перемены на Тайване, по убеждению авторов комментария, это лишь досадные, но неопасные облачка на общем благоприятном фоне двусторонних отношений. Главное – сохранять «высоту положения»; здесь, скорее всего, имеются в виду результаты, достигнутые на исторической встрече Си Цзиньпина и Ма Инцзю.

Интересно, что в официальных китайских комментариях появляется новый тезис о том, что ситуация в отношениях Пекина и Тайбэя в первую очередь зависит от развития самого материка. Раньше больше говорили об интригах сторонников независимости Тайваня, о сепаратистских тенденциях как главной угрозе стабильности в Тайваньском проливе. По всей видимости, Пекин будет активно пересматривать стратегию воздействия на жителей Тайваня с помощью мягкой силы, чтобы эффективнее убеждать тайваньских соотечественников не отставать от китайского локомотива. Попутно будут пытаться сохранить ход самого локомотива.

Уроки будут извлечены из инцидента с 16-летней тайваньской певицей Чжоу Цзыюй. Ее появление на южнокорейском телевидении с тайваньским флагом вызвало волну патриотического возмущения в китайских соцсетях. Власти КНР, похоже, не увидели никакой опасности в развернутой интернет-пользователями кампании травли тайваньской певицы. Тем не менее появление накануне выборов ролика с покаянием испуганной Чжоу Цзыюй стало настоящим пиар-провалом.

Образ школьницы, дрожащим голосом зачитавшей заявление с извинениями, стал сильнейшей агитацией против Гоминьдана, лидер которого совсем недавно встречался с Си Цзиньпином. Вряд ли правительство КНР стояло за вымученным извинением Чжоу Цзыюй, скорее это была инициатива продюсерской компании, боящейся потерять огромный рынок КНР. Однако молодые тайваньские избиратели сделали свой вывод – многие специально отправились в родные места, чтобы проголосовать против кандидата от Гоминьдана и, следовательно, против «продажи тайваньских интересов».

Тайваньская молодежная аудитория, с учетом того, что движение «подсолнухов» уже фактически институализировалось, становится одной из болевых точек для Пекина. Справиться с этим вызовом можно все тем же способом – наращивая мягкую силу и убеждая молодых тайваньцев в преимуществах «общей судьбы» с континентальным Китаем. Что будет далеко не просто, учитывая снижение темпов роста китайской экономики и немалое число проблем у молодежи, живущей на материке.

Москва

Москву, исходящую из принципа «одного Китая» и развивающую связи с Тайбэем на неофициальной основе, результаты тайваньских выборов практически не затронут. Стоит отметить, что прошедшие выборы не стали причиной какой-то особой дипломатической активности в отношениях Москвы и Пекина. Между тем в 2008 году сразу после избрания президента Ма Инцзю и провала референдума о вступлении Тайваня в ООН состоялся телефонный разговор тогдашнего главы МИД КНР Ян Цзечи с российским министром иностранных дел Сергеем Лавровым. Беседа была организована по инициативе китайской стороны. Отсутствие информации об аналогичном разговоре после выборов 2016 года говорит о том, что они не воспринимаются в Пекине как серьезный повод для каких-либо консультаций с зарубежными партнерами.

Приступивший к исполнению своих обязанностей в прошлом году глава неофициального тайваньского представительства Ван Цзянье, ранее возглавлявшей Департамент Западной Азии и Африки в МИДе Тайваня, вряд ли будет заменен новыми властями. Вскоре после своего назначения в московское представительство Тайбэйско-Московской координационной комиссии по экономическому и культурному сотрудничеству Ван Цзянье заявил, что Тайвань видит перспективы развития сотрудничества с Россией в таких сферах, как биотехнологии, сельское хозяйство, информационные и коммуникационные технологии, электроника, автопром.

По мнению представителя, одним из основных направлений сотрудничества может стать нефтехимия. По его словам, тайваньская компания China Petrochemical Development заинтересовалась планами создания свободного порта Владивосток. Возможно, какие-то новые шаги по развитию тайваньско-российского сотрудничества будут сделаны в рамках диверсификации внешнеэкономических связей острова. Однако впишется ли Тайвань в российской «поворот в Азию», прежде всего будет зависеть от условий, созданных российской стороной.

Тайвань. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 января 2016 > № 1660887 Игорь Денисов


Китай > Госбюджет, налоги, цены > globalaffairs.ru, 23 ноября 2015 > № 1582323 Игорь Денисов

Уроки политической демографии

Что значит отказ Китая от ограничения рождаемости

Игорь Денисов – старший научный сотрудник Центра исследований Восточной Азии и ШОС Института международных исследований МГИМО(У) МИД России.

Резюме Китайские власти решили отказаться от политики ограничения рождаемости «одна семья – один ребенок». Этот шаг отражает сдвиги в обществе, но одновременно и новый взгляд Китая на себя, свою будущую роль в мире.

Китайские власти решили отказаться от политики ограничения рождаемости, проводившейся под лозунгом «одна семья – один ребенок». Этот шаг отражает сдвиги в современном китайском обществе, но одновременно и новый взгляд КНР на себя, свою нынешнюю и будущую роль в мире.

За ослабление контроля над рождаемостью в октябре 2015 г. проголосовали участники пленума ЦК Компартии Китая, где рассматривался план социально-экономического развития на предстоящие пять лет – с 2016 по 2020 годы. Теперь всем китайским семьям можно будет иметь двух детей. Политического содержания в этом решении, пожалуй, не меньше, чем демографии.

Установка «одна семья – один ребенок» пережила несколько поколений руководителей – родилась при Дэн Сяопине почти одновременно с курсом реформ и открытости, в относительно неизменном виде проводилась при Цзян Цзэмине, чуть ослаблена при Ху Цзиньтао (семьям, где оба супруга были единственными детьми у своих родителей, разрешалось рожать второго ребенка) и окончательно отменена при нынешнем лидере. Си Цзиньпин также успел отметиться другим решением – с 2013 г. в качестве еще одного шага к отмене многолетнего запрета второго ребенка было разрешено заводить семьям, где хотя бы один из супругов был единственным ребенком в семье.

Конец эпохи

Разрешение иметь вместо одного ребенка двух на первый взгляд выглядит не слишком революционно. Однако здесь важен символический момент – Китай прощается с целой эпохой, которая останется потомкам в виде плакатов, убеждающих, что именно один сын или одна дочь – это и есть настоящее семейное счастье. В музейных витринах будут красоваться такие документы, как разрешение на второго ребенка, символ государственного контроля над одной из самых закрытых сфер человеческой жизни. В мире, наверное, не было столь масштабной попытки обезвредить «демографическую бомбу» – столь длительной по срокам, по количеству охваченного населения, по мощи административного ресурса, привлеченного к реализации политики «планового деторождения». Китай – одна из немногих стран мира, где обязанность супругов «осуществлять плановое деторождение» записана в Конституции.

По официальным данным, жесткие меры ограничения рождаемости привели к тому, что с 1980 г. в Китае не родились 400 млн детей (больше, чем нынешнее население США или суммарное население Бразилии и Пакистана). Что касается собранных за все это время штрафов с нарушителей запрета, то точных открытых данных на этот счет нет. Согласно экспертным оценкам, лишь с 1980 по 2011 гг. собрано 1,5–2 триллиона юаней (около 235,5 млрд долларов США по нынешнему курсу). Стоит учитывать, что это далеко не полные цифры. Сюда, например, не вошел крупный штраф, который в 2014 г. заплатил всемирно известный кинорежиссер Чжан Имоу и его супруга. За нарушение правил планового деторождения паре пришлось перевести в казну 1,2 млн долларов. Чжан Имоу и его жена официально признали, что у них до заключения в 2011 г. брака родились трое детей в 2001, 2004 и 2006 годах.

Скандальный случай произошел несколько лет назад с депутатом местного собрания народных представителей в провинции Шаньси (Северный Китай). Оказалось, что «слуга народа» имеет 4 жен и 10 детей, причем 3 незаконные жены и 9 детей, родившихся с нарушением нормы, смогли получить прописку. Согласно китайским нормативным актам, ребенок, рожденный вне брака, не может получить регистрацию по месту жительства. Такие истории вызывают особое возмущение общественности, которая справедливо указывает на существование лазеек для избранных. Богатые китайцы откупаются или выезжают на роды в Гонконг, где оформляют на своих детей гонконгские паспорта, чиновники используют коррупционные связи для решения проблем с оформлением незаконных детей. Получается, что и в этой области «общественный пирог» распределялся крайне неравномерно – кого-то ждут жесточайшие санкции, принудительные аборты и даже конфискация земли (на что жаловались многие крестьяне), а кого-то – полная свобода в вопросах деторождения.

Наиболее одиозные случаи преследования нарушителей происходят как раз не в процветающих мегаполисах, а в небольших депрессивных городах или преимущественно сельских районах. Бюджеты экономически менее развитых провинций КНР сильно зависят от такого источника доходов, как «социальные компенсации» (так официально называются штрафы за нарушения политики «одного ребенка»). С другой стороны, экономически отсталые провинции получают меньше налоговых поступлений и вообще обладают ограниченным набором возможностей по получению доходов бюджета. Именно поэтому местные комиссии в этих провинциях занимаются более активным сбором средств с «провинившихся» семей. А основания для того, чтобы «закинуть сети» в поисках нарушителей, в бедных регионах всегда есть: сельские жители и горожане с более низким уровнем жизни и образования, как правило, стремятся иметь больше детей.

«Избыточные дети», родившиеся в семьях, бюджет которых сильно ограничен, фактически лишались многих социальных гарантий, поскольку не могут оформить им прописку без уплаты штрафа. Это породило целый слой людей, которые реально существуют, а с точки зрения закона их нет. По некоторым оценкам, таких граждан без прописки сегодня насчитывается не меньше 6,5 миллиона.

Получается, что политика, задуманная как путь к общественной гармонии и справедливому распределению ограниченных ресурсов, в условиях сложившейся в Китае административной системы превращается в полную противоположность: давлению подвергается как раз наименее защищенная часть общества.

Среди неблагоприятных последствий политики планового деторождения обычно называют гендерный дисбаланс: давняя китайская традиция предпочитать сыновей дочерям приводила к тому, что родители прибегали к аборту, узнав (чаще всего за крупную взятку) пол ребенка (официально медицинским работникам запрещено сообщать результаты УЗИ). В результате миллионы китайских мужчин не могут найти себе невест.

Состариться раньше, чем разбогатеть и стать сильным

Еще одним негативным последствием многолетних ограничений рождаемости стало быстрое старение общества. При этом нагрузка на молодые семьи сегодня уже стала неподъемной – двум молодым супругам (как правило, единственным детям в своих семьях) приходится содержать четырех родителей, а иногда еще дедушек и бабушек.

Превращение Китая в «страну серебряных волос» без замещающего притока свежих молодых сил на рынок труда становится опасным для китайской экономики, которая с момента реформ как раз и опиралась на безграничные трудовые ресурсы как на одно из важнейших конкурентных преимуществ. Сегодня в китайских мегаполисах коэффициент воспроизводства населения опустился ниже единицы. Суммарный же коэффициент по стране приближается к отметке 1,6. Это существенно ниже уровня, достаточного для восполнения естественной убыли населения, – китайские демографы давно говорили, что с сохранением жесткого контроля над рождаемостью власти явно перегибают. Выводы китайских экспертов совпадают с международными оценками. Так, по прогнозам ООН, при сохранении нынешней ситуации Китай к 2050 г. может потерять примерно 17% своей рабочей силы.

С критикой политики планового деторождения в последние годы выступали не только экономисты, но и военные. По словам старшего полковника Лю Минфу из Национального университета обороны, 70% солдат Народно-освободительной армии Китая являются выходцами из семей с одним ребенком, а среди боевых частей эта цифра достигает 80 процентов. В открытом докладе центральному правительству в 2012 г. эксперт подчеркивал, что отправка единственного ребенка на войну была табу для китайских семей с древнейших времен, а также указывал на то, что политика планирования семьи негативно сказывается на боеготовности китайской армии. «Маленькие императоры», как называют единственных детей, плохо приспособлены к жизни, избалованы, часто бывают просто не готовы к военной службе – и физически, и морально.

Это тоже парадоксальный итог политики «одного ребенка». Нередко в китайских материалах, пропагандирующих «небольшую счастливую семью», можно было встретить доводы, как будто списанные с трудов по евгенике. Говорилось, например, что ограничение рождаемости – путь к усилению нации, поскольку родители могут уделять больше внимания единственному чаду, тем самым делая его сильным и полезным членом общества и чуть ли не сверхчеловеком. Здесь примешивались также традиционные китайские воззрения о том, что правильным питанием и «особой тренировкой» плода можно усилить природные качества человека. Воспитанию таких качеств (по-китайски – «сучжи») посвящена масса научной и популярной литературы, только вот, вырывая ребенка из привычной для китайцев обстановки большой многопоколенческой семьи и буквально испепеляя единственное чадо своей заботой, родители воспитывали индивидуалистов, слабо подготовленных к жизни в обществе.

От чего уходит Китай?

В данном случае критическое значение имел не сам процесс (отказ от традиционных больших семей характерен для всех модернизирующихся обществ), а его темпы. Разумеется, важно и то, какой огромной стране практически одномоментно решили «привить» цивилизованные темпы роста населения. Такой шаг привел не только к разрастанию аппарата контроля и принуждения. Пронизывающий страну сверху донизу, этот аппарат фактически превратился в одну из групп интересов, стремящуюся сохранить политику планового рождения как можно дольше. Напряжение чувствовалось и в обществе, похоже, на каком-то этапе критическая масса сработала: партийно-государственная машина, для которой поддержание стабильности в стране является первоочередной задачей, увидела, что сохранение прежних принципов ограничения рождаемости становится дестабилизирующим фактором.

Были восприняты доводы не только экономистов и демографов, которые резонно обращали внимание на гендерные и возрастные диспропорции, снижение числа граждан трудоспособного возраста и т.д. Услышаны те, кто видел негативные социально-политические последствия прежнего курса. Среди них – известный китайский эксперт по проблемам народонаселения Хэ Яфу. В своих выступлениях он, например, обращал внимание на порочность определения разных норм деторождения для разных национальностей. Для нацменьшинств действовали льготы. В то время как семьям представителей титульной нации ханьцев, проживающим в Синьцзяне, разрешалось завести только одного ребенка, живущие рядом с ними уйгуры или казахи могли иметь двух, а в случае рождения первых двух девочек – даже трех отпрысков. Хэ Яфу считает такой подход избирательным и несправедливым. Кроме того, по его словам, если следовать старой политике запретов, население будет по-прежнему рассматриваться как обуза для государства, а не как человеческий ресурс. Ученый полагает, что увеличивать показатель ВВП на душу населения, уменьшая само население, «наивно и абсурдно», при этом общество жертвует интересами будущих поколений ради краткосрочных эгоистических интересов поколения нынешнего. Высокая безработица вовсе не связана с перенаселенностью, явление это – скорее результат системных недостатков и экономической политики, подчеркивает Хэ Яфу. Некоторая резкость его суждений объясняется тем, что он является сторонником полной отмены контроля над рождаемостью.

Официальная партийная печать трактует последние меры как важную «адаптивную реформу», во многом являющуюся продолжением прежней правильной демографической политики. «В этом вопросе сведение старых счетов, особенно отрицание прошлого с помощью современности, может лишь усилить раскол в обществе и затруднить понимание истории», – отмечалось в одном из первых откликов «Жэньминь жибао» на решение октябрьского партийного пленума. Газета призвала комплексно оценить влияние новой политики на общество и семью, давать ответы на те вопросы, которые возникают у людей в ходе реализации этой политики, разработать соответствующие меры социальной поддержки.

Однако даже по этому консервативному комментарию видно, что механизмы обратной связи для власти важны. Есть понимание, что поддержание видимости благополучия запретами может усугубить существующие в обществе проблемы. На необходимость выработки новой концепции социальной стабильности не так давно обратил внимание видный партийный теоретик Юй Кэпин. Китайский политолог считает, что сегодня нужен «активный переход от статической стабильности, когда главным методом было создание плотин, к динамической стабильности, в основе которой лежит строительство каналов». Нагромождение запретов, многие из которых были непонятны гражданам, затрудняло достижение общественного консенсуса, при этом накопившийся протестный потенциал не имел легального выхода. В момент, когда процесс реформирования стал критически важен для каждого китайца, необходимы новые подходы – более гибкие и инклюзивные.

Китай, который становится все более разнообразным и сложным, пристально вглядывается в себя, ликвидируя то одну, то другую плотину, доставшуюся от прошлого. Работа эта, естественно, вписана в более широкий контекст – укрепления государственного аппарата, повышения способности партии управлять обществом в условиях внутренних и внешних вызовов.

Демография и китайская мечта

Если старт политики «одна семья – один ребенок» произошел не без влияния западных теорий «демографического взрыва», «ресурсного голода» и т.д., то финиш ее, похоже, определяется исключительно внутренними китайскими факторами. Сложно поверить, что контроль над рождаемостью был ослаблен в результате давления на партийно-государственное руководство западных правительств или правозащитных групп.

Скорее, логика китайских реформ подвела к тому, чтобы сделать еще один шаг к освобождению демографической сферы от излишнего государственного вмешательства. Оживление дискуссии о проблемах народонаселения в КНР позволило транслировать во внешний мир важный сигнал – Китай постепенно переходит к модели воспроизводства населения, характерной для большинства развитых стран. Согласно опросам, многие молодые семьи, особенно в городах, уже не хотят иметь много детей.

По предварительным официальным оценкам, около 90 млн семей подпадают под «политику двух детей», что позволит увеличить население до 1,45 млрд человек к 2030 г. (на конец 2014 г. – 1,37 млрд человек). Совершенно ясно, что никакого демографического взрыва или прогнозируемого некоторыми аналитиками небывалого миграционного давления со стороны Китая на близкие и далекие страны не будет.

Урок полемики с Западом по этому вопросу в свое время преподал Си Цзиньпин, когда он еще находился на посту заместителя председателя КНР. Во время встречи с китайской диаспорой в Мексике он заявил: «Некоторые хорошо откормленные, скучающие иностранцы не находят ничего лучшего, как тыкать пальцем в нашу страну. Во-первых, Китай не экспортирует революцию, во-вторых, Китай не экспортирует голод и нищету, и, в-третьих, Китай не причиняет вам головной боли, разве этого мало?»

Еще совсем недавно китайские официальные лица гордо заявляли, что политика планового деторождения на пять лет отсрочила появление на планете семимиллиардного жителя. При этом, исходя из сегодняшней ситуации, Китай вряд ли будет делать акцент на том, что его опыт решения социально-демографических проблем настолько уникален, что может быть использован в других развивающихся странах. История кампании «одна страна – один ребенок» закрыта, и вполне возможно, что уже в скором будущем Пекин будет интересоваться опытом стимулирования рождаемости. В некоторых крупных городах Китая об этом надо задумываться уже сейчас.

Наконец, интересы обеспечения более качественного и сбалансированного роста населения повысят активность КНР в таких специализированных международных организациях, как Всемирная организация здравоохранения, Фонд ООН в области народонаселения, ЮНЕСКО, Всемирная организация труда и т.д. Основные сферы, которые могут интересовать Китай – охрана здоровья женщин и детей, улучшение качества перинатальных услуг, репродуктивное здоровье и экология, проблемы старения населения, гендерное равноправие.

Новая демографическая политика определит спрос не только на рынке научной экспертизы, но и отразится на бизнесе. Симптоматично, что сразу же после объявления о решении пленума ЦК повысились акции производителей детского питания и музыкальных инструментов (последние, видимо, в расчете на то, что возрастет спрос на эстетическое воспитание детей). Китайские экономисты прогнозируют рост спроса на жилье, товары для детей и домашнего хозяйства, услуги здравоохранения и образования. К 2050 г. численность трудоспособного населения Китая в возрасте от 15 до 59 лет вырастет примерно на 30 млн человек.

Между тем многие эксперты призывают не сосредотачиваться исключительно на цифрах, поскольку решение знаменует глубинный социальный поворот в истории Китая. «Отмена политики “одного ребенка” отвечает требованиям общества, при этом подлинное значение этого шага состоит в лучшем обеспечении прав человека, в том, чтобы китайские граждане имели больше свободы и больше прав в рождении детей – сфере, которая, вне всякого сомнения, относится к частной жизни. Поэтому социальное и политическое значение новой политики “двух детей” намного превосходит ее экономическое значение», – так прокомментировал решения пленума ЦК КПК известный экономист Ху Цзулю.

Общая же мотивация китайской внутренней политики будет определяться емкой фразой, сказанной Си Цзиньпином через несколько дней после избрания генсеком – «за отсталость бьют, … только развитие ведет к самоусилению». При этом китайское руководство, уделяя основное внимание обеспечению устойчивого экономического развития, будет пытаться сбалансировать интересы общества и личности, что в силу исторических, политических и экономических причин далеко не полностью удалось сделать в ходе реализации курса «одна семья – один ребенок».

Китай > Госбюджет, налоги, цены > globalaffairs.ru, 23 ноября 2015 > № 1582323 Игорь Денисов


Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363820 Игорь Денисов

Путешествие на запад

Игорь Денисов

Пекин выйдет из тени по Шелковому пути

Игорь Денисов – старший научный сотрудник Центра исследований Восточной Азии и ШОС Института международных исследований МГИМО(У) МИД России.

Резюме Экономический пояс Шелкового пути – воплощение «китайской мечты» в международном формате. Это и первая настоящая внешнеполитическая концепция в период перехода Китая «от большого государства к сильному».

О создании Экономического пояса Шелкового пути (ЭПШП) председатель КНР Си Цзиньпин впервые заявил, выступая в Назарбаев-Университете 7 сентября 2013 года. Поначалу идея показалось лишь красивой исторической аллюзией, удачной находкой спичрайтеров или чиновников МИДа, которые готовили визит главы государства в Центральную Азию.

Перебрасывать мостик из прошлого в настоящее (или, как говорят в Китае, «ставить древнее на службу современности») – прием, весьма распространенный в китайской политике и риторике. Как принято в официальных заявлениях, новое видение Шелкового пути было изложено в нескольких четко пронумерованных пунктах, которые глава КНР предварил следующими словами: «Древний Шелковый путь берет начало в китайской провинции Шэньси, моей родной провинции. Как приятно вспомнить об этих исторических связях. Находясь здесь, я как будто слышу звоны торговых караванов в горах и вижу дым над обширной пустыней».

Лирический настрой сменился беглым перечислением отличий нового пути, объединяющего народы Евразии. И здесь Си Цзиньпин принципиально не сказал ничего, что указывало бы на рождение новой линии дипломатии. Уроки Шелкового пути для сегодняшнего дня, по словам председателя КНР, состоят в необходимости следовать духу солидарности и взаимного доверия, равноправия и обоюдной выгоды, инклюзивности и заимствования идей друг у друга, а также сотрудничества во имя общего процветания. Пять главных составных частей концепции также были изложены схематично: совершенствование политического согласования, интенсификация строительства единой дорожной сети, укрепление торговых отношений и валютных потоков, упрочение связей между народами.

Размытые рамки

Концепция сразу вызвала множество вопросов. Даже географические рамки проекта оказались размыты: в одном месте своей речи в Астане Си говорил о странах Евразии, в другом – о тех, что расположены вдоль Шелкового пути, в третьем – о транспортных коридорах, соединяющих Восточную, Западную и Южную Азию. Слова председателя КНР о «региональной экономической интеграции» как части концепции Шелкового пути тут же были фактически опровергнуты в ряде официальных публикаций. В них утверждалось, что Экономический пояс Шелкового пути – это не интеграционный проект, а концепция совместного развития.

Осенью 2013 г. китайская сторона так и не смогла разъяснить, как эта инициатива соотносится с деятельностью ШОС. Заявления о том, что «экономический пояс» полагается на существующие региональные площадки сотрудничества, созданные с участием Китая и других государств, и что речь идет о том, чтобы представить уже реализуемые проекты в едином пакете, скорее не разъясняли, а запутывали ситуацию. На неопределенность, с первых шагов характеризующую инициативу ЭПШП, обратили внимание многие эксперты.

Один из ведущих российских специалистов по внешней политике Китая, Чрезвычайный и Полномочный Посол Виталий Воробьев писал: «Реальное восприятие и принятие этого проекта, тем паче участие в нем, требует понимания его существа и целей. Говоря математическим языком, пока мы имеем только условие задачи. Соответствующих аргументов и разъяснений, в том числе в России, будут ждать прежде всего от китайской стороны. Чем быстрее она соберется с ними, чем меньше будет недосказанностей, тем уже окажется простор для праздных рассуждений, спекуляций и домыслов. Так или иначе, но речь идет о серьезной инициативе великой державы, которая должна быть озабочена благоприятным восприятием и поддержкой поступающих от нее внешнеполитических сигналов» («Россия в глобальной политике», № 3, май/июнь 2014).

Видимо, на тот момент какой бы то ни было тщательно просчитанный план строительства ЭПШП просто отсутствовал. Сказанное в Астане напоминало скорее декларацию о намерениях, чем китайский «план Маршалла», о появлении которого сразу же стали писать многие зарубежные аналитики.

Более чем годичная история мегапроекта, на наш взгляд, ясно указывает – после прихода к власти Си Цзиньпина китайская внешняя политика находится на сложном поворотном рубеже. Сколько бы ни говорили о растущей напористости Китая в международных делах, отказ от завета Дэн Сяопина «скрывать свои возможности и держаться в тени» не мог быть одномоментной акцией, более того – в самом Китае эта смена внешнеполитической парадигмы стала предметом острых дискуссий.

Китайский внешнеполитический аппарат несколько десятилетий исходил из того, что главная задача дипломатии – создавать условия для внутреннего экономического развития, и его сложно перестроить на работу по активному формированию региональной и глобальной повестки. Китай, с самого начала реформ сознательно избегавший альянсов, лидерства или конфликтов с глобальными игроками, обрел достаточную силу для того, чтобы целенаправленно отстаивать свои интересы по широкому кругу проблем и на широком геополитическом пространстве. Однако как, какими средствами, с использованием каких ресурсов и в каком порядке он будет это делать – ответы требовали не просто политических решений, а кропотливой работы по перенастройке всей системы внешних связей.

В этих условиях то, что могло выглядеть как скрытность Пекина, некие тайные и хорошо проработанные планы по установлению китайских правил игры в региональном и глобальном масштабе, на самом деле отражает сложный переходный характер китайской дипломатии. По сути это транзит между двумя формулами Дэн Сяопина: отход от того, чтобы «скрывать свои возможности и держаться в тени», и переход к тому, чтобы «делать что-то реальное».

Если на высшем уровне отчетливо звучит призыв к смелым концепциям, реальным действиям и инновациям, то вся громоздкая дипломатическая машина пока предпочитает соблюдать осторожность, выходя из тени. Отсюда рыхлость и неопределенность как концепции Шелкового пути, так и курса на развитие отношений Китая со странами Африки (последний, если следовать официальным документам, строится на основе четырех иероглифов – «подлинность», «осуществимость», «дружелюбие» и «искренность»).

Лозунговость и дефицит новых идей на экспертном уровне продемонстрированы в ходе многочисленных конференций, симпозиумов и круглых столов на тему Шелкового пути, которые провели практически все ведущие китайские «мозговые тресты» и университеты. Как признавались автору некоторые участники дискуссий, многие эксперты пытались угадать, что же думают наверху, а поскольку от первого лица дополнительных сигналов не поступало, то импровизации вокруг речи Си охватывали необычайно широкий диапазон. Одна беда – они почти совсем не содержали конкретики, то есть целей, механизмов, возможных рисков, способов взаимодействия с уже имеющимися проектами.

Некоторые аналитики подчеркивали гибкость и «продвинутость» концепции ЭПШП, которая, мол, не направлена на «искусственную интеграцию» (при этом почти открыто звучали утверждения об искусственном характере и нежизнеспособности такого проекта, как Таможенный союз). Другие эксперты, как будто не замечая, что в астанинской речи Си Цзиньпин высоко оценил роль Шанхайской организации сотрудничества в реализации новой модели взаимодействия, говорили, что выдвижение концепции отражает недовольство нынешним состоянием ШОС. «Цель продвигаемой Россией евразийской интеграции состоит в том, чтобы вновь соединить государства постсоветского пространства с помощью Таможенного союза и Евразийского экономического союза, при этом исключив китайское участие», – писал профессор Ли Синь, директор Центра исследований России и Центральной Азии в Шанхайской академии международных исследований.

Двигатели проекта

В то время как китайские международники, порой слишком увлекаясь нарративом обиженного государства, раскладывали подобные геополитические пасьянсы, бизнесмены и региональные элиты КНР восприняли концепцию Шелкового пути прагматически и по-деловому – там, что называется, рвались в бой.

Если говорить о множественности акторов современной китайской внешней политики, стоит отметить, что окрепшие за годы реформ крупные компании стали все больше влиять на процесс принятия решений. Еще в 1990-е гг. Китайская национальная нефтегазовая корпорация (КННК) фактически без государственной поддержки приступила к реализации первых проектов по инвестициям в энергетические активы Казахстана. Более того, в то время в правительственных кабинетах холодно приняли этот шаг КННК, настаивая на первостепенном характере проектов внутри страны. Можно сказать, что вплоть до конца 1990-х гг. на государственном уровне отсутствовало стратегическое видение энергобезопасности.

В том, что аморфная концепция Шелкового пути начала обрастать «мясом», не последнюю роль сыграли интересы корпораций – нефтегазовых, строительных, логистических, промышленных (особенно занятых транспортным машиностроением). Для китайского бизнеса, который не надо уговаривать быть активным, ЭПШП предоставлял прекрасную возможность закрепиться на достаточно комфортных для китайских предпринимателей рынках, да еще и под «зонтиком» приоритетной государственной программы.

Вторым важным лоббистом «нового Шелкового пути» выступали партийные руководители западных провинций и автономных районов КНР. Далекие от побережья внутренние территории меньше всего преуспели за годы реформ. Для выравнивания региональных диспропорций в начале 2000-х гг. в Китае начала реализовываться специальная программа развития западных районов, которая в том числе предусматривает строительство объектов транспортной инфраструктуры. Запуск проекта Экономического пояса Шелкового пути значительно повысил потребность в логистических центрах, бондовых зонах, автодорогах, высокоскоростных железнодорожных магистралях и т.д. Множатся заявки на создание зон свободной торговли. Синьцзян-Уйгурский автономный район предложил построить на своей территории зону свободной торговли, ориентированную на государства Центральной Азии. В Нинся-Хуэйском автономном районе подготовлен проект строительства передовой китайско-арабской зоны свободной торговли совместно с Советом сотрудничества арабских государств Персидского залива. Подобные проекты не только способствуют общему социально-экономическому подъему регионов, но и повышают политический вес их руководителей в китайской номенклатуре.

Наконец, третьим, наверное, самым важным «мотором» проекта выступил сам Си Цзиньпин. После прихода к власти основные усилия он сосредоточил на внутренней политике – прежде всего консолидации власти, борьбе с коррупцией и разработке нового пакета экономических реформ. Однако в выступлениях на Рабочем совещании по периферийной дипломатии (октябрь 2013 г.) и Центральном рабочем совещании по вопросам иностранных дел (ноябрь 2014 г.) Си Цзиньпин критически осмыслил не только наследие предшественников, но и опыт развития китайской дипломатии после XVIII съезда КПК. Принципиально важно, что китайская дипломатия была определена Си Цзиньпином как дипломатия «большого государства». Такая формулировка предполагает иной, нежели это было до сих пор, уровень ответственности и иную степень вовлеченности в решение глобальных проблем. При этом в списке приоритетных направлений первым теперь называется периферийная дипломатия, то есть развитие связей КНР с соседями по региону. Ранее на этом месте были отношения с США и другими «большими государствами».

Думается, эти перемены связаны не только с некоторым разочарованием темпами строительства «отношений нового типа» с Вашингтоном, но и с осознанием того, что преодолеть американскую стратегию сдерживания Китай может лишь в том случае, если построит собственную сеть партнерских дружественных государств. Противовес американской стратегии возвращения в Азию Китай видит в первую очередь в «наступлении на Запад» – то есть как раз в усилении своего влияния по маршруту «нового Шелкового пути».

Учитывая рост угрозы исламского экстремизма и терроризма внутри страны, китайское руководство также надеется в рамках проекта ЭПШП внести вклад в создание обстановки экономического процветания и стабильности в районе Центральной и Южной Азии. Страны региона привлекает доступность китайских кредитов, которые не оговариваются политическими условиями. В ноябре 2014 г. Китай объявил о создании Фонда Шелкового пути с капиталом 40 млрд долларов. Как сообщается, из средств фонда будет финансироваться строительство объектов инфраструктуры, разведка природных ресурсов и иные проекты в странах, лежащих вдоль «нового Шелкового пути».

Безопасность на первом плане

Экономический пояс Шелкового пути имеет свои плюсы. Суммируя их, эксперты Университета национальной обороны НОАК Чжао Чжоусянь и Лю Гуанмин подчеркивали, что эта концепция расширяет стратегическое пространство безопасности вокруг Китая, стабилизирует поставки энергетических ресурсов, обеспечивает экономическую безопасность и прорыв стратегического окружения по сдерживанию КНР.

Обилие «стратегического компонента» в этой оценке не следует списывать лишь на ведомственную принадлежность авторов. ЭПШП в строгом смысле слова не является экономической программой с четкими сроками исполнения, перечнем действий и конечными количественными показателями (ее невозможно сравнить, скажем, со строительством альтернативного Панамского канала в Никарагуа, масштабный проект которого рассчитан на многие годы). Скорее «новый Шелковый путь» обозначил один из основополагающих векторов в продвижении Китая к новой глобальной роли. Предполагается, что этот «дипломатический бренд» позволит объединить логистические, энергетические, культурно-гуманитарные проекты, которые в совокупности создадут пояс лояльных Пекину государств на евразийском пространстве. В числе прочего Китай будет гарантирован от любых неожиданностей по блокаде морских коммуникаций, проходящих через Малаккский пролив.

Секьюритизация этого транспортного вопроса стояла в повестке дня и раньше, однако при Си Цзиньпине серьезно пересмотрен весь комплекс критических угроз развитию Китая. «Следует четко видеть, что в новой обстановке государственная безопасность и социальная стабильность в нашей стране сталкиваются с возросшим количеством угроз и вызовов, эффект взаимодействия которых становится особенно заметным», – заявил Си Цзиньпин в ходе коллективной учебы Политбюро ЦК КПК 29 августа 2014 года.

В другом выступлении председатель КНР отметил, что «международная обстановка переживает новый переломный момент, происходит ускоренная поляризация и комбинация различных стратегических сил, международная система вступила в период быстрой трансформации и глубоких перемен». Китайское высшее руководство осознает, что длительные периоды «стратегических возможностей», которые упоминались в партийных документах с начала 2000-х гг., в условиях нынешней изменчивости глобальной ситуации просто нереальны. Поэтому термин «безопасность» становится обязательным при изложении любых китайских внешнеполитических и внешнеэкономических проектов.

Экономический пояс Шелкового пути не исключение. Однако аспект безопасности, пожалуй, самый непроработанный, причем именно с этой стороны и возможны наибольшие риски. Они связаны не только с неопределенностью вокруг будущего Афганистана, активностью в регионе экстремистских сил, наркотрафиком и трансграничной преступностью, но и со сложными отношениями между самими государствами, лежащими вдоль Шелкового пути, а также с политической нестабильностью в ряде этих стран. Данный набор узких мест, похоже, многими не принимается во внимание, хотя одного взгляда на карту с красными линиями транспортных коридоров, пересекающих почти весь евразийский материк, достаточно, чтобы стало ясно, что авторы проекта должны были в первую очередь подумать о риск-менеджменте.

Между тем если сами риски китайская экспертиза оценивает вполне адекватно, то способы управления ими пока видятся в полуфантастическом ключе. Выглядит это примерно так: поскольку концепция Шелкового пути основана на равноправии, уважении интересов и стремлении к всеобщему выигрышу, и отвергает мышление холодной войны, это, мол, неизбежно приведет к возникновению новых правил и стандартов. Механизм конфронтации и дикой конкуренции сменится механизмом долгосрочного сотрудничества, считают китайские аналитики. Конечно, такой упрощенный взгляд очень далек от действительности. Реальная оценка ситуации в сфере безопасности, выявление и решение общих проблем региона – именно в этом должна заключаться содержательная сторона взаимодействия между Экономическим поясом Шелкового пути, ШОС и Евразийским экономическим союзом.

Экономический пояс Шелкового пути стал, пожалуй, самым ярким примером «новой дипломатии» Си Цзиньпина, воплощением «китайской мечты» в международном формате. Одновременно это и первая настоящая внешнеполитическая концепция в период перехода Китая «от большого государства к сильному». Наполеон говорил о Китае как о спящем льве. По образному выражению Си Цзиньпина, китайский лев проснулся, но это «мирный, дружелюбный и цивилизованный» лев. Явить миру все эти качества льву придется в довольно сложной и быстро меняющейся обстановке.

Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363820 Игорь Денисов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter