Всего новостей: 2259716, выбрано 8 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Дмитриев Михаил в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкиТаможняМедицинавсе
Россия > Медицина. Образование, наука > regnum.ru, 29 октября 2015 > № 1535953 Михаил Дмитриев

Не так давно Минздрав объявил о стартующей в стране реформе российской системы высшего медицинского образования. Как утверждают в министерстве, эта реформа позволит приблизить российскую систему медицинского образования к западным стандартам.

Инициаторы реформ предлагают упразднить первый обязательный этап постдипломного образования — интернатуру. Углубить специализацию выпускники смогут только в ординатуре, сроки обучения в которой значительно увеличатся. Кроме того, вводится новая система допуска к медицинской деятельности — аккредитация специалистов. Вводятся также единая система лицензирования и регистр медицинских кадров.

Утверждается, что в результате подобных нововведений в выигрыше окажутся пациенты — мол, качество медицинской помощи должно возрасти. Впрочем, с таким оптимизмом министерских чиновников согласны далеко не все преподаватели и врачи. И вот почему.

В советское время существовала единая государственная система медицинского дипломного и постдипломного образования. Для того чтобы стать полноценным профессионалом, выпускнику медицинского вуза необходимо было пройти две ступени постдипломного медицинского образования: интернатуру (1 год) и ординатуру (2 года). Именно там выпускник углубленно осваивал выбранную специальность. Участвовал в обследовании и лечении пациентов крупных стационаров. Учился под постоянным контролем опытных врачей, способных подстраховать его от ошибок. А затем на протяжении всей профессиональной деятельности совершенствовал свое мастерство как на практике, так и регулярно обучаясь на курсах повышения квалификации врачей.

Подчеркну, советская система медицинского образования отвечала принципам советской системы здравоохранения (государственный характер; бесплатность и общедоступность; профилактическая направленность, единство науки и практики). Подчеркну также, что эта система медицинского образования до последнего времени применялась в нашей стране.

Однако за последние 20 с лишним лет были разрушены базовые принципы советской системы здравоохранения — был взят курс на децентрализацию и коммерциализацию здравоохранения.

Конечно же, нужно такое медицинское образование, которое не будет находиться в антагонистическом противоречии с новой системой здравоохранения. А существующее, по сути, советское медицинское образование, как мы только что убедились, находится именно в таком противоречии с новой системой здравоохранения. Да и с новой криминально-буржуазной системой в целом.

К этому решающему обстоятельству, действительно требующему какого-то изменения — либо системы здравоохранения и всей системы в целом, либо системы медицинского образования — необходимо добавить и другие, несколько более масштабные обстоятельства, требующие того же самого.

Одно из них — технологическая революция, коснувшаяся всех сфер медицины. Безусловно, она стала серьезным фактором, требующим нового подхода к подготовке будущих врачей. Спору нет, медицинское образование должно учитывать новые реальности современной, специализированной, высокотехнологичной медицины.

Другое обстоятельство аналогичного свойства — обязательства, взятые на себя РФ во всем, что касается образования вообще и медицинского в частности.

Реформировать отечественное медицинское образование начали еще в 2003 году, когда Россия присоединилась к Болонской декларации. Цели и методы внедрения Болонской системы в России подробно разобраны в статье П. Расинского «Болонская химера». Здесь лишь подчеркну, что, подписав Болонскую декларацию, Россия приняла на себя вполне определенные обязательства по реформированию высшей медицинской школы в соответствии с европейскими стандартами.

С 2011 года в медицинских вузах страны преподавание идет по обновленной программе. Эта программа подразумевает в том числе сокращение (и так недостаточного) количества часов практических и лекционных занятий по медицинским специальностям. Зато около 40% объема обучения передано студенту на самоподготовку, а также на дистанционное обучение. Однако что такое студенческая самоподготовка? Преподаватели ряда региональных медицинских вузов подчеркивают, что этим нововведением был разорван взаимосвязанный процесс медицинского обучения, что в результате «качество медицинских знаний студентов снизилось чудовищно».

Одновременно в образовательный процесс была введена так называемая симуляционная методика обучения. О чем идет речь?

Студенты советских медицинских вузов получали знания, что называется, из первых рук — от педагогов, являющихся по совместительству опытными практикующими врачами. Кроме того, для многих студентов, которые большую часть учебного времени проводили у постели больного, учителями становились сами пациенты «со стажем» (с длительно текущими хроническими заболеваниями), которые с большим удовольствием, почти с отеческой заботой помогали студентам разбираться в конкретном клиническом случае. Наконец, в советском медицинском вузе поощрялась работа студента в свободное от учебы время в качестве медсестры или медбрата в отделениях институтских клиник.

С введением Болонской системы в российских медицинских вузах общение с пациентами сведено к минимуму. Свои навыки студенты сегодня отрабатывают на фантомах и муляжах, якобы моделирующих любую клиническую ситуацию. Однако — и об этом говорят практически всё врачи — «сердечные тоны» или «ритмы перепела» студент сможет запомнить на всю жизнь только тогда, когда он прослушает живого человека, а не кусок пластмассы, пусть и нашпигованной электроникой. Да простит читатель мне мою аналогию, но любить живого человека или удовлетворять свои физиологические потребности с куклой — две абсолютно разные вещи.

Так вот, с окончательным введением в 2016 году симуляционного обучения молодые врачи смогут апробировать свои навыки на живом человеке, только обучаясь в ординатуре.

И здесь мы возвращаемся к тому, с чего начали. К тем нововведениям, которые ожидают российское медицинское образование в 2016 году. Нам обещают, что с упразднением интернатур увеличится срок обучения в ординатуре. В зависимости от выбранной специальности предлагается обучение в течение 2−5 лет. Почти как на Западе!

Однако, по новым правилам, все выпускники медицинских вузов попробовать поступить в ординатуру смогут, только (внимание!) отработав три года терапевтами в поликлинике. И эти правила действуют для всех выпускников лечебных факультетов. То есть выпускники 2016−2017 гг. сразу же, минуя постдипломное образование, получат допуск к аккредитации, а соответственно — право на работу с пациентами. Не доучившись! Не имея опыта ни в профессии, ни в общении с пациентами!

«Более неадекватное решение мне сложно припомнить», — комментирует ситуацию профессор кафедры поликлинической терапии Российского национального исследовательского медицинского университета им. Н. И. Пирогова, заслуженный врач РФ Б. Барт.

Б. Барт уверен, что за всеми этими реформами стоит одна единственная цель — «залатать» дыры в первичном звене здравоохранения. Игнорируется при этом тот факт, что престиж участкового врача, фактически выполняющего функции диспетчера по распасовке пациентов по узким специалистам, стремительно падает. Игнорируется и то, что растущие нагрузки по приему больных, куча бумажной работы, отсутствие возможности самообразования и развития приводят к быстрому «выгоранию» специалистов. И в конечном счете к уходу специалистов из поликлиники, а часто и из врачебной профессии.

Однако чиновников Минздрава эти обстоятельства не смущают. Как не смущает и то, что недоученный выпускник медицинского вуза, оказавшись в поликлинике на роли диспетчера, очень быстро разочаруется в профессии. Утверждается, что таким образом создаются условия естественного отбора, в ходе которого можно будет «выявить способных и удалить из медицины случайных людей». Расчет делается на то, что к поступлению в ординатуру подойдут не более 65% выпускников.

Но продолжим. Минздрав в качестве одной из важных составляющих реформ медицинского образования называет создание университетских клиник. Речь идет о создании научно-практической базы для подготовки молодых специалистов.

Что ж, медицинское образование России всегда отличалось тем, что студенты, учащиеся интернатуры или ординатуры имели возможность приобретать профессиональные умения уже в процессе обучения. Такая возможность у учащихся была на базе институтских клиник. Кроме того, этому способствовала тесная связь практического здравоохранения с медицинскими вузами, оптимальная как для больниц, которые могли привлекать для консультирования больных высококлассных академических специалистов (докторов наук, доцентов, профессоров), так и для вузов, которые обучают своих студентов на «клинической базе».

Однако, уверяют эксперты, «таперича не то, что давеча». Сегодня создание научно-практической базы, отвечающей современным требованиям медицины, может оказаться непосильным бременем для медицинских университетов, прежде всего по экономическим соображениям.

Кроме того, и об этом мы не раз говорили, «оптимизация» здравоохранения оборачивается массовым закрытием больниц и клиник. А ведь многие из них являются «клиническими базами» медицинских университетов. А те больницы, которые после «оптимизации» оказались в другой ведомственной подчиненности или в другой форме собственности, всё чаще отказывают вузовским работникам в допуске к участию в лечении их пациентов. У вузов, говорят эксперты, реально появились проблемы с практической подготовкой студентов.

Эксперты объясняют это явление просто. Сегодня руководители клиник и лечащие врачи несут полную юридическую ответственность перед пациентом и страховой компанией. Спросить с лица, которое не является штатным сотрудником медицинского учреждения, практически невозможно. И, добавлю, накладно. Если что-то пойдет не так, затаскают по судам или оштрафуют.

Поэтому сегодня не исключена ситуация, когда выпускник медицинского вуза, выдержавший три года работы в качестве «диспетчера» в поликлинике, решившись всё же поступить в ординатуру (а только после ее окончания он может считаться полноценным специалистом), получит постдипломное образование не в клинике у постели больного под руководством опытного наставника, а в одном из многочисленных симуляционных центров, по непонятным, но стандартным, спущенным «сверху» программам.

Однако это устраивает российских чиновников. Поскольку цель проводимого ими реформирования — в выращивании квалифицированных работников, действующих в строгом соответствии с международными стандартами. Добавим: которых легко будет менять или… затыкать ими образовавшиеся «дыры». Специалисты, способные по-настоящему клинически мыслить, индивидуально подходить к каждому пациенту, чем всегда славилась отечественная медицинская образовательная школа, не нужны новой системе.

«Такие реформы, — говорит Б. Барт, — аукнутся в ближайшем будущем в виде неверных диагнозов и, как следствие, неправильным лечением больных со всеми вытекающими последствиями».

И вместо заключения.

Когда, например, в британские клиники приходит очередная волна выпускников английских медицинских школ, смертность в стране возрастает на 8%.

Вопрос: какой процент смертности будет в России? И на что тогда спишет эту возросшую смертность Минздрав? На кризис? Демографию? Очередную эпидемию гриппа? Но ведь спишут! Обязательно спишут! Так было и не раз! А затем… опять начнут что-то оптимизировать?

Михаил Дмитриев

Россия > Медицина. Образование, наука > regnum.ru, 29 октября 2015 > № 1535953 Михаил Дмитриев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 30 декабря 2014 > № 1312068 Михаил Дмитриев

Американские горки: что будет после кризиса

Михаил Дмитриев

президент Фонда «Центр стратегических разработок»

Если заглянуть в перспективу 2016-2017 годов, то Россию могут ожидать проблемы, о которых пока мало говорят

В то обострение экономических проблем, которое мы наблюдаем по итогам года, вклад объективных факторов и вклад принятых российским руководством внешнеполитических решений можно оценить как 50 на 50. Если взять состояние мировой экономики, то, как и в 2008 году, мы наблюдаем резкое ухудшение мировой конъюнктуры. Но в 2008 году был и глобальный финансовый кризис, сейчас цены падают, но никакого глобального кризиса нет. А если смотреть на состояние российской экономики, то чистый отток капитала у нас в этом году достигнет масштабов 2008 года (около $130 млрд). И этот отток почти полностью обусловлен внешнеполитическими рисками и особенно санкциями, которые не дают возможности рефинансировать корпоративный долг.

Как минимум до начала осени все действия властей были подчинены внешнеполитическим приоритетам.

Легко принимались решения, которые наносили серьезный урон экономическому развитию. Были уверены в том, что в худшем случае будет стагнация. Но сейчас основной сценарий – рецессия, и есть риски ее углубления. Представьте себе отключение от SWIFT – это будет иметь очень драматичные последствия. Или дальнейшее падение цен на нефть. Тогда и масштабы спада будут совсем другие.

К концу года пришло осознание, что пренебрегать экономикой больше нельзя. Возникли угрозы перехода к мобилизационному режиму управления экономикой, с огромными потерями для роста. Издержки мобилизационного сценария понятны, внутренний рынок капитала работает плохо, госинвестиции не получается направить туда, где они принесут максимальную отдачу. Получится дальнейшее торможение экономики – никакого повышения производительности на 5% в год, о котором говорил Путин в послании, не будет. Так что роль частного сектора в инвестициях должна быть велика, и президент это понимает. Поэтому, несмотря на «антилиберальный» идеологический фон, власть будет искать прагматические решения. Признаки такого поворота есть и в последнем послании президента, хотя там смешаны текущие антикризисные меры и долгосрочные задачи, нет новой стратегии.

Какой будет экономическая политика в следующем году, сказать пока трудно, процесс ее выработки только начинается – в 2008 году правительство тоже начало этим заниматься только в декабре. Многие предложения сейчас набрасываются буквально «на коленке». Выработка стратегии в условиях кризиса – вполне самостоятельная задача. Ведь меняются не только задачи на полгода-год, более дальнюю перспективу тоже приходится иначе оценивать. Недаром кризис в 2008 году подтолкнул премьера Путина к запуску работы над «Стратегией-2020»

При этом дальнейшие события зависят не только от Кремля.

Конфликт в Украине уже живет своей жизнью, западные страны не вполне понимают Украину – у них очень упрощенная модель абстрактной страны, которая проходит период демократической революции. У России свои стереотипы. Главное, что есть факторы, которые находятся вне чьего-либо контроля. Украина находится на грани масштабного дефолта, сопоставимого с событиями августа 1998 года в России. С вероятностью более 50% он произойдет до конца этой зимы и будет сопровождаться банкротством большей части банковской системы. Лишь 5-6 украинских банка не нуждаются в значительной докапитализации. Гигантский бюджетный дефицит в 10% ВВП полностью монетизируется за счет эмиссии Центрального Банка. Поступления валюты в страну не обеспечивают выплат по внешним долгам. Помощь ЕС и США недостаточна. Новое коалиционное правительство уже продемонстрировало готовность к радикальным антикризисным мерам: проводить необходимые реформы, снизить госрасходы на 10% ВВП, отменить газовые и угольные субсидии. Но ему придется действовать наперегонки с ускоряющимся кризисом, и даже решительные меры могут оказаться недостаточными, чтобы предотвратить панику инвесторов и дефолт по долгам.

Дефолт сделает процесс урегулирования вооруженного конфликта гораздо менее предсказуемым.

Это приведет к очень серьезным переменам в расстановке политических сил. Мы помним, как в 1998 году в России сменилось правительство, а еще через год полностью обновился парламент и сменился президент. Поменялся долгосрочный тренд развития. В Украине политические перемены уже произошли, но наивно предполагать, что дефолт не приведет к новому обострению ситуации. Это фактор, повышающий риски для всех.

Если мы заглянем в более отдаленную перспективу, то Россию могут ожидать проблемы, о которых пока мало говорят. Я бы назвал этот сценарий «американские горки». В ближайшие год-два российским компаниям предстоит выплачивать долги в отсутствие доступа к рефинансированию, общая долговая нагрузка неизбежно будет уменьшаться. После 2017 года платежи по долгу резко сократятся, как и общий размер «долгового плеча» крупнейших российских компаний. Компании с низкой долговой нагрузкой в любом случае привлекательны. Сейчас на российский долговой рынок не готовы выходить азиатские инвесторы. Большой внешнеполитический конфликт, снижение цен на нефть, риски дефолта по корпоративным долгам – наш регион им непонятен и предстает в неблагоприятном свете для входа на этот рынок. Но через два года наши компании избавятся от значительной части внешних долгов и при этом произойдет практически неизбежное восстановление нефтяных цен.

Цены ниже $80 долго поддерживать невозможно, предельные издержки добычи сейчас выше этого уровня.

При более низких ценах начнется опасная внутриполитическая дестабилизация в большинстве стран ОПЕК, бюджеты которых, кроме двух или трех стран Персидского залива, рассчитаны на цены свыше $80. Все это начнет толкать цены на нефть вверх. В таких условиях российские компании будут по определению привлекательны, потому что у них низкое долговое плечо. С точки зрения страновых рисков Россия к тому времени пройдет наиболее острую стадию, а в отсутствие на рынке европейских и американских инвесторов, у их азиатских конкурентов будет немалый стимул воспользоваться ситуацией. Ведь основные российские заемщики обладают экспортной выручкой, которая в условиях восстановления цен на нефть будет расти. Рост цен на нефть в сочетании с падением импорта даст значительный торговый профицит. Поэтому мы можем ожидать даже чистого притока капитала, чего не видели во время прошлого посткризисного восстановления. Может сложиться ситуация, которой не было с середины 2006 года, когда большой профицит счета текущих операций дополнился масштабным чистым притоком капитала. Это привело к явному перегреву экономики. ЦБ вынужден был пополнять валютные резервы и из-а этого пришлось напечатать столько рублей, что мы еще долго переживали последствия такого перегрева, когда начался обвал 2008 года. Сейчас ситуация может повториться.

Поскольку девальвация на этот раз оказалась намного более глубокой, чем в 2008-2009 годах, то и возврат к фундаментальному курсу рубля будет более драматичным. Фактически Центробанк не сможет поддерживать свободный курс в этой ситуации. Придется покупать большие объемы валюты, и это вызовет проблемы стерилизации денежной массы.

Опасно прогнозировать события, отталкиваясь от того, что мы видим сегодня.

Моя аналогия – «американские горки»: чем глубже мы съезжаем, тем выше потом отскок.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 30 декабря 2014 > № 1312068 Михаил Дмитриев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 12 марта 2014 > № 1042484 Михаил Дмитриев

Цена ошибки: почему лояльность нельзя обменивать на неправильные решения

Михаил Дмитриев

президент Фонда «Центр стратегических разработок» 2

Власть стремится усилить централизацию экспертной работы, но и потребность в независимой экспертизе растет

Ситуация, в которую попал Центр стратегических разработок в начале года, — пример проблем, с которыми сейчас могут столкнуться эксперты в России. ЦСР фактически оказался без руководства, поскольку Совет Фонда не смог принять решение о продлении полномочий президента на очередной срок. Альтернативные кандидатуры не рассматривались. Судя по всему, здесь нет целенаправленных действий властей. И все же связь случившегося с критикой ЦСР проводимой пенсионной реформы проследить несложно.

Проблемы ЦСР характерны для тех, кто поддерживает высокий по нынешним временам уровень независимости.

При этом наши исследования по-прежнему востребованы государством. Объем заказов от госорганов и госкомпаний растет. Большим спросом пользуются наши оценки макроэкономических последствий реализации крупных транспортных проектов. Пример ЦСР иллюстрирует парадокс: власть стремится усилить централизацию экспертной работы, но и потребность в независимой экспертизе растет.

Чтобы разобраться в этом, стоит вспомнить, как менялся характер работы экспертов. В 1990-е, в эпоху политического плюрализма, в России появились независимые аналитические центры, многие из них серьезно влияли на экономические решения. Государство оказалось неконкурентоспособным как работодатель. Специалисты, которых в советское время привлекали условия работы в министерствах или в НИИ, ушли в коммерческий сектор или в независимые центры. Независимые, конечно, условно. Как правило, наряду с российским финансированием они получали гранты по линии международной технической помощи. С тех пор власти привыкли пользоваться услугами внешних экспертов, их участие в выработке экономической политики стало негласным правилом. Ряд этих центров (ЦЭФИР, Экономическая экспертная группа) работают до сих пор.

В середине 2000-х поток грантов иссяк, Россия перешла из категории бедных стран в число стран со средними доходами и должна была сама финансировать экспертизу. Многие центры такого поворота не пережили. Механизмы госфинансирования давали преимущество крупным структурам, и большинство экспертов перешли в два суперцентра: Высшую школу экономики и Российскую академию народного хозяйства и государственной службы при президенте России.

Внутри них есть место для независимых экспертов. Пример — Центр развития ВШЭ с популярными, но часто нелицеприятными для власти обзорами. Но проблема в том, что «суперцентры» — бюрократизированные организации. Необходимость «осваивать» огромное госфинансирование вынуждает их ставить производство НИРов «на поток». При оценке результатов главными становятся формальные критерии: например, (негласно) число страниц на миллион рублей финансирования, публикации в реферируемых журналах, которые в России не всегда дают качественную экспертизу статей. Или проверка на «Антиплагиате», хотя можно перевести текст на английский, потом снова на русский, и он формально будет как новый.

У таких структур есть и другой стимул — оставить максимум ресурсов у себя для содержания бюрократической машины. Если есть задача сделать самовар, а большинство умеет делать автомат Калашникова, то специалистов извне привлекать не будут. Появится отчет под названием «Самовар», где расскажут, как автомат слегка переделать под самовар. Госзаказчики довольно часто жалуются на подобные работы.

У независимых центров и некоторых центров в системе РАН более гибкие модели, сочетающие конкуренцию с развитой культурой сотрудничества, основанной на объединении сильных сторон каждого в соответствии с запросами заказчика. Они чаще используют аутсорсинг для дополнения собственных компетенций. Именно под такие формы работы создавался и ЦСР. Каждый его проект «собирается» под поставленную задачу: привлекаются внешние эксперты и организации с подходящим профилем. Благодаря этой модели реализованы самые удачные разработки. Независимость и открытость к сотрудничеству стали частью бренда ЦСР.

Но такая модель встречается все реже, хотя растущие проблемы в экономике требуют противоположного. Зависимые эксперты, вынужденные обосновывать уже принятые решения, могут навредить. Свежий пример того, что бывает, когда решение принимается до начала обсуждения, — замораживание тарифов монополий на 2014 год. Как и предупреждали независимые эксперты, оно способствовало падению инвестиций в инфраструктурных отраслях, но, вопреки ожиданиям политиков, не помогло ускорению роста ВВП.

Даже в СССР терпели таких экспертов, как Егор Гайдар и Татьяна Заславская, позволявших себе независимые суждения.

Власть понимала, что иначе можно утратить связь с реальностью. Сейчас проблемы во многом те же. И хочется вроде бы иметь экспертов, колеблющихся «вместе с линией партии», но жизнь дает жесткие предупреждающие сигналы. Замедление экономики усиливает спрос на тех, чьи выводы не всегда нравятся, но позволяют избегать ошибок.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 12 марта 2014 > № 1042484 Михаил Дмитриев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > itogi.ru, 27 января 2014 > № 992031 Михаил Дмитриев

Открытый перелом

Михаил Дмитриев: «Период послевыборного политического равновесия подходит к концу»

Пожалуй, это можно назвать самым громким кадровым скандалом начала года: Михаил Дмитриев, восемь последних лет возглавлявший Центр стратегических разработок — один из авторитетнейших think tank страны, — стал экс-президентом. Научный руководитель ЦСР — так теперь звучит новая должность Дмитриева — рассказал «Итогам» о том, что происходит с экспертной организацией, о плане «Б» для своей команды и о том, что день грядущий готовит нашей стране.

— Михаил Эгонович, так это все-таки отставка или временное «поражение в правах»?

— Это остается неясным. Формально причины моего отстранения носят технический характер. Президент ЦСР назначается на двухлетний срок, после чего его полномочия должны подтверждаться советом фонда. В очередной раз это должно было произойти в декабре минувшего года. Обычно такие решения принимаются заочно, по почте, устав это позволяет. Но зампред совета Дмитрий Мезенцев на этот раз стал настаивать на личном присутствии членов совета, что в нынешней ситуации практически недостижимо: в очном режиме совет не собирался уже около восьми лет. Смысл этой интриги мне до конца не понятен. Если бы было принято централизованное решение о вытеснении нашей команды, это можно сделать буквально в течение нескольких минут. Достаточно нескольких звонков учредителям или ключевым членам совета, многие из которых весьма зависимы от властных структур. Кроме того, я не вижу пока никаких признаков подбора альтернативной команды. Думаю, у власти не сложилось пока однозначной позиции в отношении ЦСР. Ни для кого не секрет, что нами недовольны отдельные группы внутри правительства, прежде всего представители социального блока. Причина — наша критическая позиция по отношению к пенсионной реформе. Но одновременно мы весьма востребованы в других областях. Например, органы власти и инфраструктурные компании активно используют наши новые разработки в сфере транспортной политики.

— Проще говоря — кто-то во власти против вас, а кто-то — за?

— По сути, да. В результате мы получаем подвешенную ситуацию, серьезно затрудняющую нормальную работу. На сегодняшний день у ЦСР нет ни президента, ни председателя совета фонда, совет тоже фактически не работает. Остается лишь один человек, обладающий правом подписи, — исполнительный директор. Если он уйдет на больничный, хозяйственная деятельность ЦСР будет парализована. Я и вся наша команда, безусловно, хотим продолжить работу в ЦСР. Но мы готовы к тому, чтобы отделить бренд нашей команды от бренда организации. Это, конечно, будет грустным событием, но технически никаких проблем не составит. Наша репутация позволяет продолжить работу в другом организационном формате.

— То есть вашим планом «Б» является нечто подобное тому, что сделала старая команда ВЦИОМ, — создание новой, независимой социологической организации под брендом Левада-Центра?

— В принципе да. Но в нашем случае даже не придется ничего создавать. ЦСР тесно связан с рядом других организаций, имеющих свою историю успеха. Достаточно будет просто перенести центр экспертной работы в любую из них.

— А почему, собственно, ваша критика пенсионной реформы вызвала такое раздражение в правительстве? Обычная ведь история: эксперты критикуют — караван идет.

— Да, мы не смогли предотвратить принятие решений по проведению пенсионной реформы. Но караван идет уже далеко не так бодро, как прежде. Результатом проведенной нами — в тесном взаимодействии с другими экспертами и общественными деятелями — масштабной разъяснительной работы явился настоящий перелом в общественном сознании. В экспертном сообществе практически не осталось людей, которые поддерживали бы реформу. Она объединила даже, казалось бы, непримиримых оппонентов — противников и сторонников накопительной системы, еще год назад остро дебатировавших между собой. Сегодня и те, и другие сходятся во мнении, что предлагаемые правительством новации непродуманны и нецелесообразны.

— Но население эти экспертные дискуссии пока, согласитесь, мало волнуют.

— Это верно лишь отчасти. Да, как показывает проведенное нами в декабре социологическое исследование, население до сих пор не имеет представления о том, что происходит в пенсионной сфере. Даже в Москве большинство респондентов не сознает разницы между накопительными и распределительными пенсиями. И уж тем более не понимает смысла перехода на пенсионные баллы. Но это не означает, что они равнодушны к этой теме. Мы столкнулись с категорическим неприятием нововведений. В общем, «не читал, но осуждаю».

— Каким вам видится начинающийся год? В экспертных кругах сегодня популярен шуточный, но достаточно пессимистичный сценарий: 2014-й будет хуже, чем 2013-й, но зато лучше, чем 2015-й. Согласны с такой оценкой?

— По моим ощущениям, с точки зрения восприятия общественно-политических настроений в стране большинство наших коллег-экспертов, социологов и политологов, мыслят трендовыми категориями. Они исходят из того, что изменения, связанные с ростом недовольства властью, происходят очень постепенно, шаг за шагом. В долгосрочной перспективе эти тренды обещают мало хорошего для политического статус-кво, но в ближайшем будущем на ситуацию принципиально не повлияют — ни в плане протестной активности, ни в плане восприятия политиков и политических партий. У нас же после пилотного декабрьского социологического исследования, проведенного в форме фокус-групп, создалось совсем иное впечатление. Интенсивность новых, ранее не звучавших суждений сигнализирует о возможном переломе нынешнего тренда. Похоже, период послевыборного электорального равновесия подходит к концу. Это очень напоминает события конца 2010-го — начала 2011 года: тогда мы тоже выявили совершенно новый дискурс, не просматривавшийся ранее нашей социологией. Этим, собственно, и хороши фокус-группы: они способны выявить изменения в настроениях общества задолго до того, как они выразятся в «классических», количественных опросах.

— В чем именно состоит выявленный вами перелом?

— Пока речь идет лишь о гипотезе. Гипотеза же состоит в том, что процесс эрозии политической поддержки власти со стороны населения, приостановившийся в последние полтора года, в скором времени может возобновиться. Причем скорость изменений общественных настроений очень велика. Еще восемь месяцев назад, в мае 2013 года, когда нами была проведена предыдущая серия фокус-групп, мы не видели даже намеков на те взгляды, которые зафиксировали в декабре. Налицо, например, связь между уровнем удовлетворенности экономической ситуацией и отношением к политическому статус-кво, которой не было в недалеком прошлом. Собственно, именно торможение экономики и стало, по моим ощущениям, главной причиной возможного перелома настроений.

— Каковы, кстати, виды на экономический урожай в этом году?

— Здесь мы тоже находимся на переломном этапе развития. Судя по всему, недолго осталось ждать момента, когда американская Федеральная резервная система приступит к сворачиванию политики дешевых денег, эмиссионного стимулирования экономики. Как только это случится, в США начнется рост процентных ставок. Как следствие капиталы станут покидать развивающиеся рынки, в том числе и Россию, и перемещаться в Соединенные Штаты и другие развитые страны. Рассчитывать на серьезный экономический рост в этих условиях не приходится. Напротив, возникает риск ухудшения ситуации. Но даже если она останется более или менее стабильной, это отнюдь не означает, что число недовольных своим материальным положением перестанет расти. Ведь в данном случае мы имеем дело не с абсолютными, а с относительными оценками. По меркам конца 1990-х даже наиболее проблемные регионы являются сегодня фантастически благополучными. Но люди соизмеряют уровень своего достатка не с тем, что было 15 лет назад, а с тем, как живут сегодня наиболее благополучные слои общества.

— Во что в итоге это может вылиться? Во что-то подобное тому, что случилось в конце 2011 года? Или же политический протест получит иные, более радикальные формы?

— То, с чем мы можем столкнуться, — это другая социальная среда, новая политическая реальность, по многим признакам отличная от того, что мы наблюдали в 2011 году. Перелом происходит в других географических и социальных плоскостях и может привести к иным политическим последствиям. Пока мы не беремся их оценивать. Для далеко идущих выводов, подобных тому прогнозу среднесрочных политических трендов, который мы сделали в начале 2011 года, нужно собрать дополнительный материал. Мы будем, видимо, проводить и новые фокус-группы, и количественные социологические исследования. Будем сверять наши результаты с данными других социологических центров. Хотя кое-какие пересечения уже имеются. К примеру, по данным фонда «Общественное мнение», если в сентябре лишь 37 процентов респондентов негативно оценивали деятельность российских властей, то в декабре — как раз в то время, когда мы проводили новые фокус-группы, — их доля внезапно увеличилась до 49 процентов. То есть дыма без огня, похоже, все-таки не было.

— Что именно представляет собой эта рождающаяся на наших глазах «новая социальная среда»?

— Это многомерный процесс, который, на мой взгляд, неправильно было бы объяснять в привычных, стандартных политических категориях. Рост модернизированности, усиление спроса на политическую демократию будут сочетаться с рецидивами более традиционного сознания, в том числе с обострением межэтнической напряженности. Некоторые ответы респондентов в российской глубинке потрясли нас до глубины души. Они свидетельствуют о ломке многих стереотипов — например, в отношении частной собственности. Но не буду забегать вперед. Повторяю: исследование еще не закончено. Мы должны получить более точное представление о ситуации, прежде чем подготовим очередной политический доклад, предназначенный для публичного обсуждения. Он появится, по-видимому, весной.

— Но презентация получилась интригующей.

— Надеюсь, эта интрига не разочарует.

— Центральный вывод вашего прошлогоднего исследования — «центр тяжести в политической, экономической и этнически мотивированной активности» перемещается из Москвы и прочих мегаполисов в провинцию. Эта тенденция сохранилась?

— Не только сохранилась, но и получила новые подтверждения. Изменения в общественных настроениях отрицательно коррелируют с уровнем благополучия. Наименее значительны они, по нашим данным, в Москве, являющейся, как и прежде, одним из наиболее благополучных регионов. То есть столица становится своего рода якорем политического статус-кво.

— Власть этот тренд может, пожалуй, только приветствовать. Ведь с точки зрения сохранения политической стабильности главное — чтобы в столице все было спокойно.

— Ну, во-первых, и в столице не будет «все спокойно». Здесь сохраняются очаги политического протеста, который может быть достаточно массовым. А теперь представьте себе, что на это наложится усиление экономически мотивированного протеста за пределами Москвы. Плюс повсеместно усилившийся спрос на демократизацию, плюс нарастающие трения на этнической почве... До недавнего времени все эти очаги и формы протестной активности существовали изолированно друг от друга. Но сейчас повысилась вероятность того, что они в какой-то момент могут начать смыкаться и взаимно усиливаться.

— То есть гасить эти очаги по отдельности, противопоставляя «зажравшимся» московским креаклам патриотичный Нижний Тагил, станет уже невозможно?

— По крайней мере, это будет намного сложнее, чем два года тому назад.

— Как вы оцениваете в связи с этим нынешнюю стратегию власти? Насколько она отвечает складывающимся реалиям?

— Стратегия властей ориентирована на поддержание нового электорального равновесия. После выборов они попытались повысить политическую и социальную управляемость, и во многом это удалось. Но если предположение о смене тренда в массовом сознании верно, то этот курс вскоре утратит свою актуальность. Потребуется как минимум его тактическая адаптация к новым реалиям.

— В наиболее уязвимой позиции, наверное, находится правительство?

— Смена премьера — традиционный для российской власти способ переключения ответственности. Возможность использования президентом этой опции обсуждалась экспертами даже в условиях инерционного сценария, который и нам несколько месяцев тому назад казался весьма вероятным. Если же развитие пойдет в сторону эрозии электорального равновесия, кадровые перестановки станут практически неизбежны.

— А какой будет судьба «оттепели», отмеченной во второй половине прошлого года?

— Основным мотивирующим фактором для нее был внешний — предстоящие Олимпийские игры, а также председательство России в «большой двадцатке» и «большой восьмерке». Не исключено, что перелом общественно-политических настроений подтолкнет к дополнительному откручиванию гаек — уже под влиянием внутренних причин. Впрочем, прогнозы по этому поводу пока еще строить рано.

Андрей Камакин

Россия > Внешэкономсвязи, политика > itogi.ru, 27 января 2014 > № 992031 Михаил Дмитриев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 26 ноября 2013 > № 950752 Михаил Дмитриев

ЛОГИКА ВОЙНЫ: КАК ГРАЖДАН ЛИШИЛИ ПРЕДСКАЗУЕМОЙ ПЕНСИИ

Михаил Дмитриев президент Фонда Центр стратегических разработок;

Каждым шагом в пенсионной реформе российские власти разрушают смысл предыдущих

В России формируется уже четвертая пенсионная система за 30 лет. Пенсионеры, которые в ближайшие годы будут уходить с работы, получат пенсию, рассчитанную исходя из прав, частично сформированных еще во времена СССР, затем приобретенных в условиях пенсионной системы 1990-х годов, а потом в формате реформы 2002 года. Теперь новая реформа. Граждан ставят в ситуацию неопределенности. Калькулятор Пенсионного фонда не поможет рассчитать свою пенсию, он основан на параметрах, имеющих мало общего с последними разработками правительства.

Нормальному человеку потребуется много времени, чтобы понять, почему на пенсионном счете вместо рублей появились пенсионные коэффициенты.

Система устроена так, что пенсионные взносы в рублях обмениваются на коэффициенты по более высокому курсу. Потом Пенсионный фонд при назначении пенсии выкупает у него коэффициенты уже по другому, пониженному курсу, который зависит от размера трансферта из федерального бюджета, и предсказать его на долгую перспективу почти невозможно.

К новому варианту реформы привели возражения Минфина против весенних предложений социального блока правительства, которые могли вызвать неуправляемый рост обязательств бюджета. Пришлось вырабатывать вариант, который мог быть реализован и устроил бы экономические ведомства. После большого числа поэтапных изменений появилось то, что было внесено в Думу. Я бы сказал, что сработал эффект incremental changes - небольших изменений по отдельным вопросам, которые накапливаются незаметно, но полностью меняют результат. Снять опасения Минфина чиновники Минтруда смогли, но при этом создали ситуацию содержательного хаоса.

Предсказуемость очень важна для пенсионной системы.

Например, одна из основных задач новой формулы расчета пенсий - создание стимулов для граждан работать после достижения пенсионного возраста. Если проработать дополнительно 10 лет, можно получить пенсию в два с лишним раза выше, чем при выходе в срок. Но кто же согласится ждать, когда правила меняются до неузнаваемости каждые 10 лет?

Дополнительный удар по доверию - судьба пенсионных накоплений. По своему экономическому смыслу они были ближе всего к живым деньгам, их даже можно было передавать по наследству. И вот теперь отчисления в НПФ заморожены. Причем основания для этого решения чиновники называют самые разные. Если правительство не доверяет НПФ и поэтому хочет сначала закончить процесс их акционирования, то тогда непонятно, почему накопления за прошлые годы - гораздо большие суммы - остаются в фондах. Один мой друг сравнил поведение правительства с военными действиями. Когда враг хочет войти в город, для подготовки к осаде легко можно вырубить городской сад. Но сейчас нет войны или кризиса.

Между тем проблему можно было бы решить с минимальными потерями доверия граждан.

Если надо использовать для балансировки бюджета пенсионные накопления 2013-2014 годов, то государство могло бы выпустить облигации и разместить их по закрытой подписке среди НПФ. Украсть эти ценные бумаги было бы невозможно, поскольку они подпадают под очень жесткий контроль спецдепозитария. Но при этом права граждан получили бы прозрачное оформление, поскольку у НПФ появилась бы возможность отразить на счетах граждан уплаченные за них взносы. Сейчас этого не происходит, и возникает правовая коллизия, поскольку у каждого застрахованного заключен с фондом гражданско-правовой договор, повторяющий нормы закона. Поправки в закон не означают автоматического пересмотра договора. Если же он не изменен, то оказывается неисполненным. Накопительные взносы за работника работодателем были уплачены, но на счет будущего пенсионера в НПФ не поступили. Создается впечатление, что никто даже не подумал об этой проблеме.

Сейчас в экспертном сообществе уникальная ситуация: по сути, не осталось ни одного эксперта по пенсионной тематике, который был бы согласен с правительственным вариантом. Мне кажется, в правительстве и в администрации президента начинают понимать, что есть риск совершить ошибку, которая будет иметь серьезные социальные последствия.

Скорее всего, из-за непродуманной пенсионной реформы не случится протестов, как после монетизации льгот. Но часть политического ресурса будет израсходована напрасно - на неоправданно конфликтную реформу, основные цели которой могли быть достигнуты путем мягкой перенастройки системы. На мой взгляд, для властей это слишком расточительное поведение. Впереди серьезные экономические проблемы, которые и без того усилят напряжение в обществе

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 26 ноября 2013 > № 950752 Михаил Дмитриев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 27 декабря 2012 > № 920611 Михаил Дмитриев

«Нас стали называть людьми, которые предсказали кризис»

Михаил Дмитриев, президент Центра стратегических разработок, о том, стоит ли ждать в России революцию

В марте 2011 года президент Центра стратегических разработок экономист Михаил Дмитриев опубликовал доклад «Политический кризис в России и возможные механизмы его развития». В исследовании аналитик предсказал то, что случилось в России через девять месяцев: массовые митинги и протесты по итогам выборов в Государственную думу. Доклад был первым опытом ЦСР по политическому прогнозированию и одним из самых успешных в России за последние годы. Следом ЦСР выпустил еще три политических исследования. В последнем прогнозе Михаила Дмитриева говорится о революции.

— Если сравнивать экономические и политические процессы, какие проще предсказать?

— И в России, и в мире многие экономические процессы на недолгих интервалах вполне предсказуемы. Например, рост промышленной продукции или динамика инфляции, валовой внутренний продукт или численность занятых в России. Стандартные экономические модели позволяют делать прогнозы с точностью чуть ли не 95%. А прогнозы выпуска по отдельным отраслям или численности безработных, как это ни странно, делать намного труднее. Бесполезно предсказывать даже на недлинных интервалах показатели цен на нефть и некоторые металлы, например никель. Лучше не пытаться их предсказать, а использовать предположительные вариации этих показателей и на их основе формировать альтернативные сценарии развития страны.

Каждый наш политический доклад содержал прогнозы, сбывшиеся по факту

Если в экономике еще возможно прогнозировать некоторые показатели, опираясь в основном на количественные математические методы, то в политике такой формальный прогноз практически невозможен. И хорошее предсказание сильно замешено на политической интуиции, опыте и чутье. В этом плане наши недавние опыты прогнозирования политических событий стали из ряда вон выходящим явлением. Мы попытались использовать более точные, эмпирически обоснованные методы анализа, прежде всего качественную социологию. Фокус-группы и глубинные интервью позволяют просигналить об изменениях в обществе за 6–9 месяцев. Уже несколько раз мы верно предугадывали тенденции на протяжении последних двух лет. Каждый наш политический доклад содержал прогнозы, сбывшиеся по факту. Некоторые из них были совершенно удивительны для большинства политических аналитиков. В нашем первом политическом докладе, который был опубликован в марте 2011 года, мы предсказали массовые беспорядки, начало устойчивого падения доверия к власти и даже сроки наступления некоторых событий. Все это состоялось. В феврале 2011 года, когда мы писали доклад, эксперты были уверены, что революционный сценарий практически невозможен. А мы говорили, что он наиболее вероятен, и подробно описали его в деталях. Тогда экспертное сообщество крутило пальцем у виска. Доклад рассматривался как попытка выдать желаемое за действительное. Но получилось так, что наши методы — использование социологических фактов с точки зрения прогнозирования — сработали и в дальнейшем нас не подводили. Наши прогнозы оправдывались.

— Тогда, в феврале, перед публикацией первого доклада, вы до конца верили в этот сценарий?

— В таких случаях, конечно, вероятность ошибки велика. Мы понимали, что идем на огромный риск. Если бы этот прогноз не оправдался, то была бы высока вероятность того, что наш центр не смог бы продолжить свое существование.

— Какие еще ваши прогнозы сбывались?

— Прогноз, связанный с началом глобального финансово-экономического кризиса и его воздействием на российскую экономику. В 2005–2007 годах эксперты не очень интересовались такого рода прогнозами — понять, что будет, если вдруг обвалятся цены на нефть, и как это отразится на России. Нам важно было, насколько велика будет угроза для экономики, не обернется ли это чем-то вроде дефолта 1998 года, из которого мы выбирались очень болезненно. И тогда мы разработали две серии сценарных прогнозов (сценарных, потому что главный параметр, который мы не могли предсказать, — это цена на нефть). Последний прогноз был опубликован за полгода до кризиса. И когда он начался, многие прогнозные параметры оказались очень близки к реальному развитию событий. Нас после этого стали величать людьми, которые смогли предсказать кризис. На самом деле мы не кризис предсказали, а то, как он будет развиваться в России, если цены на нефть упадут. Наше стресс-тестирование экономики оказалось весьма точным и помогло политикам вырабатывать антикризисные меры.

Михаил Дмитриев: «Сами протесты хоть и затухли и участие в них не вызывает большого интереса у россиян, но при этом сама протестная форма влияния на политику приобрела легитимность, которой она не имела в нашем обществе со времен перестройки»

© РИА Новости. Александр Уткин

— Сколько времени и денег уходит на подготовку ваших политических докладов?

— Максимум два месяца. А обычно в течение полутора. Но и прогнозы являются не долгосрочными. Как правило, на 6–9 месяцев, максимум на год. В политике уже такой срок на переломе трендов, когда неопределенность возрастает, является очень немалым. Бюджет нашего осеннего исследования, где говорилось о революции, был совсем небольшим для социологических исследований, что-то вроде 2,5 млн руб. Первые два доклада мы финансировали за счет нашей организации. А вот под третий и четвертый мы уже получили поддержку при содействии Комитета гражданских инициатив.

Демократизация продолжится. Большинство стран мира, даже в Африке, к 2030 году выйдут из зоны недемократических режимов

— Как далеко вы позволяете себе заглянуть в будущее, когда прогнозируете экономические процессы?

— В отличие от политики здесь для нас типична подготовка долгосрочных сценарных прогнозов. В 2005 году мы делали долгосрочные прогнозы всех стран мира до 2030 года. Для каждой страны была сделана индивидуальная модель так называемого эндогенного роста — модель, которая связывает факторы производства — труд и капитал — с инновациями. Она определяет для каждой страны долгосрочные трендовые темпы экономического роста, позволяющие примерно прикидывать, где эта страна по своему развитию может оказаться через 10, 20 и 30 лет. В прогнозах мы проследили статистические связи между подушевыми доходами населения и примерно сотней различных показателей — от экологии до уровня коррупции. Получили очень интересные результаты. Некоторые из них сработали уже сейчас. Причем неожиданно для нас. Год назад я поднял данные этого прогноза на 2010 год и с удивлением обнаружил, что согласно нашим прогнозам должна была практически исчезнуть группа стран с наиболее жесткими авторитарными режимами. Хотя в 2005 году таких стран было много. И должно было это произойти в связи с ожидаемыми темпами экономического роста в малоразвитых регионах. Я понял, что в этой зависимости была немалая правда жизни, потому что в начале 2011 года началась «арабская весна» и авторитарные режимы на Ближнем Востоке зашатались. Причем до начала этих событий многие из стран региона прошли через период наиболее быстрого и успешного экономического роста за свою историю, в частности Тунис и Египет.

— Что в 2030-м произойдет?

— Демократизация продолжится. Большинство стран мира, даже в Африке, к 2030 году выйдут из зоны недемократических режимов.

— А Иран и Северная Корея?

— Еще в начале 2000-х был опубликован хороший прогноз Роналда Инглехарта, социолога, чьи прогнозы уже несколько раз сбывались, о том, что Иран и Китай — это кандидаты на демократизацию уже в течение ближайших одного-двух десятилетий. Ну и в строгом смысле слова Иран уже не является тоталитарной системой, потому что там возможна даже смена президента страны и обновление парламента на открытых и достаточно конкурентных выборах. Что касается Северной Кореи, она пока находится в диапазоне очень экономически неразвитых стран. И там такой тоталитарный режим до сих пор возможен по экономическим причинам. Экономика этой страны, как и Кубы, почти не развивалась на протяжении последних 30 лет. Либо этот режим станет настолько экзотичным, что не сможет существовать в современной международной системе, либо экономический рост будет происходить даже в неблагоприятных условиях и приведет к окончательному размыванию режима.

Падение доверия к власти приобрело устойчивый характер и оно вряд ли завершится без серьезных, давно назревших изменений в политической системе

— Вернемся к России. Какое среднесрочное будущее вы видите?

— Наше представление сейчас о некоторых политических тенденциях заключается в том, что падение доверия к власти приобрело устойчивый характер и оно вряд ли завершится без серьезных, давно назревших и в общем-то прогрессивных изменений в политической системе. И если власти будут этому сопротивляться, то политический кризис просто продолжится до тех пор, пока общество не найдет решение этой проблемы.

— Какое это решение?

— Модернизация политической системы. Она должны стать более открытой, более демократичной, более подконтрольной обществу. Мы пришли к выводу, что сами протесты хоть и затухли и участие в них не вызывает большого интереса у россиян, но при этом сама протестная форма влияния на политику приобрела легитимность, которой она не имела в нашем обществе со времен перестройки. Сейчас примерно две трети россиян считают, что протесты — это оправданный, абсолютно необходимый и очень важный способ выражения своих политических мнений. И полагают, что при определенных обстоятельствах они могли бы позитивно отнестись к этим протестам. Они стали более легитимной формой политической активности, чем выборы. И это очень серьезная подвижка, которая произошла буквально в последние несколько месяцев и способна в будущем оказать очень серьезное влияние на политическую систему.

— То есть революция — это нормальное явление в глазах россиян?

— Да. Нас поразило то, что люди процесс изменения власти через протест сами называли словом «революция». И впервые за всю историю наших исследований такой разговор в каждой фокус-группе возникал спонтанно. Люди очень спокойно, рационально, без испуга, без особых эмоций обсуждали этот вариант, как некий ответ на то, что власть не готова изменяться сама и выборы не способны поменять власть. Это не значит, что людям революция нравится. Но то, что люди стали относиться к этому исходу событий серьезно и даже спокойно, — это социологический факт.

— Вы можете спрогнозировать революцию?

— Нет, мы пока не можем спрогнозировать момент наступления следующей волны публичных протестов и конфликтов. Но мы знаем, что сейчас в новых условиях их наступление стало гораздо более вероятным, чем это было несколько лет назад.

Факты о Михаиле Дмитриеве

1. Окончил Ленинградский финансово-экономический институт имени Вознесенского (СПбГУЭФ) по специальности «экономическая кибернетика».

2. В 2000–2004 годах был первым заместителем министра экономического развития и торговли Германа Грефа.

3. С 2005 года возглавляет Центр стратегических разработок, который занимается аналитикой в области экономики и финансов, а также разрабатывает социально-экономические стратегии для правительства и бизнеса.

4. Предсказал массовые митинги и протесты за девять месяцев до выборов в Госдуму в 2011 году. Увлекается советским андеграундным искусством и собирает фигурки бегемотов.

Анастасия Петрова

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 27 декабря 2012 > № 920611 Михаил Дмитриев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 14 марта 2012 > № 512892 Михаил Дмитриев

Президент Центра стратегических разработок Михаил Дмитриев, опубликовавший в 2011 году в соавторстве с Сергеем Белановским нашумевший доклад об угрозе политического кризиса в РФ, многие прогнозы из которого уже оправдались, в интервью РИА Новости оценил нынешние риски и вызовы для страны и ее властей. Эксперт предрекает серьезные проблемы правящей "Единой России", говорит о будущем протестного движения и новых лицах в политике. Все эти прогнозы ЦСР по завершении масштабных исследований планирует вскоре подробно представить в новом докладе, который обещает стать не менее интересным, чем прошлый документ.

В предыдущем докладе ЦСР говорилось о падении рейтинга действующей власти и, как следствие, росте протестных настроений в Москве и других крупных городах. Авторы предупреждали, что после парламентских и президентских выборов, на которых, соответственно, победу одержат "Единая Россия" и кандидат от правящего тандема, возникнет опасность их делегитимизации и предлагали свои варианты политических преобразований. После декабрьских выборов в Госдуму оппозиция заявила о массовых нарушениях. Митинги протеста прошли в различных регионах страны, самые массовые - в Москве, где на улицы вышли десятки тысяч несогласных с победой правящей партии.

- Михаил Эгонович, вы сами ожидали, что ваш прогноз будет сбываться с такой точностью?

С такой точностью - нет, потому что это, в принципе, редко для жанра политического прогнозирования. Такого рода точность краткосрочного прогноза вообще редкость в мировой практике. И не случайно это вызвало огромный интерес у международных наблюдателей, потому что, в принципе, политические предсказания очень сильно отличаются от астрономической науки. Здесь степень корректности оказалась необычной, почти исключительной, и мы пока сами не до конца понимаем, насколько это связано с нашей методологией - качественного анализа в фокус-группах, а насколько это, допустим, удача и интуиция.

- Вы планируете какой-то второй, дополнительный доклад подготовить сейчас по сценариям, которые будут развиваться дальше в нашей стране?

- Да. Мы начинаем новое качественное социологическое исследование на этой неделе. Оно продлится примерно три-четыре недели, и после этого мы подготовим и представим вниманию общественности новый доклад о политических тенденциях. Судя по предварительным данным и сигналам, которые мы получаем от социологов, наши новые результаты могут быть не менее удивительными, чем предыдущие доклады, потому что политические настроения населения России сильно меняются.

На этот раз мы проводим наиболее масштабное из всех качественных социологических исследований, которые когда-либо проводили. Я думаю, что мы получим очень богатый материал, который позволит сделать дополнительные прогнозы.

- Это будет краткосрочная, среднесрочная перспектива?

- Пока мы можем уверенно делать прогнозы всего лишь на несколько месяцев - всего лишь на шесть-девять месяцев. Таковы особенности качественных социологических исследований. Они немного забегают вперед по отношению к стандартным методам социологического анализа, но это опережение не является безграничным. Оно и в самом деле действует на горизонте 6-9 месяцев. Именно в этой перспективе наш прогноз и оказался точен в предыдущий раз. Поэтому мы не рассчитываем делать этими методами долгосрочные политические прогнозы. Но с учетом динамизма нынешней ситуации и того факта, что мы переживаем драматический слом политических тенденций, даже прогноз на 9 месяцев может оказаться чрезвычайно полезным всем участникам политического процесса.

- Как вы считаете, власть прислушивается к вашим прогнозам?

- Да. Она прислушивалась еще до того, как эти прогнозы воспринимались как нечто серьезное и реалистичное, потому что когда мы выпустили год назад первый прогноз, знали, что официальные социологические центры восприняли его чем-то вроде непрофессиональной шутки. Но даже тогда власть отнеслась к этому серьезно, как к некоему сигналу изменения настроения в экспертных кругах. После того, как эти прогнозы стали с высокой достоверностью сбываться, конечно, отношение к нам изменилось. В частности, симптоматичным является то, что мы никогда не рассматривались как центр политического анализа, но теперь меня лично приглашают на большинство официальных встреч властей с политологами. То есть нас теперь рассматривают как экспертов в сфере политического анализа.

- Вы прогнозировали, что спад политического кризиса может быть только в 2015 году. Однако сейчас налицо снижение протестной активности. Вы сегодня согласны с теми прогнозами, которые делали в своем докладе?

- Маловероятно, что политический кризис завершится в связи с тем, что несколько снизилась протестная активность в крупных городах. Наша гипотеза, которую мы сейчас планируем проверить на новых раундах качественных социологических исследований, состоит в том, что некое снижение протестной активности в городах маскирует гораздо более серьезные для властей изменения в политических настроениях, которые состоят в том, что массовое недовольство существующим положением дел в стране в последние месяцы распространилось далеко за пределы населения крупных городов, которое инициировало протестное недовольство. Сейчас это недовольство характерно уже для населения малых и средних городов, сельской местности и населения промышленных центров.

Если эти предположения подтвердятся, проблемы российских властей в ближайшие месяцы будут гораздо более серьезными, чем просто митинги на Болотной.

Дело в том, что пока экономическая ситуация в стране достаточно устойчива. Ухудшение выражается только в том, что по сравнению с докризисным периодом существенно замедлились темпы роста доходов населения. Но в целом, конечно, сейчас темпы роста очень высоки, даже если сравнивать Россию с другими странами развивающихся рынков. И главная проблема в том, что это экономическое положение неустойчиво, а основные риски связаны с возможностью возобновления экономического кризиса в случае падения цен на нефть. В любом случае цены на нефть явно не могут расти бесконечно, они уже находятся в точке, которая близка к их предельному уровню, и дальнейшие их изменения могут быть связаны, в лучшем случае, со стагнацией, в худшем - со значительным снижением. И это как раз главный риск и для российской экономики.

В любом случае рост недовольства населения за пределами крупных городов едва ли связан только с экономическими причинами. По нашим предварительным ощущениям, это связано в целом с разочарованием в отношении способности российской власти обеспечивать решение большого числа текущих, повседневных проблем российских граждан. В некотором смысле - это даже деполитизированное недовольство. Оно не распространяется, допустим, на первое лицо, на президента Владимира Путина. Скорее, оно связано с тем, что людям просто не нравится, как работает и как устроена нынешняя власть.

- Как власть должна на это отреагировать? Достаточно ли будет того, что кабинет министров радикально обновится, как это обещает Дмитрий Медведев?

- Дело в том, что обновления первых лиц как раз не происходит. Происходит рокировка тандема, которая, как мы знаем, начиная с 2007 года, когда мы в первый раз изучали этот вопрос на фокус-группах, вызывает крайне негативную реакцию населения. Поэтому, собственно, назначение премьером Медведева не является позитивом для власти и, скорее, ограничивает ее потенциал сдерживания недовольства населения.

Что касается мер политики, то здесь проблема в том, что если гипотеза о росте недовольства населения за пределами крупных городов подтвердится, то российская власть вынуждена будет вести борьбу за выживание на двух фронтах. Первый - это население небольших городов и поселков, у них совсем не те запросы, что у жителей крупных городских центров. Для населения некрупных городов, в частности, очень важны государственные, социальные и иные бюджетные расходы, отвечающие запросам этих слоев. Фактически власть уже исчерпала возможности существенного увеличения бюджетных расходов, в том числе на социальные нужды. А между тем необходимость сдержать рост недовольства будет подталкивать власть и к дополнительным расходам. Это на самом деле довольно неприятная ситуация для нового правительства.

Что касается крупных городских центров, то здесь проблема в другом. Здесь у власти не менее сложная задача. Фактически спрос, который предъявляет городское население - это спрос на справедливую власть, основанную на законе и не дающую необоснованных преимуществ тем, кто близок власти и пользуется доступом к личным связям. Эта проблема для нынешней политической системы трудноразрешима. Поэтому снизить неудовлетворенность городского населения, например, последовательными мерами по созданию эффективной и независимой нейтральной судебной системы или действительно последовательному ограничению коррупции - задача в рамках нынешних правил игры практически неразрешимая.

- То есть вы считаете, что, в принципе, от появления новых лиц в правительстве ничего не поменяется в отношении общества к власти?

- Это пока предположение. В ближайшие четыре недели мы будем иметь гораздо более достоверные и определенные ответы на эти вопросы, и в зависимости от этих ответов, которые мы получим непосредственно от населения и крупных городов, и российской глубинки, мы сможем прогнозировать дальнейшее развитие ситуации.

- Как вы считаете, Медведев сможет пробыть премьером весь срок президентства Путина?

- Безусловно, фигурой премьера придется рано или поздно пожертвовать. Поскольку российская власть в ближайшие годы столкнется со многими рисками, в том числе возможностью начала нового экономического кризиса, вероятность пребывания Дмитрия Медведева на своем новом посту в течение всего президентского срока Путина является не очень высокой. Скорее всего, России все-таки придется проводить досрочные парламентские выборы, и это будет как раз моментом, когда существенная смена кабинета и председателя правительства станет наиболее вероятной.

- В какой перспективе, как вы считаете? Два года, четыре?

- Это зависит от того, как будут развиваться события и в плане изменения политических настроений населения, и в плане экономической ситуации в стране, но думаю, что срок примерно три года - это вполне вероятный горизонт для проведения досрочных парламентских выборов.

- Дмитрий Медведев уже заявил о том, что не исключает выдвижения своей кандидатуры на выборах президента в 2018 году. Что вы думаете по поводу перспектив его избираемости?

- Нынешние намерения Медведева слабо соотносятся с реальными настроениями в обществе. У нас нет никаких оснований считать, что отношение лично к Медведеву как политическому деятелю существенно изменилось в лучшую сторону за последний год. Что касается данных годичной давности, то тогда, действительно, социологические исследования заставили нас сделать вывод о практической неизбираемости Дмитрия Медведева в президенты на досрочных выборах. Судя по всему, рокировка тандема еще более ухудшила отношение к Медведеву осенью этого года, но более достоверные оценки мы сможем сделать после проведения нового раунда качественных социологических исследований.

- Как вы можете объяснить последние инициативы Дмитрия Медведева: предложения по политреформе, встречи с несистемной оппозицией, поручение силовикам изучить списки политзаключенных?

- Можно с уверенностью говорить, что эти действия властей являются ответом на нарастание протестных настроений в крупных городах. И в некотором смысле это и есть важнейшее завоевание городского протестного движения - то, что власти вынуждены были предпринять такие весьма далеко идущие инициативы. Безусловно, эти инициативы в целом являются конструктивными, к каким-то из этих законов можно предъявлять немало технических и практических претензий, но в целом - это движение в правильном направлении и его можно только приветствовать.

- В докладе вы пишете о том, что в 90-х годах в нашей стране исчез средний класс, а сейчас начинается его возрождение и для среднего класса нужна партия нового типа. На ваш взгляд, есть ли уже сейчас примерные очертания такой партии? Может быть, кого-то можно поставить в пример, кто в какой-то мере отвечал бы предъявляемым требованиям?

- Нет, и на самом деле в этом и состоит одна из причин текущего кризиса протестного движения. Потому что протестующие не готовы рассматривать себя как участников более организованной политической деятельности, например, в формате общероссийских политических партий или движений, они не готовы заниматься вопросами делегирования собственно своих представителей, отстаивающих их интересы, в федеральные законодательные органы, и пока максимум, на что можно подтолкнуть участников протестного движения, это сетевые форматы типа Лиги избирателей, которая, собственно, не занимается обеспечением организованного политического представительства среднего класса, а всего лишь следит за честностью выборов. Но какой смысл следить за честностью выборов, если нет возможности выдвинуть своих представителей на выборах? За кого тогда эти люди будут голосовать?

- Дмитрий Медведев предложил в конце прошлого года проект новой конфигурации правительства, который предусматривает, в том числе, образование т.н. открытого, большого правительства с привлечением многочисленных экспертов, представителей гражданского общества. На ваш взгляд, насколько эффективно может работать эта система и должны ли решения открытого правительства носить только рекомендательный характер?

- Пока трудно судить о том, насколько это сработает. Можно сказать одно: деятельность открытого правительства сегодня почти герметически изолирована от широкого протестного движения, которое, собственно, и является главным двигателем запроса на изменение в политической системе. И с этой точки зрения, пока такой смычки не произошло, открытое правительство как таковое не может рассматриваться как важный самостоятельный двигатель необходимых институциональных изменений в стране.

- Можно ли привести аналоги эффективной работы такой системы в странах Запада?

- В принципе, технологии краудсорсинга сейчас являются практически обязательными для всех органов исполнительной власти федерального правительства США. Так или иначе происходит диалог с населением, потребителями государственных услуг соответствующих органов - для этого активно используются сайты этих органов. Повышение таким образом открытости органов власти и усиление их обратной связи с гражданами, экспертами является одним из ключевых условий успешной работы правительства США. Так что, конечно, в этом плане подобные инициативы, безусловно, являются позитивными, но дело в том, что без развития подлинной политической конкуренции и демократизации политической системы они во многом будут носить имитационный характер.

- На ваш взгляд, могут ли в правительстве Дмитрия Медведева появиться принципиально новые политические фигуры, о которых мы сейчас просто не знаем, которые пока что не на слуху? И какие-то представители несистемной оппозиции?

- Это маловероятно, но я бы не стал строить предположений на этот счет.

- Какие главные вызовы и угрозы стоят перед Россией в ближайшие шесть лет?

- Это чрезмерно затяжной и неопределенный процесс политической трансформации, который будет служить постоянной угрозой политической стабильности. Это создает климат неопределенности для ведения бизнеса и будет снижать инвестиционную привлекательность страны.

И вторая существенная угроза заключается в том, что Россия может быть подвержена новой волне экономического кризиса, и этот кризис может оказаться не менее тяжелым испытанием для страны, чем кризис 2008-2009 годов.

Ситуация на мировых фондовых рынках в 2008 году >>

Социальные последствия экономического кризиса >>

- Как вы можете оценить тактику действий оппозиции, если иметь в виду митинговую активность в Москве? Каждый митинг собирает все меньшее число людей, свидетельствует ли это о некоей маргинализации протестного движения?

- Протестное движение в нынешнем формате себя, безусловно, исчерпало, потому что оно преследовало краткосрочные цели, связанные с проведением выборов. Для того чтобы продолжать оставаться фактором влияния, способствующим глубоким политическим, институциональным изменениям в стране, это движение должно себя переформатировать. Насколько это будет реально и достижимо, мы пока не знаем. Но очевидно необходимо выдвигать другие, более конструктивные и содержательные цели, связанные непосредственно с изменением институтов власти и государственного управления, например, с укреплением независимой судебной системы, изменением политических процедур, демократизацией власти на местном и региональном уровне. Существует огромная повестка, которую необходимо проводить. Но удастся ли этому движению переориентироваться на эти цели, мы пока не понимаем, поскольку главной проблемой на сегодня и препятствием является неготовность и нежелание участвовать в более-менее организованных системных формах политической деятельности.

- Как вы можете объяснить третье место на выборах Михаила Прохорова?

- Успех Михаила Прохорова - это не только результат протестности, но и результат того, что в России возник массовый слой людей, которые предъявляют спрос на более прорыночную и, скажем так, правую повестку экономических и политических изменений. Отчасти Прохоров проводил именно такую программу, и она очевидно вызывает достаточно широкую поддержку. Думаю, что если бы Прохоров занимал более последовательную позицию с самого начала, не маневрировал и не занимался левым популизмом, возможно, он получил бы даже больше голосов. В принципе, потенциал поддержки такой повестки существенно превышает 10% населения.

Выборы президента России. Онлайн-репортаж >>

- Может ли партия, которую планирует создать Прохоров, стать той самой партией среднего класса? Кто может стать лидером для людей, которые выходили на митинги?

- Что касается очевидных лидеров оппозиции, то их пока на практике нет. Во многом это связано с высокой степенью недоверия протестного движения к любым профессиональным лидерам и сетевой природой этого протестного движения. Оно не любит формального лидерства, не любит делегирования полномочий и формализации какой-либо политической активности, и с этим же связаны проблемы будущей партии Прохорова. Никто не знает, сможет ли в принципе протестная часть городского населения с доверием отнестись к любой организованной партийной работе. Пока отношение к партиям, по всем социологическим данным, в этой среде очень плохое, и удастся ли Прохорову переломить эти настроения и повести за собой этих людей на выборы, мы пока просто не знаем.

- Что-то изменится на политической арене после упрощения регистрации партий? Многие эксперты прогнозируют, что оппозиция не сможет консолидироваться и появится множество мелких партий.

- Конкуренция между партиями на правом фланге неизбежна. После принятия нового законодательства о политических партиях, скорее всего, будет подано несколько заявок на регистрацию, но очевидно, что большинство партий окажется маргинальными и периферийными и едва ли привлекут внимание значительной части избирателей.

Проблема в том, появится ли хотя бы одна партия, которая будет выделяться на этом фоне и пользоваться повышенным доверием? Этот вопрос остается открытым, и он во многом зависит от тактики различных оппозиционных групп, их способности наладить доверительный диалог с избирателями на этом фланге и той повестки, которую они будут выдвигать в ходе этого диалога.

- Какие вы видите перспективы у Алексея Навального? Стать лидером партии, стать лидером оппозиции, занять пост в государстве?

- Алексей Навальный на этом электоральном фланге пока единственный эффективный публичный политик, и в этом плане у него есть значительный потенциал для будущих успехов. Но это потенциал достаточно отдаленного будущего, и речь не идет о том, чтобы в ближайшие, допустим, полгода или год-два Навальный стал доминирующей привлекательной фигурой на этом фланге. Кроме того, у него могут появиться серьезные конкуренты. В этом плане его политическое будущее достаточно неопределенно, при всем том, что потенциал у него, безусловно, огромен.

- Что мешает ему стать человеком, который объединит оппозицию?

- Прежде всего, роль публичной политики в плане выдвижения национального лидера в России пока по-прежнему ограничена. И механизм выборов президента организован иначе. Роль публичных качеств политика в нем не является критической. Насколько это изменится к следующим президентским выборам, мы пока просто не знаем. А во-вторых, (препятствием) для Навального, как и для всех других лидеров на правом фланге, является очень серьезное недоверие людей к любым политическим лидерам и их организованным партиям.

- Хотелось бы вернуться к Путину. В обществе, несмотря на разговоры о нарушениях на выборах, все-таки сложился консенсус о том, что Путин был избран большинством народа. Как вы считаете, это дает ему право чувствовать себя легитимным лидером?

- Безусловно, ресурс легитимности у Путина сохраняется, и выборы, при всей спорности технологий их проведения, безусловно, об этом свидетельствуют. Но проблема для Путина в другом: насколько долго этот ресурс легитимности будет сохраняться на фоне растущего недовольства за пределами крупных городов? Ведь, по сути дела, президента-то выбрала российская глубинка. А проблема российской глубинки в том, что настроения там сейчас быстро меняются. Может случиться так, что уже через год-полтора от былой поддержки Путина среди этих слоев населения практически ничего не останется. Такое у нас было в 90-е годы. В 96 году Ельцин избрался, а к концу 90-х годов - особенно если в России случится кризис, это будет аналогично - у Ельцина рейтинг упал ниже 10%. Для Путина эти риски весьма реальны.

- Как вы считаете, какие шаги он должен совершить, чтобы этого не произошло?

- Думаю, что возможности всерьез повлиять на изменения общественных настроений ни у Путина, ни у Медведева нет. С точки зрения российской глубинки, необходимо продолжать политику наращивания бюджетных расходов, но для этого в российском бюджете уже нет ресурсов, и любое ухудшение экономической ситуации скорее, наоборот, приведет к сжатию и ограничению бюджетных расходов. Что касается населения крупных городов, где недовольство остается интенсивным и никуда не исчезнет, то здесь речь идет о глубокой трансформации всей системы российского государства на принципах усиления ее правового характера и политической конкуренции. На такие далеко идущие изменения ни Путину, ни Медведеву пойти, скорее всего, не удастся.

- Не удастся по личным причинам или просто потому, что не будет таких возможностей?

- Политическая база нынешней системы власти во многом зависит от узкой группы получателей ренты, тесно связанных с властью. Формирование в России правового государства и политической конкуренции фактически приводит к масштабному перераспределению ресурсов от этих групп в пользу других категорий населения. И насколько эти влиятельные группы, на которых базируется нынешняя система, будут готовы примириться с такого рода результатом, это большой вопрос. На самом деле, добровольно этого не произойдет.

- Пресс-секретарь премьера сказал, что у Путина есть представление, что делать, как делать и с кем делать во время этого шестилетнего срока. Как вы считаете, есть ли у власти четкий план действий?

- Если мы под планом действий понимаем какую-либо последовательную стратегию по комплексным, системным изменениям в стране, эти изменения действительно назрели. Они необходимы для того, чтобы Россия дальше шла по пути превращения в современную богатую и развитую страну, но потенциала для проведения этих изменений комплексно и масштабно у нынешней власти нет. Эти изменения, в том числе, предполагают и проведение не очень популярных реформ, например, в пенсионной системе - повышение пенсионного возраста. Они предполагают очень сложные изменения, которые сами по себе весьма рискованны и неизбежно будут сопровождаться ошибками и неудачами. Такие ошибки и неудачи при нынешнем состоянии общественных настроений неизбежно превращают правительство в предмет критики. Что касается бюджетной политики, то здесь вообще необходимо ее ужесточение и ограничение бюджетных расходов, что тоже является мерой непопулярной. Так или иначе, везде, где речь идет о действительно масштабных, комплексных, последовательных изменениях, правительство связано по рукам и ногам. Поэтому, скорее всего, речь будет идти о непоследовательных полумерах. Во многом в интересах нынешней власти сделать как можно меньше, потому что, чтобы она ни делала, это создает дополнительные политические риски.

- То есть у нас продолжится ручное управление экономикой и политическими процессами?

- Я считаю это практически неизбежным при нынешней расстановке политических сил. Поля для маневра и проведения последовательных масштабных реформ у нынешней политической власти в России не существует.

- Какие задачи стоят перед "Единой Россией"?

- Исходя из того, что мы знаем о социальных изменениях в российском обществе, главная проблема "Единой России" состоит в том, что она в принципе базируется на устаревшей электоральной модели. ЕР формировалась и добилась наибольших политических успехов в период, когда российское общество было достаточно однородным и в стране существовал массовый центристский электорат, который и составлял основную политическую базу ЕР. Сейчас, в последние годы, российское население все более поляризуется на два лагеря с принципиально разными ценностями и запросами. С одной стороны, это левопопулистское традиционное большинство, часть из которого раньше голосовала за ЕР, но сейчас оно все больше склоняется к партиям левой оппозиции, в частности, "Справедливой России", коммунистам, а отчасти жириновцам. С другой - население крупных городов, средний класс, которое голосует за ту часть социальных и политических изменений, которые ЕР в принципе не может предоставить. Это правовое государство, конкурентная политическая система и ограничение влияния рентоориентированных группировок на политическую власть. А поскольку ЕР, по сути дела, является неотъемлемой частью этой системы влияния рентополучателей, она не может апеллировать к этой части населения. Таким образом, ЕР сейчас как бы стоит на двух расползающихся стульях, и расстояние между этими электоральными стульями все более растет. Рано или поздно ЕР окажется между стульев и лишится какой-либо массовой политической базы. Видимо, это наиболее серьезный риск для будущего ЕР.

- Как вы считаете, ей поможет ребрендинг?

- Ребрендинг этому не поможет, потому что ЕР нужно либо сдвигаться сильно влево, а это означает еще большую конфронтацию с городским населением сегодня, либо сдвигаться сильно вправо, и при этом порывать с интересами узких рентоориентированных группировок, которые обладают огромным контролем над нынешней властью. Ни то, ни другое для ЕР не является реалистичным решением.

- А что делать парламентской оппозиции? Нужно ли ей меняться?

- Левой системной оппозиции, безусловно, надо обновлять лидерство. Это необходимо, в первую очередь, коммунистической партии, руководство которой состарилось и неспособно выйти за рамки традиционного пожилого электората, хотя есть большой потенциал голосования за левые партии у более молодого населения вне крупных городов. Но это необходимо и другим партиям. В частности, такой вопрос, судя по всему, стоит и у "Справедливой России", потому что мы видим, что Миронов является далеко не самой сильной фигурой, которая, скорее, создает проблемы для партии и, если у эсеров есть много харизматичных политиков верхнего эшелона, то сам Сергей Миронов к их числу, безусловно, не относится.

- А как вы считаете, кто мог бы возглавить "Справедливую Россию"?

- Мне об этом трудно судить, но проблема обновления руководства, безусловно, там стоит.

- Если вернуться к "Единой России", есть ли шанс, что Медведев возглавит партию?

- "Единая Россия" сейчас является частью политической проблемы, а не частью политического решения. Для Медведева, который сам по себе является ослабленной политической фигурой, коалиция и прямая ассоциация с ЕР еще более усугубляет его и без того сложное политическое положение. Поэтому если Медведев и примет решение возглавить партию ЕР, то это решение будет нерациональным и крайне рискованным для него.

- Может ли в обозримом будущем кардинально измениться соотношение сил на левом фланге? Незыблемо ли лидерство КПРФ, или может появиться партия социал-демократического толка, которая перехватит на этом поле инициативу?

- Ситуация на левом фланге интересна тем, что там существует реальная, сильная конкуренция сложившихся, оформившихся политических партий. И это создает потенциал для очень интересного развития событий. Ну, например, омоложение руководства КПРФ может привести к довольно быстрой трансформации КПРФ в социал-демократическое движение, и для этого там есть немалые предпосылки. КПРФ и сейчас уже включает в свой состав немало бизнесменов, которые подумывают на эту тему. Что касается "Справедливой России", то эта партия чрезвычайно гибкая в идеологическом плане, она имеет очень сильный верхний эшелон политического актива, который обладает харизматическими качествами и эффективно участвует в выборах, и в этом плане СР имеет возможности очень гибкого позиционирования на левом фланге и эффективной конкуренции с КПРФ. Поэтому здесь мы можем следить за развитием событий. Я не исключаю, что на следующих парламентских выборах левые оппозиционные партии получат большинство голосов в Государственной Думе.

- Как вы можете объяснить феномен Владимира Жириновского? Почему у него традиционно такая относительно высокая поддержка в российском обществе?

- Я думаю, что это проблема общей серости фона российского политического лидерства. Жириновский конкурирует с политиками, которые уже давно находятся на политическом Олимпе. Это люди, давно не сменявшиеся и не испытывающие давления и конкуренции со стороны новых лидеров. Я думаю, было бы очень интересно посмотреть, как бы Жириновский чувствовал себя в ходе выборов, если бы его главным конкурентом был Дмитрий Рогозин, который, безусловно, является гораздо более эффективным и перспективным публичным политиком современного типа на этом фланге.

- Можно ли утверждать, что в России увеличивается разрыв в благосостоянии граждан, проживающих в провинции, сельских областях и в крупных городах, промышленных центрах?

- Катастрофического роста неравенства в стране не происходит. Некоторый рост неравенства наблюдается, но в целом эти показатели достаточно стабильные. Уровень неравенства в России действительно велик, он выше, чем в Западной Европе, но сопоставим с такой похожей на Россию, пространственно протяженной страной, как США. Поэтому с точки зрения нашего неравенства в этом нет ничего экстраординарного, что делало бы невозможным продолжение существования нашей страны.

- Есть ли вероятность, что Ходорковский все-таки будет помилован?

- Безусловно, вероятность помилования Ходорковского существует, но это будет, скорее всего, расцениваться как признак дальнейшего политического ослабления властей. И такой сигнал, возможно, Владимир Путин не хотел бы подавать российскому обществу.

- Как вы считаете, есть ли вероятность того, что Путин в 2018 году может пойти на второй президентский срок?

- При такой высокой неопределенности политических тенденций и настроений в стране говорить о 2018 годе сейчас бесперспективно. Наиболее вероятный сценарий пока состоит в том, что, собственно, уровень политического доверия к самому Владимиру Путину к тому времени существенно ослабеет, и он окажется в положении Бориса Ельцина конца 90-х годов, когда его главной проблемой будет стратегия выхода и поиск преемника.

- Не совершил ли он ошибку в 2008 году, заняв пост премьер-министра?

- История не знает сослагательных наклонений. Кто из нас в 2008 году мог предположить, что политическая обстановка в Москве в 2012 году будет такой, какая она есть сейчас? Этого не знал никто, и в свете этих знаний мы, конечно, можем рассуждать о том, что кто-то делал какие-то ошибки. Тогда эти действия и решения принимались в совершенно другой общественно-политической ситуации, когда никто не мог уверенно предсказывать, что политические настроения населения настолько глубоко изменятся.

- Телевидение стало фактором, который усугубил недоверие к власти. Создание общественного ТВ сможет решить эту проблему?

- Мне кажется, что даже в нынешнем своем состоянии центральные телеканалы так или иначе уже утратили свою роль жесткого идеологического фильтра. И через них даже в российскую глубинку уже проникают новые идеи, характерные для крупных городов, и в этом плане центральное телевидение уже является важным элементом распространения новых идей в обществе. Что касается того, что будет, если появится общественное телевидение, безусловно, это может ускорить распространение новых идей и запрос на изменения в российской периферии. Но дело в том, что российская глубинка уже сейчас не изолирована от этих тенденций. Например, существуют региональные телеканалы, которые имеют очень высокие рейтинги просмотра и формируют свой контент независимо от центральных телеканалов. В некоторых случаях эти телевизионные каналы гораздо более свободны, чем центральное ТВ, в том числе в освещении федеральной повестки.

Доступ в интернет сейчас уже не ограничен только крупными городами. И в целом около половины населения пользуется доступом в интернет, а те, кто такого доступа не имеют, имеют доступ к независимой прессе, которая во многом черпает контент из интернета. Поэтому, в принципе, критический взгляд на существующую ситуацию в стране уже имеет возможность достигнуть практически каждого человека в России, и в этом плане изменение политики центральных телеканалов уже не является решающим фактором.

- Что вы думаете о возвращении прямых выборов губернаторов?

- Если подтвердится наша гипотеза о быстром распространении недовольства в условиях сложившейся ситуации на периферию российского общества, в глубинку, в регионы, то выборы губернаторов приведут к кардинальной трансформации политической ситуации в стране. Это будет примерно так, как происходило с Михаилом Горбачевым в конце 80-х годов, когда выборы в республиканские парламенты дали гораздо большую легитимность местным республиканским лидерам и создали для них стимулы оппонировать ослабленной центральной власти. В России идущие на более открытые выборы губернаторы могут получить дополнительный потенциал легитимности. И они будут мотивированно оппонировать федеральным властям, потому что федеральные власти будут терять популярность, а недовольное население будет ждать от губернаторов протестных действий. И это будет иметь последствия в чем-то похожие на то, что происходило с Советским Союзом в конце 1980-х годов, то есть ослабление центральной власти в пользу тогда еще республиканских властей. Потом это перекинулось и на внутрироссийскую федеральную власть в начале 90-х годов...

Я думаю, что когда Москва в конце прошлого года предложила этот сценарий, она исходила из предположения о том, что глубинка по-прежнему лояльна Кремлю. Но этот сценарий, возможно, не реализуется. Но об этом мы сможем гораздо более достоверно судить после нашего исследования. Пока это только гипотеза.

- У вас такие неутешительные прогнозы. Получается, что бы власть ни сделала, все равно никаких вариантов нет?

- Да, для власти, конечно. Она находится в поле тенденции падения доверия, эта тенденция никуда не исчезла, она распространяется на новые группы населения, и в таких ситуациях свобода маневра у любой власти обычно сужается. Это проблема Горбачева конца 80-х, проблема Ельцина конца 90-х, и здесь российской власти не позавидуешь. Она вынуждена маневрировать в очень узком коридоре, и это коридор, не имеющий оптимальных решений.

- И еще при неблагоприятной экономической конъюнктуре...

При экономической конъюнктуре, которая может обернуться кризисом. Пока она благоприятна, но проблема в том, что все риски в сторону понижения, а не в сторону повышения.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 14 марта 2012 > № 512892 Михаил Дмитриев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 марта 2012 > № 513499 Михаил Дмитриев

Михаил Дмитриев: «Средний класс требует равных правил игры»

Борис Грозовский

Человек, предсказавший кризис, — о чувстве справедливости, городском протесте, политике Путина и переменах в Конституции

Беседой с руководителем Центра стратегических разработок Михаилом Дмитриевым мы начинаем серию разговоров, которые будут публиковаться в течение 2012 года. Это «разговоры о главном». Основная тема-2012 в России — это абсурдная стена непонимания между властью и городским сообществом, попытки переустроить общество и государство на новых основаниях. Руководитель Центра стратегических разработок Михаил Дмитриев — один из первых исследователей, кто угадал, почувствовал, что в Россию возвращается политика. Еще в сделанном в марте 2011 года докладе о политическом кризисе Михаил Дмитриев и Сергей Белановский описали растущее неприятие власти городским средним классом. Это чувство и вывело людей на площадь. Ноябрьский доклад ЦСР показывает, какие настроения среднего класса делают политическую трансформацию необратимой.

Население, готовое протестовать по любому поводу

— Вас можно назвать «пророком» нынешней русской революции. Диагноз, поставленный в прошлом марте и ноябре, сохраняет свою силу?

— В последнее время пришло понимание: в 2012 году быстрое изменение социально-политической обстановки может совпасть с новыми для российской экономики проблемами. До осени 2011-го состояние мировой экономики при всех сложностях на европейских рынках не внушало серьезных опасений. Благодаря высоким ценам на нефть в 2011 году российская экономика росла достаточно уверенно. Годовой темп роста превысил 4%. Если бы не отток капитала, мы вполне могли бы выйти на темпы роста, близкие к 6%. Стагнация инвестиций — это главная проблема, которая сейчас сдерживает рост. Наша экономика увеличилась более чем на 4% в отсутствие прироста инвестиций — только за счет текущего потребления, роста запасов и благоприятной внешнеэкономической конъюнктуры.

— Но инвестиции — это проблема инвестиционного климата и оценки инвесторами экономических и политических рисков.

— Да, разумеется. Прежде всего, это проблема инвестиционного климата. Но 2012 год российской экономике создает дополнительные риски. При неблагоприятных изменениях на глобальных рынках 2012 год может оказаться переломным — вместо инерционного продолжения нынешних темпов развития мы можем получить запуск еще одного кризисного цикла. В этом случае его начало наложится на продолжающийся политический кризис.

Этот сценарий пока представляется менее вероятным, чем сценарий продолжения инерционного экономического роста. Но если он все же будет реализован, то мы столкнемся с проблемами, которых страна не знала даже в 2008–2009 годах. Тогда тяжелый экономический кризис и спад начался в отсутствии предпосылок для политического кризиса. Был высок ресурс доверия к властям. У властей был карт-бланш на любые действия в борьбе с кризисом и гораздо большие, чем сейчас, бюджетные возможности для антикризисных мер.

А сейчас мы имеем ослабленную власть и население, готовое открыто протестовать по любому поводу. В том числе и по поводам, которые, строго говоря, не являются основаниями для протестов. А власти связаны по рукам и ногам в смысле возможных мер реагирования на кризис. Не только потому, что по сравнению с 2008 годом у страны меньше ресурсов и резервов. Но и потому, что власти стали настолько непопулярны, что любые решительные меры в экономической политике могут для них оказаться фатальными. Сейчас говорить о возможном экономическом кризисе в отрыве от политического уже невозможно.

— В марте 2011-го, когда вы предупреждали о нарастании неприятия власти, казалось, что это идеализация. Этого не ощущалось; казалось, что застой, начавшийся в середине 2000-х годов, будет продолжаться и далее. Но вы поняли, что это не так. Что позволило уловить смену настроений еще в начале 2011 года — работа с фокус-группами или что-то другое?

— Фокус-группы были критическим элементом этой работы. Если бы у нас не было материалов фокус-групп второй половины 2010-го и начала 2011 годов, мы бы не пошли на публикацию такого доклада. Они не оставили нам выбора. Мы увидели, что вероятность радикализации российского общества значительно выше 50%.

— Эти результаты сильно отличались от фокус-групп 2009 года?

— Фокус-группы показали резкий, абсолютно невиданный за последние 10 лет слом общественных настроений. В обычных соцопросах это еще не прослеживалось: рейтинги Путина и Медведева тогда устойчиво колебались вокруг некоего среднего тренда. А в фокус-группах мы увидели совершенно иное. И с учетом того, что они дают опережающие сигналы, мы были вынуждены предположить, что в рейтингах эта тенденция проявится несколькими месяцами позже. Мы опубликовали доклад в последний день марта, а через три недели пошла тенденция падения рейтингов. И она уже почти не прерывалась до конца года.

— И что же вы увидели в фокус-группах? Делегитимизацию власти, смену отношения к политическим лидерам? Что главное в этом сломе?

— Самое главное — утрата ожиданий, что ведущие политики и «Единая Россия» смогут обеспечить изменения к лучшему. Ожидания от властей перемен к лучшему устойчиво проявлялись в фокус-группах начиная с ранних 2000-х годов. Они могли усиливаться и ослабляться, но не исчезали. А на рубеже 2010–2011 годов они почти полностью исчезли. А еще летом 2010 года люди говорили: «Медведев — молодчина, тандем — прекрасно».

— Это в 2009 году?

— Даже в середине 2010-го. А на рубеже 2010–2011 как отрубило. Вдруг оказалось, что про Медведева никто не говорит позитивно. Для нас это был шок. Такого слома мы не наблюдали ни разу за последние 10 лет. Это заставило нас сделать вывод, что на данном этапе политического развития Медведев — уже не избираемый на пост президента политик.

Не исключено, что аналогичное ощущение повлияло и на рокировку тандема: руководство почувствовало смену настроений. В этом смысле рокировка выглядела логичной: двигать Медведева на второй президентский срок в такой ситуации было бессмысленно. Поэтому не совсем правильно обвинять Путина, что он провел рокировку, у него был ограниченный выбор. Хотя она была сделана настолько бесцеремонно, что сам факт демонстративного пренебрежения общественным мнением сыграл роковую роль.

— А что вы считаете причиной слома настроений? Это ведь должны быть некие события 2010 года…

— Этих причин мы не знаем до сих пор. Фокус-группы говорят только о переломе настроений, а его причины они не позволяют выявить.

— Ни возмутительной рокировки, ни выборов тогда не было…

— В 2006–2010 годах ЕБРР провел экономико-социологическое исследование в 34 странах Европы и бывшего СССР. Оно показало, что в 2010 году в странах, испытавших наиболее тяжелые последствия кризиса, население обратилось против системы, которая доминировала в каждой стране. В странах развитой демократии и рыночной экономики, в том числе в новых членах ЕС, дальше всего продвинувшихся по пути демократических и рыночных реформ, довольно заметно (иногда на 10–15 п. п.) упала доля населения, поддерживающая демократическую систему и рыночную экономику.

— …А в Таджикистане и Узбекистане резко вырос спрос на демократию.

— Совершенно верно. В этот тренд попала и Белоруссия. В результате в 2010 году в Белоруссии большая доля людей поддерживала демократию, чем в Эстонии. А рынок в Белоруссии поддерживал больше народу, чем в Великобритании, причем намного. В результате возросли риски единого политического пространства России, Белоруссии и Казахстана.

Интересно, что в 2010 году Россия полностью выпадала из обнаруженного ЕБРР тренда. Только в России и Сербии по состоянию на 2010 год практически не произошло изменений в отношении к рынку и демократии. Но по данным ФОМа, в последнее время в России обозначается резкий перелом. ФОМ спрашивает: какую систему вы считаете более справедливой — нынешнюю российскую или западную? И аналогичный вопрос о сравнении российской и советской систем. В октябре-ноябре число людей, считающих западную систему более справедливой, подскочило на 5 п. п., почти до 50%. Поддержка советской системы тоже несколько возросла, до более чем 50%.

Значит, у нас протестность усиливается на двух полюсах. И у городского, более реформаторски настроенного населения, и у традиционалистского, где растет поддержка коммунистов. Пенсионеры-мужчины оказались группой, где рейтинг «Единой России» падал в последние месяцы 2011 года быстрее, чем в любой другой группе в стране. Так что кризис все-таки догнал и Россию.

— Не преувеличиваете ли вы влияние кризиса, ведь серьезного падения доходов во время кризиса не было?

— В 2011 году замедлился рост реальных доходов населения. Мы видим реакцию населения. По настроениям пенсионеров есть хорошая социология Татьяны Малевой 2007 года. И есть индекс экономической уверенности Росстата, дифференцированный по возрастным группам. Эти данные показывают, что до кризиса пенсионеры были наиболее оптимистически настроенной группой населения, хотя коэффициент замещения [отношение пенсии к средней зарплате] был всего 25%, то есть экономически они были сильно ущемлены. А когда коэффициент замещения приблизился к 40%, они оказались наиболее пессимистически настроенной группой населения в стране.

В 2011 году, по данным Росстата, у пенсионеров преобладали негативные потребительские настроения. Это соответствует фактам: пенсии в начале 2011 года едва поспевали за ростом цен. Не исключено, что эти экономические ожидания транслировались в быстрое падение поддержки «Единой России» среди пенсионеров. Так что кризис все-таки нас догнал.

Средний класс и до этого говорил «Нам нужны равные правила игры», люди на периферии и раньше требовали справедливости — больших социальных трансфертов. Но в столь массовом порядке считать нынешнюю российскую систему менее справедливой, чем западная, — этого тогда еще мы не наблюдали.

— Но это все-таки идет скорее от верхушки городского класса, чем от широких масс…

— На периферии те же настроения, но по другим мотивам. Периферию начинает сильно раздражать демонстративное неприятие российской элитой принципов социальной солидарности. Очень сильно начинают злить все эти признаки расточительного демонстративного потребления на деньги, которые, как все понимают, в значительной мере заработаны незаконным путем. У простых людей доходы перестали расти, а элита демонстрирует безудержное потребление.

И реакция на мигалки имеет сходные причины — средний класс требует равных правил игры. Мигалки — вопиющий пример того, что в России нет единой для всех правовой системы. Есть одна система для простых граждан и особые правила для тех, кто приближен к власти.

Бытовые мотивы заставляют требовать правового государства

— Реакция на мигалки очень хорошо видна у вас на Якиманке [мимо офиса Дмитриева едут в Кремль автомобили с юга Москвы, часто перекрывают движение].

— Конечно. Когда возглавляет процессию «скорая», следом едет ГАИ, а за ними «кортеж», люди сигналят в переулках. Их требования понятны. Они не хотят, чтобы тот, кто близок к власти, мог нарушать закон как хочет, а тех, кто далеки от нее, можно было за далеко не самое тяжелое нарушение закона, а иногда и без него упечь за решетку. Одновременно с этим средний класс видит, что даже серьезные преступления — убийства, в том числе в ДТП, масштабное, вопиющее, на глазах у всех воровство — сходит «верхушке» с рук. Это, конечно, уже перестало восприниматься как норма.

Среднему классу в городах не нужны уравнительные пенсии — они зарабатывают гораздо больше, чем получают потом из Пенсионного фонда. К 2006 году доля социальных трансфертов в доходах москвичей упала до 6%. Трансферты нужны и значимы для российской глубинки, где с государством связано не меньше половины всех доходов. Так что экономически мотивация разная. Но и та и другая ведет к восприятию нынешней власти как несправедливой и нечестной.

Этого достаточно, чтобы полюса сомкнулись. Поэтому средний класс так легко голосует за коммунистов. Я и сам голосовал за коммунистов на парламентских выборах. Просто как за наиболее организованную часть системной оппозиции. Сейчас различия между правыми и левыми на фоне этой протестной активности стираются. Главное — восприятие власти как несправедливой и ее изменение.

— Непривычная для властей ситуация состоит в том, что расположение городского среднего класса невозможно купить за счет экономических подачек.

— Да, конечно, в этом-то и проблема для власти сегодня. Экономические подачки, наоборот, ухудшают ситуацию, поскольку за это приходится расплачиваться налоговым бременем, а это городскому населению очень не нравится, сильно его раздражает.

— То есть тут никакие субсидии не подействуют.

— Конечно. Субсидии не нужны. Коэффициент замещения по пенсиям [их отношение к зарплате] у москвича сейчас к выходу на пенсию 10-15%. Понятно, что, как ни увеличивай эту пенсию, все равно будет мало.

Горожанам гораздо важнее, чтобы им не мешали зарабатывать, чтобы они могли отстоять свои права в суде. Вот что их волнует. Очень простые интересы, понятные, абсолютно приземленные.

— А до какого-то времени большими праздниками можно было всех подкупить.

— Это уже позади, теперь это только раздражает. Все понимают, что это попытка пустить пыль в глаза. Фокус-группы уже тогда позволили нам нащупать прямую дорожку от экономических интересов к ожиданиям по изменению политической системы. Мы внезапно почувствовали, что у людей есть бытовые мотивы, которые заставляют их требовать правового государства. Особенно связанные с недвижимостью.

Социальные выплаты — точно не мотив. Люди нам сами так и говорили. Потом мы посмотрели структуру доходов населения и увидели: да, здесь структура доходов совсем другая. 10 лет назад мы бы от москвичей такого не слышали: тогда доля социальных трансфертов была в два раза выше, а в 1990-е годы, возможно, и в три раза. Именно тогда работал феномен Лужкова. Он действовал как обычный популист, как Лукашенко, раздавая подачки, и был очень популярен. А к концу десятилетия феномен Лужкова себя изжил, поэтому его так легко удалось убрать.

Вот Тулеев в Кузбассе — по-прежнему региональный вождь, за которого все горой. Мы там проводили обследование в 2010 году, и шахтеры сказали, что они точно знают: если их социальные интересы будут ущемляться, по досрочным пенсиям и т. д., то все они выйдут на улицы, а возглавит колонну Аман Тулеев. Они твердо это знают, это их отец, вождь, генерал. А в Москве все изменилось, потому что экономика семей резко поменялась за 20 лет, и лужковский популизм оказался где-то сбоку от этой новой жизни.

— Никакой мэр не может удовлетворить спрос на правовое государство.

— Лужков усугублял ситуацию. Выиграть иски против мэрии в московских судах было невозможно. Это была осознанная политика московских властей, все граждане это знали. Отсюда уличные протесты против Кадашей и прочего: в суде нельзя было отстоять даже законные права.

— Общий спрос на справедливость, на правовое государство, который есть и у среднего класса, и у глубинки, может ли стать основой для общенационального проекта?

— Запрос на справедливость в период кризиса, безусловно, вырос.

— Справедливость не в форме равенства возможностей, равенства перед законом.

— Справедливость может пониматься по-разному — где-то в форме имущественного равенства, а где-то в форме равенства перед законом. Социологи показывают (например, у Натальи Тихоновой это хорошо сделано), что есть два оппозиционных социальных полюса: периферийное, провинциальное население понимает равенство прежде всего как равенство в распределении доходов. Людей в городах это категорически не устраивает. Там раза в два выше доля респондентов, которые считают, что равенство — это прежде всего равенство возможностей и равенство перед законом.

— Оба понимания справедливости объединяет недовольство бюрократией.

— Сейчас оба протестных слоя объединяет понимание несправедливости нынешней системы. На стадии ее трансформации они выступают союзниками. А дальше неизбежно их размежевание на почве откровенно антагонистических экономических интересов. Глубинка, которая хочет усиления государственного перераспределения, бьет по экономике среднего класса, для которого одна из главных проблем — растущие налоги.

Запоздалая реакция на уже состоявшиеся изменения

— Мне кажется, чисто символические шаги типа полной и безусловной отмены мигалок для чиновников могли бы принести им 10-20% голосов на выборах.

— Это отдельная тема. Сейчас мы наблюдаем в поведении Путина то же, что видели в последние три года в поведении лидеров Евросоюза в их реакции на кризис. Это запоздалая реакция на уже состоявшиеся изменения. Эффективность европейских лидеров оценивал глобальный финансовый рынок: он им не поверил. То же происходит с Путиным, только ему судья — довольно злое население.

Проблема в запаздывающих реакциях. С одной стороны, Путин уже пообещал немало изменений в сторону демократизации. Например, в 2007 году невозможно было бы даже представить, чтобы было объявлено о возврате к выборности губернаторов, пускай с процедурой выдвижения. Мы понимаем, что многие нынешние губернаторы не избираемы, как бы их президент ни рекомендовал. Это меняет всю структуру региональной власти. То же самое — выборы в Совет Федерации. Путин пообещал зарегистрировать «Парнас», которому было отказано в прошлом году.

Но это стоило бы начать делать раньше, и без пренебрежительных обращений типа «бандерлоги». В итоге на «бандерлогов» отреагировали, а на выборы губернаторов нет. Типичный феномен запаздывающей реакции, который мы наблюдали в Евросоюзе и который может привести к распаду еврозоны. Путин в конце 2011 года пытался идти по тому же пути, неосознанно копируя оборонительную тактику европейских лидеров, которых он, за исключением Берлускони, не одобряет за слабость и неспособность перехватить инициативу.

— Очень трудно поверить, что поддержка, которая была незыблема на протяжении многих лет, вдруг ломается на уровне симпатий и представлений о справедливости.

— Трудно это воспринять. И это был предмет нашего первого доклада. Мы, базируясь на фактах, написали, что произошел перелом. Первой реакцией людей было отторжение: это слишком меняло привычную картину мира. Переломные события всегда таковы. И плох тот политик, который не может вовремя на это отреагировать.

В этом плане гениален Ельцин: он в таких ситуациях действовал на опережение. Не всегда, но в самые сложные моменты он находил в себе силы для этого. И дважды переиграл историю. Так было после дефолта, когда Ельцина должны были бы смести, как сейчас смели Папандреу в Греции. А Ельцин попробовал один вариант, другой… Понял, что с Кириенко не пройдет, с Черномырдиным тоже, и назначил Примакова и коммунистов в правительство. Это абсолютно гениальный ход.

Общество было совершенно выбито из колеи и очень зло. Оно было настроено против Ельцина, все этой системы, да и «мальчиков в розовых штанах». И вдруг пришел Примаков и сделал то, из-за чего в Греции три года били витрины: на 10% ВВП сократил госрасходы. Всего за несколько месяцев! В это до сих пор трудно поверить. Но в политическом плане тогда это прошло почти незаметно. И по большому счету не было ни одной массовой демонстрации. А когда Примакова отправили в отставку, он ушел как уважаемый, популярный политик и даже возглавил весьма успешный предвыборный блок на думских выборах.

Гениальность такой политики — то, чему Путин должен учиться. И если он не научится, то в условиях нарастающего кризиса доверия к власти ему будет трудно удержаться на посту президента. Сейчас его проблема — это проблема слабеющего лидера, который постепенно теряет контроль над политической ситуацией. Самому Путину этот образ чужд — он привык быть сильным лидером, но в данной ситуации не может.

— Для одних сила в том, чтобы прислушаться и адаптироваться к ситуации, а для других — в том, чтобы ломать ее под себя.

— Сила в том, чтобы перехватить инициативу и возглавить процесс. Это то, что всегда делал Ельцин. А Путину этого пока не удалось, как и европейским лидерам в борьбе с кризисом еврозоны.

— Но от него таких умений до сих пор и не требовалось. В 1999–2000 годах была совсем другая история.

— А сейчас в этом вопрос его выживания как политика. И не только выживания, но и достойного или не достойного ухода, если он потребуется. Возможно, в какой-то момент под давлением массового недовольства ему придется уйти в пожарном порядке. Этот риск усилится в случае наложения экономического кризиса на политический. При этом, как и у Ельцина в свое время, возникнет проблема иммунитета от последующих преследований.

— Такой сценарий возможен? Ведь можно воспрепятствовать такому развитию событий путем ужесточения свободы собраний, силовым противодействием…

— Судя по информации о нарастающем недовольстве в разных слоях общества, ситуация в целом по стране в какой-то момент может выйти из-под контроля, особенно если действия властей не будут конструктивными и направленными на снятие напряжения в обществе. Пытаться в такой ситуации удерживать контроль силовыми методами невозможно.

— Почему невозможен полицейский сценарий?

— Наша репрессивная система не рассчитана на борьбу с массовыми протестами. Она для этого просто не приспособлена. И пока мы говорим только о радикализации городского населения. А что начнется, если начнутся, например, шахтерские забастовки? Признаки нарастания недовольства в шахтерской среде уже появляются. А ведь именно с шахтерских забастовок начался распад советской системы на рубеже 1980-х и 1990-х годов. Если Россию захлестнет новая волна мирового экономического кризиса, до забастовок останется один шаг. Они уже были в 2008-2009 году, достаточно вспомнить моногорода. Что будет, если резко упадут возможности экспорта кузбасского угля? Кто остановит шахтеров? Этого никто не мог сделать даже в советские времена.

— То есть ситуация Новочеркасска-1962, а затем пары десятилетий, когда протест задавлен, кажется вам невозможной.

— Новочеркасск-1962 — это была система, еще не демобилизованная со времен сталинских репрессий, когда убивали миллионы людей. Этой системы уже давно нет, ее уже не было даже в конце 1980-х. Попытка ГКЧП опереться на эту систему показала ее полную демобилизацию уже тогда.

— Люди не боятся выходить на улицу, если они знают, что их не убьет на этой улице спецназ. Если такой риск есть, желающих выйти на улицу становится значительно меньше.

— На какое-то время это действительно так. Но мы говорим о возможности ситуации гораздо более накаленной, когда все общество недовольно. Где-то готовность выразить протест все равно превысит даже боязнь потери жизни. Те же промышленные конфликты... При новой волне экономического кризиса во многих местах люди могут быть доведены до отчаяния. Пример недавних событий в Казахстане в этом плане весьма показателен. В моногородах, когда тебе перестают платить зарплату, это может быть вопрос жизни и смерти: в условиях всеобщего экономического кризиса деться некуда.

— Это ситуация как в Пикалево-2009.

— Да. Люди будут готовы перекрывать магистрали, а дальше... У власти нет ресурса все это подавлять насильственными методами. Ведь в такой ситуации насилие становится триггером новых протестов. И оно в какой-то момент перестанет останавливать протестующих.

— Насколько власти это понимают?

— Думаю, прекрасно понимают. Многие предсказывали, что первый митинг на Болотной разгонят дубинками. Но уже после митинга на Чистых прудах стало ясно, что власти четко дифференцируют две группы протестующих — радикальную оппозицию, с которой разбираются жестко, и обычных протестующих. Полиция охотно вступала с ними в контакт, проявляла предупредительность.

Путин в душе очень осторожный человек. Применение одноразового насилия — это сжигание мостов: дальше у тебя в распоряжении ничего, кроме насилия, не остается. Большинство будет требовать или желать твоего отстранения. Это риск необратимой делегитимизации. Этого будут стараться избежать до последней возможности.

— Все попытки ответить на требования протестующих пока находятся в русле «хорошо, мы дадим то, о чем вы просите, но не настоящее, а симулякр. Не прямые губернаторские выборы, а выборы из рекомендованных кандидатур. Не изменение порядка регистрации партий, а, допустим, проект «Прохоров»… Можно ли снизить накал протеста при помощи такой стратегии?

— Нет, только радикализировать его. Бесперспективность имитационной стратегии уже очевидна обществу и вызывает отторжение. Попытка действовать этими методами ведет к ускоряющейся делегитимизации власти.

— Но внешне все достаточно благопристойно. Не хватало вам правой риторики — вот вам Кудрин...

— Общество научилось распознавать политические манипуляции. Механизмы политического манипулирования работали, пока большая часть населения была в целом лояльна власти. Когда это уже не так, люди очень легко отличают фальшь от честных намерений.

— Но, может быть, это расколет аудиторию? Ведь идея в том, чтобы дать каждому мелкую подачку, смикшировать ситуацию, оставив ее в целом нетронутой.

— Это уязвимая тактика, рассчитанная на механизм естественного затухания недовольства. Но сейчас власти сталкиваются с протестностью совершенно иной природы. Мы имеем два мотивированных полюса, которых не устраивает власть в силу идеологических, ценностных и экономических соображений. Устранить это недовольство путем имитации нельзя — оно носит фундаментальный характер. Осознание несправедливости власти и интерес к ее изменению не пройдет, если люди не увидят существенные изменения принципов работы системы.

Радикализация протеста происходит уже не за счет тех слоев общества, чья мотивация устойчива и оппозиционна, а за счет массового пополнения недовольных из числа людей, настроенных конформистски. Так что надеяться на подобную тактику можно, только не понимая механизма нарастания массового недовольства. Даже меры, реально способствующие развитию конкуренции и названные Путиным в декабре, вызывают подозрение в силу того, как они были преподнесены. Так что продолжать политическое манипулирование в расчете на доверчивое или безразличное население — это политическое харакири.

— А возможен ли маневр в ельцинском стиле с попыткой возглавить необходимые изменения и как бы он мог выглядеть?

— Сейчас такие энергичные действия еще могут сработать, а через какое-то время не смогут сработать и они. Если будет явно видно, что это сделано вынужденно, просто под давлением извне, то и это не произведет впечатления. Необходимо не только принять изменения в законы о политических партиях, о выборах, о средствах массовой информации, сделать бесцензурное телевидение, позволить партиям, которые на это претендуют, зарегистрироваться, но и назначить время проведения досрочных выборов в Думу...

— Плюс свобода собраний.

— Да, внести изменения, устраняющие неоправданные ограничения на проведение собраний, митингов и демонстраций. И назначить динамичного, интересного обществу премьер-министра, который попытается заговорить с обществом по-новому и сможет проявить политическую самостоятельность. Я думаю, такими мерами можно добиться очень многого. Это и будет восприниматься как перехват инициативы. Но пока власти еще слишком боятся, что такая тактика выведет ситуацию из-под контроля и надеются, что «сурковская тактика» в целом еще может работать.

— Плюс, наверное, ряд срочных мер в плане судебной, правоохранительной системы.

— Да, но эти изменения системно не могут быть осуществлены изнутри системы. Для их проведения нужно ограничить влияние узких групп интересов, которые будут болезненно затронуты последовательной трансформацией правоохранительной и судебной системы. В верхних эшелонах страны много людей, реально замешанных в масштабных экономических правонарушениях. Эффективно работающая судебная и правоохранительная система может поставить их вне закона. Так что это требует коренной перестройки политической системы и появления внешних по отношению к ней политических акторов, представляющих широкие слои населения, заинтересованные в таких преобразованиях.

— То есть быстро можно провести только либерализацию политической системы (регистрация партий, свобода собраний, выборы), а все остальное — на следующем шаге.

— Реформа судебной и правоохранительной системы, которая ущемляет специальные интересы, возможна, только если сами эти интересы будут сильно потеснены в политическом пространстве. Для этого нужен новый парламент, правительство, которое будет формироваться не столько Путиным как президентом, сколько парламентом или под сильным его влиянием, независимый премьер. И даже в этих условиях это будет очень сложная задача: сопротивление неизбежно.

Конституционные нормы не повысят эффективность властей

— Сейчас много разговоров о конституционной реформе. Многие обосновывают необходимость движения к парламентской республике. С другой стороны, есть понимание, что никакой документ не может ничего сам по себе обеспечить, а дело в том, как выстроены институты и практики...

— У нас достаточно богатый опыт конституционных экспериментов. Есть и Таиланд, чем-то похожий в этом на Россию. Там с 1932 года сменилось ровно 20 конституций. В Таиланде недавно произошли политические изменения, напоминающие то, что может произойти и у нас при неблагоприятном развитии политического кризиса.

— Из Таиланда примерно раз в 2 года приходят известия о переворотах.

— Во второй половине прошлого века там было порядка 20 переворотов, в среднем правительство менялось неконституционным путем раз в два-три года. И это, кстати, не мешало Таиланду быстро развиваться. Недавно Таксин Чиннават, избранный преимущественно сельским и провинциальным электоратом был смещен возмущенным столичным населением, недовольным коррупцией и популистской политикой властей. Это что-то вроде нашего рассерженного городского среднего класса.

Потом четыре года Таиланд не выходил из политических кризисов. К власти в очередной раз пришло военное правительство. Впервые за долгие годы начались волнения на конфессиональной почве, пришлось вводить войска в южную зону Таиланда, где преобладает исламское население. Пошли теракты, захват аэропортов, блокирование туристического потока. В 2007 году была принята очередная, 20-я по счету, конституция. Но ситуация до сих пор остается неопределенной.

Расклад сил в России примерно такой же. Популистская глубинка доминирует на выборах, ее интересам противоречат интересы городского среднего класса, но он в меньшинстве. Сейчас, на волне общего роста недовольства властью, это не ощущается, но в таких условиях устойчивую власть сформировать будет нелегко. Тем более устойчиво работающую на принципах парламентской республики. Менять сейчас под эту идею Конституцию в надежде, что в неустойчивой фазе развития конституционные нормы повысят эффективность властей, — это опасная иллюзия. Можно поменять конституцию пару десятков раз, но, пока общество не станет более социально зрелым и однородным, мы не получим эффективное и устойчиво работающее правительство.

— Но ведь неизменность Конституции тоже ничего не гарантирует. За последние 10-12 лет изменились буквально все основы политического строя. Конституция та же, а политический строй другой.

— Да. А с другой стороны, мы видели, что происходило в 1990–1993 годах, когда Верховный совет менял Конституцию в среднем чуть ли не раз в неделю. Кончилось это перестрелкой, а не появлением устойчивого правительства. Российская история в этом плане очень богата. Ермолай Солженицын (управляющий партнер московского офиса McKinsey) прислал мне недавно отличный материал своего отца, написанный в начале 1980-х: очень короткий, на 20 страниц обзор процессов накануне и во время Февральской революции. Что сделало Временное правительство? Фактически полностью отменило не только основы монархической правовой системы, но даже правовое регулирование местного самоуправления. Идея была в том, что на местах сами должны решить, кого избрать в руководство. Но она парализовала земства — последнюю опору правительства на местах.

Думали, что к концу года будет созвано конституционное Учредительное собрание, примут новую конституцию, которая и обеспечит новый порядок в стране. Но временной горизонт оказался не тот. Страна столкнулась с острым политическим кризисом, общество радикализировалось, военный кризис наложился на экономический, и Учредительное собрание запоздало. Никакой конституции не получилось, власть перехватили радикалы. Это извечная проблема поспешных политических изменений. Очень редко попытка изменить конституционный строй в условиях радикализации общества приводит к устойчивому решению.

— Наше разделение городского среднего класса и сельской глубинки не располагает ли к двухпартийной политической системе, довольно устойчивой, со сменяемостью левых и правых у власти?

— Это как раз то, что осложняет сейчас задачу создания устойчивой политической системы, основанную на потенциально возможной смене правящей партии оппозицией в ходе выборов. Потому что электорально, в количественном отношении преобладает традиционалистская глубинка. Этот электорат может обеспечить приход к власти левопопулистских и даже националистических сил. В отсутствие сдержек и противовесов проводимая этими силами политика может отбросить Россию на десятилетия назад и в политическом и в экономическом плане. Пример Венесуэлы служит наглядной иллюстрацией таких рисков.

— Но городской средний класс, как показали последние события, тоже может неплохо мобилизовываться.

— Да, но скорее в смысле внесистемного давления на власть. А в электоральном плане в ближайшие 5-7 лет он будет в меньшинстве. Мы сделали по этому поводу долгосрочный прогноз численности среднего класса во втором политическом докладе. В количественном отношении ситуация может переломиться только к концу десятилетия, и то при условии продолжения экономического роста.

И мы получаем устойчивую асимметрию влияния: глубинка выбирает левые партии, что произошло и в этой Думе. Средний класс рано или поздно начинает протестовать против левопопулистской политики, периодически это может приводить к смене правительства, которое не отвечает его интересам. Эффективность системных протестов гораздо выше как раз не у глубинки, а у городского среднего класса, который легче мобилизуем, расположен в «правильных местах» и контролирует СМИ.

— Но разве это не аргумент в пользу парламентской республики, где четко прописаны права меньшинства, и оно сначала получает представительство в 25-35%, с коалиционными процедурами...

— Это в любом случае неустойчивая ситуация. Экономические интересы этих двух слоев во многом противоположны. Население, голосующее за левые партии, заинтересовано в наращивании масштабов государственного перераспределения. Среднему классу перераспределение не нужно, он заинтересован в ограничении налогов и в макроэкономической стабильности.

Конституцией это не лечится. Как не лечились конституцией проблемы Временного правительства в 1917 году. Проблема в другом — в обеспечении эффективного политического контроля над властью и доверия к ней со стороны массовых слоев населения. Этого можно добиться и в существующей конституционной среде.

В Бразилии и в Мексике был вполне успешный опыт такого рода. Оба государства федеративные, со сложным мультиэтническим составом, испытали периоды безответственной экономической политики, прошли через квазидиктаторские режимы, причем в Бразилии такой режим был свергнут в процессе народных волнений. Теперь обе страны последовательно движутся в направлении более функциональных и демократичных политических систем. При этом они находятся примерно на том же уровне экономического развития, что и Россия, имеют федеративное устройство и большую численность населения.

Никто там не пытается решать существующие проблемы путем смены формы правления. Понятно, что решение — в создании воспроизводимых, устойчиво работающих и подотчетных обществу политических институтов. А у нас многих еще не покидает надежда решить политические проблемы, переписав Конституцию на бумаге, вместо того чтобы сосредоточиться на формировании согласия в обществе относительно новых, более открытых правил политической игры.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 марта 2012 > № 513499 Михаил Дмитриев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter