Всего новостей: 2524377, выбрано 2 за 0.130 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Дубин Борис в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Дубин Борис в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 20 апреля 2012 > № 583590 Борис Дубин

Интеллигенция — фантомная боль России

Нашим соотечественникам совсем не нужна интеллигенция, но жизни без нее они не представляют

На этой неделе «Левада-центр» обнародовал итоги нового социологического опроса, посвященного образу интеллигенции, каким он сложился к весне 2012 года в умах россиян. В предыдущий раз на эту тему ведущий социологический институт России опрашивал соотечественников в сентябре 2006 года. Судя по результатам опроса, интеллигенция для россиян остается мифом, который движет нашу историю.

На этой неделе «Левада-центр» обнародовал итоги нового социологического опроса, посвященного образу интеллигенции, каким он сложился к весне 2012 года в умах россиян. В предыдущий раз на эту тему ведущий социологический институт России опрашивал соотечественников в сентябре 2006 года. Судя по результатам опроса, интеллигенция для россиян остается мифом, который движет нашу историю.

Вопросы о месте и роли интеллигенции в сегодняшней России «Левада-центр» (тогда ВЦИОМ) задавал с 1994 года, так что у нас есть возможность проследить, как менялось отношение к этому конструкту — а интеллигенция скорее все же конструкт, фантом, чем реальность, — почти за двадцать лет.

Что сразу бросается в глаза? В 1990-е на интеллигенцию еще существует запрос — людям важно, чтобы некоторый кодекс, точка зрения, ценности интеллигенции присутствовали в жизни (хотя многие тогда помнили и сравнительно недавнее время, когда это слово было презрительным, едва ли не ругательным). Эти ценности противостоят, с одной стороны, наступившей неустроенности, а с другой — культу денег и погоне за выгодой, которые в Россию принес тогдашний «капитализм». Еще жива инерция, заданная перестроечными годами, когда большие надежды возлагались именно на образованный слой. И одновременно в ответах середины и конца 1990-х чувствуется защита от того, что к кодексу интеллигенции вряд ли имеет прямое отношение, но от чего многие (половина, а то и 70% респондентов) защищаются, словно заклиная духов интеллигенции. Видимо, заклиная от растерянности, чувствуя, что не могут найти себя в ситуации, которая потребовала новых умений и ориентиров. Потребовала того, к чему советский человек так мало был готов.

К нынешнему времени весь этот круг довольно туманных, внутренне плохо согласованных и противоречивых значений, вызываемых понятием «интеллигенция», стал еще более неопределенным. Может быть, даже неопределимым, поскольку совершенно не ясно, кому его нужно определять и зачем. Соединяется несоединимое: мы видим, в частности, в нашем недавнем опросе, что интеллигенция якобы должна служить государственным интересам (чего никогда в кодексе интеллигенции не было). Однако есть и надежда, что интеллигенция по-прежнему остается какой-то слабой разновидностью контроля общества над властью.

От сборника «Вехи» до Болотной

Вообще же «государство» и «власть» россияне расценивают по-разному. Государство — скорее позитивно, как источник опеки и помощи. А вот вопрос о власти для большинства наших сограждан не решен. Думаю, что в этой неопределенности отношения к власти есть что-то вроде комплекса нечистой совести. Да, значительная часть российского населения не удовлетворена властью, но патерналистски надеется на нее и при этом охотно прислоняется к первому лицу. Недовольна конкретными действиями власти, но чуть что — надеется на властную помощь и ворчит, что власть недостаточно эту помощь проявляет. Вот это, я бы сказал, не до конца определенное, немужественное отношение к власти пропитало и отношение к интеллигенции, в целом тоже достаточно неопределенное. Попытка сегодня представить себе интеллигенцию, которая противостоит власти, не служит государству, а является независимой интеллектуальной силой, все оправдание которой именно в этой независимости, никак не может быть массовой. Однако именно весной 2012-го мечта о такой интеллигенции как будто появляется снова.

В головах наших соотечественников вопрос об интеллигенции как будто ожил на короткое время в связи с выступлениями последних месяцев. Насколько мои коллеги и я можем судить, на площади и проспекты выходила не интеллигенция. Это было (возможно, еще будет) соединение разных социальных сил, культурных запросов, осей недовольства — без определенной программы, но с явным ощущением противостояния. Во-первых, тому, что сложилось. Во-вторых, тому, что сложившееся рискует продолжаться еще пять, десять и далее неизвестно сколько лет. В-третьих, тому, как власть нагло настаивает на этом как на своей привилегии, оскорбительно демонстрируя произвол и самоуправство. Те, кто вышел на площадь, подвергли сомнению сам принцип безальтернативности власти, который столько лет вбивался в мозги зрителей и слушателей. Именно в этом смысле, я думаю, нужно понимать требование честных выборов — не как формальную процедуру, а как возвращение самого принципа выборности.

И это напрямую связано с тем, какие люди вышли на митинги (кстати, они официальное ТВ смотрят куда меньше, а получают информацию по преимуществу от друзей и через интернет). Их альтернатива наверняка не пугает. Они выросли в обстановке конкуренции, желания выдвинуться, добиться успеха. И многие из них, судя по всему, определенного успеха добились. Так что и по самоопределению, и по обстановке, в которой они росли, и по тому, как они относятся друг к другу, что ценят, какими каналами коммуникации пользуются, это не интеллигенция.

Люди, вышедшие на митинги, не похожи ни на интеллигенцию 1960–1970-х годов, ни тем более на «сталинских соколов» 1930–1940-х, которых специально отобрали из миллионов, отправленных эшелонами на Восток. Отобрали, чтобы посадить в президиумы, развесить портреты в школах и убедить большинство тогдашнего населения, что эта власть народная и те, кого она отметила, и есть настоящие герои. Тем более это не похоже на исторический феномен российской интеллигенции конца XIX — начала XX века, который, собственно, был подвергнут жесточайшей ревизии уже в самом начале XX столетия — в сборнике «Вехи» и той полемике, которую «Вехи» развязали.

Клясться историей

Юрий Левада в специальной статье «Интеллигенция», написанной в самом начале перестройки, говорил, что интеллигенция — феномен исторический, относится к России XIX века и за пределами Российской империи ведет исключительно фантомное существование. Об интеллигенции Советского Союза можно говорить как о призраке, пытающемся убедить себя и окружающих, что он существует на самом деле. Конечно, и выдвиженцы 1930–1940-х годов, и даже дети «оттепели» — все это была попытка натянуть на себя шапку, которая, вообще говоря, не на твою голову шита. Почему это в той ситуации понадобилось, как эта конструкция была собрана, начала работать и какое-то время вполне успешно работала — совсем другая тема.

Дальше вмешался 1968 год, хотя на самом деле началось все с дела Бродского, дела Даниэля и Синявского — малая часть гуманитарной и технической интеллигенции на время сплотилась, теперь уже на других основаниях и в иной форме. Последний всплеск этой солидарности был, видимо, во второй половине 1980-х, и связан он был с надеждами самого Горбачева, надеждами на Горбачева, а потом с приходом Ельцина и надеждами на Ельцина. Но по нашему тогдашнему диагнозу — мы с коллегой Львом Гудковым в те годы на эту тематику вышли — уже к началу 1990-х этот импульс, это самоопределение интеллигенции утратили свой смысл. Точнее, во второй, в третий раз утратили свой смысл, и вряд ли к ним будет хоть сколько-нибудь осмысленное возвращение.

Думаю, с тем же призраком мы имеем дело и сегодня. Есть историческое понятие интеллигенции, и есть самые разные силы, от либеральных демократов до фундаменталистов, которые пытаются по любому поводу апеллировать к истории. Будущим сейчас никто клясться не хочет и скорее всего не сможет; в настоящем, видимо, слишком мало того, что можно поставить себе в заслугу, поэтому единственным ресурсом для наших идеологов является прошлое. Конечно, очень хочется, чтобы интеллигенция была, и именно это говорят нам респонденты. Интеллигенция для них — своего рода подпоручик Киже: никто его не видел, но понимает, что в этом образе, если судить по недавнему опросу, собрано все лучшее. Здесь и ум, и талант, и творчество, и люди с совестью, и служба на благо государства. Но едва ли больше четверти опрошенных собираются вокруг хоть какого-то осмысленного ответа, кто же такая сегодняшняя интеллигенция. А если наряду с этим треть и больше уходит в разряд затруднившихся с ответом, мы понимаем, что реально этот объект не структурирован. Он существует скорее как проекция мечтаний, ностальгии, собственных внутренних дефицитов и напряжений, как попытка уговорить самого себя или своего воображаемого оппонента. Да, хотелось бы чего-то чистого и благородного хоть в прошлом (лучше бы, конечно, в настоящем). Точно так же большим массам российского населения, включая официальных идеологов, хотелось бы иметь чистое, ненадеванное прошлое, замечательную армию, которая бы воплощала наши победы и дух благородного офицерства (понятия о нем у большинства заимствованы из фильмов Никиты Михалкова). Вот на такую историческую выгородку сегодня есть запрос. Позиция понятна: убедите нас, что хорошее было, а может, даже и есть, потому что нам это очень нужно.

Хотя никакой идеи реального действия и ответственности за сделанный выбор за такими представлениями об интеллигенции нет, и это тоже следует из ответов наших респондентов. Но для интеллигенции XIX века именно в этом был весь смысл вопроса — в том, чтобы действовать сознательно, в духе солидарности и нести собственную ответственность за то, что ты делаешь. Ничего подобного сегодня, конечно, нет.

В свое время мы задавали и такой вопрос: виновата ли интеллигенция в катастрофах XX века? Оказалось, что довольно много людей считает: виновата. Для меня это еще одно свидетельство — не подберу лучшего определения — нечистой совести наших сограждан в отношении самих себя. Это же люди о себе говорят, что они не могут влиять на ситуацию, что отказываются от ответственности и перекладывают вину на другого. Это же они себя имеют в виду, когда говорят, что выбора нет, власть безальтернативна. Говорят о собственной внутренней сдаче. И о том, что не готовы к реальному действию и последствиям его, когда рисуют себе в мечтах вот уже какое десятилетие интеллигенцию, которой нет.

Консервативный слой или креативный класс

Здесь было бы интересно разобраться с одной из надежд на интеллигенцию, связанную с ее инновационным потенциалом. Мне представляется, что собственно инновационный потенциал интеллигенции очень невелик, если он вообще есть. Не знаю, согласятся ли с этим люди, держащиеся за понятие «интеллигенция». Однако функциональное значение интеллигенции, на мой взгляд, в другом. В том, чтобы удерживать то, что мы называем наследием, культурой, моралью, доброжелательностью. Удерживать очень человеческие и совершенно неходульные качества в неблагоприятной ситуации и донести их до той самой черты, когда станет возможно то, что сейчас невозможно. Вот это важная составная часть если не самого существования образованных людей, служащих в библиотеках, в редакциях, в школах, то их легенды о самих себе — себе лучших, таких, какими они могли бы стать в других обстоятельствах.

Характерно, однако, что каждый раз надежды на интеллигенцию связываются не с ее способностью выстаивать, а с ее инновационным потенциалом. Который, как мы постоянно убеждаемся, буквально за несколько месяцев сходит на нет. Импульс творческой силы, творческих возможностей совсем невелик, хватает его всегда ненадолго. Зато способность выживать, терпеть до тех пор, пока не придет время все сохраненное прорастить, видимо, гораздо более устойчива и более характерна для интеллигенции.

Еще один чрезвычайно важный момент — попытаться понять, как обнаруживает себя это цивилизующее воздействие интеллигенции. И здесь оказывается, что облагораживающее влияние образованных людей на близкие к ним и даже не очень близкие к ним слои весьма значительно. Казалось бы, это ли не доказательство существования интеллигенции — не только в XIX веке, но и здесь и сейчас? Но ведь те, кто способен оказать подобное воздействие, цивилизовать своих сограждан, ни о чем подобном не задумываются, сами этот процесс не фиксируют и в заслугу себе его никогда не ставят. Да и никто со стороны им этого в заслугу не ставит. Но, может быть, это цивилизующее влияние оказывается гораздо более важным для России, чем инновационное и революционное. Имею здесь в виду Россию всякую — дореволюционную, пореволюционную, нынешнюю и завтрашнюю, наверное.

Само это цивилизующее воздействие не только происходит без намеренного желания самого цивилизатора и им самим не фиксируется. Чаще всего оно происходит в другом времени, не в тот момент, когда наш условный интеллигент что-то совершает, а в тот, когда он уже не контролирует последствия своих действий. Мераб Мамардашвили писал, что советский человек — это такой взрослый человек, который никогда не встречался с последствиями своих поступков. Мы об этом говорили в другом контексте — что человек не несет ответственности за то, что он делает, или отказывается нести ответственность, или не видит (предпочитает не видеть), что он ответственен.

Но в данном случае речь еще и о том, что в том времени, где происходит воздействие его поступков, уже некому зафиксировать, откуда исходил импульс воздействия. Однако такое невольное истечение самого вещества даже не культуры, а просто цивилизованности оказывается более сильным, более долгим, в конечном счете более важным, чем любое целенаправленное усилие. Получается, что сознательное действие быстро исчерпывает человеческий потенциал и уходит в никуда. А цивилизационный эффект этого действия помимо желания самих участников сказывается, но в других временных рамках и на других слоях населения.

Увы, это еще одно подтверждение тому, что аналитический потенциал самого понятия «интеллигенция» не слишком велик. Нам ничто не удается засечь в сколько-нибудь реальном времени. Разговор об интеллигенции — это все время разговор словами третьих, четвертых и пятых лиц, которые уже не помнят, с чего все начиналось. И я не исключу, что историческое беспамятство России, ее неспособность прийти в ясное сознание и сделать прошлое прошлым, а настоящее настоящим с так понятой ролью интеллигенции связаны напрямую.

Борис Дубин

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 20 апреля 2012 > № 583590 Борис Дубин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 11 октября 2011 > № 575878 Борис Дубин

Борис Дубин: «Самые острые проблемы страны связаны именно с культурой»

О том, что происходит с носителями «культурных ценностей», с российской интеллигенцией

Борис Дубин читает лекции о социологии культуры. И начинает с утверждения: «Понятие культуры разработано в социологической теории довольно слабо». Будучи учеником и последователем Юрия Левады, одного из основателей российской социологии, Борис Дубин разделяет его убежденность в том, что недооценка самого понятия культура, превращение ее «в почтенный, но малопосещаемый музей или парадную выставку — галерею «генералов» ведет к деградации общества, а «десимволизация социального действия, свертывание или вырождение программы культуры до всего лишь оперативной ориентировки в текущем дне и до чисто реактивной адаптации к его требованиям разрушает общество как систему».

— Почему, с вашей точки зрения, у нас не развивается социология культуры: нет запроса общества, денег, школы, кадров?

— Начнем с того, что проблематика культуры для социологии вообще не очень характерна. Вы почти не найдете признанных социологов, которые аттестовали себя или кто-то их именовал бы социологами культуры. Что до нашей страны, то я бы назвал по крайней мере три причины отсутствия запросов на социологию культуры. Все они так или иначе характеризуют наш интеллектуальный слой, в советские времена его называли интеллигенцией. Первая причина — в общем отношении к знанию, к науке. Установка на познание, если говорить о социальных дисциплинах, требует ведь, как ни парадоксально, включенности в происходящее, даже, если хотите, страсти к настоящему, и вместе с тем сильной, продуманной, контролируемой дистанции, воли к более или менее объективному пониманию. «Объективное» — это когда правила интеллектуальной работы предъявлены, так что их можно проверить, повторить, оспорить, а если нужно — усовершенствовать. Нет заинтересованности — нет познавательных проблем, нет объективности — нет общезначимых результатов. Вот наш интеллектуальный слой и озабочен в первую голову тем, чтобы пометить границы своего сообщества и назойливо демонстрировать непричастность ко всему остальному. Это, как они полагают, дает большую свободу, а я бы назвал такую позицию безответственной.

Второй момент связан с первым — это соображение, будто социология, как и другие науки, работает со слишком общими схемами, а искусство, литература и тому подобное — сфера оригинального, уникального, здесь схемами не возьмешь. Как будто можно думать, говорить, действовать не обобщая И третий момент — старый страх перед вульгарным социологизмом: дескать, художника грубо привязывают к его классу, «среде» и так далее.

Впрочем, есть еще одно. Думаю, понятие культуры, как оно было разработано в Просвещении и романтизме (прежде всего немецком), а потом в критике культуры (британской, немецкой, французской), вообще с большими ограничениями применимо к советскому и постсоветскому периоду истории. Показательно, что мы почти не знаем ситуаций, когда публичная сфера была бы у нас свободна и вместе с тем структурированна — были бы самостоятельные группы со своей позицией и полемикой между ними, но и с поисками общего, работой на это общее в эстетике, морали, самой атмосфере социума. За последние двадцать лет никаких принципиальных споров в российской культуре не было, никаких содержательных, а тем более методологических вопросов не обсуждалось. Сама идея культуры, если и присутствует в России, то либо в форме высокой культуры, которую надо то ли поддерживать, то ли защищать (обычно силами государства), либо в форме противостоящей ей массовой культуры, синонима всего вульгарного, не авторского, неинтересного. Впрочем, за полвека существования советской социологии я вообще не сумею назвать каких-нибудь значимых проблем, предложенных для обсуждения.

Едва ли не единственное исключение — статьи Юрия Левады об игровом действии, о понятии символа и роли символических структур в общественной жизни, об интеллигенции как фантомном образовании, не элите, а ее суррогате — он писал их с конца 1970-х до самых последних дней, но никакого обсуждения намеченных им проблем и подходов как не было, так и нет. Есть еще точечные усилия отдельных людей, которые пытаются рассмотреть в социальном пространстве литературу, кинематограф или изобразительное искусство. Так или иначе, работы по социологии культуры, литературы, изобразительного искусства — это, как правило, не авансцена социальных наук. От этой сферы, кажется, никто и не ждет ни особых теоретических озарений, ни серьезной глубины анализа. А напрасно: на нынешнем социальном переломе становится все яснее, что основные и самые острые проблемы страны связаны именно с культурой, со смысловым миром людей, их групповым пониманием себя и других, прошлого, настоящего и будущего.

— А что социология культуры могла бы дать с точки зрения государственной пользы?

— В конечном счете то же, что и любая наука, — понимание, а уже это может повлиять на выработку и принятие решений, сделать их более аккуратными, а может быть, и более дальновидными. У нынешней власти никакого запроса в этом смысле нет, а если есть, то либо дайте нам графики, где мы выглядим лучше всех, либо давайте сфотографируемся для предвыборной листовки. Хотя иногда государственные организации России, связанные с книжным делом или кинематографом, привлекают социологов в качестве экспертов, заказывают небольшие или даже среднего размера исследования.

— Что происходит, с вашей точки зрения, с нашей культурой сейчас — какова структура, группы, где конфликт интересов?

— Творческая среда чрезвычайно фрагментирована, разбита на кружки «своих» и всех остальных. Появились, правда, эпизодические формы, где эти кружки перемешиваются, — большие премии, юбилеи. На область, условно говоря, культуры в России воздействуют, с одной стороны, процессы, которые происходят на всех уровнях внутри страны, а с другой — процессы общемировые. Впрочем, нельзя сказать, что и в мире, и в нашей стране люди, представляющие искусство, а с этой сферой обычно связывается культура, занимают заметное место в общественной жизни. Исключение представляют страны, где развита и структурированна сфера публичности.

— Где, например?

— Скажем, в Германии. В известной мере это могло быть в Соединенных Штатах, но там нет идеологии культуры. Поэтому вся проблематика классики и даже авангарда развернута по-другому, и человек вроде Харольда Блума может написать канон мировой литературы, в том числе американской. В России никому в голову не придет подобное, при том что тут чрезвычайно высока заявленная и скрытая ориентация на канон, а в Америке — очень слаба. Наверное, можно назвать Францию, где публичная сфера давно и выпукло структурирована. О структурированности можно судить по многим показателям — представленности и влиятельности людей культуры в обществе, в медиаканалах, количеству журналов и программ, обсуждающих проблемы культуры, количеству премий и их влиянию на потребление премированных образцов и так далее. Ни одна российская литературная премия не влияет на расходимость соответствующей книги и на престиж ее автора. Да и по количеству премий Россия как минимум на порядок уступает развитым странам. Если во Франции литературных премий около двух тысяч, у нас хорошо если найдем сто пятьдесят, да и то считая премию ФСБ или Службы внешней разведки.

Что получается? Раздробленность творческой сферы, плюс ее оторванность от населения — самых разных его групп и слоев, в том числе оторванность в самом прямом смысле: нет каналов, которые связывали бы ее с более широкой средой. А это значит, что творческие фигуры или кружки не могут быть авторитетны за самыми узкими границами — за пределами околожурнальной публики, активных посетителей двух-трех сайтов в интернете. Если взять последнее двадцатипятилетие, мы едва наберем трех-четырех авторов в литературе и трех-четырех в кино, которые вышли за границу кружкового существования.

— И кого бы вы из них назвали?

— Для литературы — это Улицкая, Акунин, Дина Рубина, из более новых заявок — Алексей Иванов, Захар Прилепин, при том что это еще только заявки. По всем показателям получается, что Улицкая — первая писательница России, как ни относись к тому, что она пишет, или к ней как к публичной фигуре, общественному деятелю. Она редчайший пример российского писателя, который за последнее двадцатилетие получал крупные международные премии за рубежом.

Описанная ситуация привела к ужасающему состоянию дел с преподаванием культуры, литературы, а тем более искусства в современной школе. Постсоветская школа так и не нашла себя как новое социальное образование. Считанные исключения — то, что было и в советские времена: отдельные замечательные школы или столь же отдельные педагоги. Не приходится серьезно говорить о том, что культура представлена в школьной программе. А значит, она не выполняет, может быть, свою главную роль — не включена в процессы воспроизводства общества от поколения к поколению.

Но ко всему можно привыкнуть, адаптируются и к нынешнему состоянию. Можно даже больше сказать: оно устраивает почти всех. За 1990-е и 2000-е появились новые возможности публиковаться — не в книге, так на сайте, в ЖЖ или еще где-то, так что с точки зрения более молодых поколений проблема вполне решаема.

Я не предвижу сегодня в России появление трудов, которые ставили бы проблемы культуры, выдвигали средства анализа, даже предлагали какие-то масштабные результаты. Хотя что-то из того, что имеет отношение к массовой культуре, понемногу входит в систему преподавания, а про массовую литературу написаны даже книги.

Борис Дубин (р. в 1946 году, Москва) — российский социолог, переводчик англоязычной, французской, испанской и латиноамериканской, польской литературы, преподаватель социологии культуры, руководитель отдела социально-политических исследований Аналитического центра Юрия Левады («Левада-центр»), заместитель главного редактора журнала «Вестник общественного мнения».

Елена Калашникова

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 11 октября 2011 > № 575878 Борис Дубин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter