Всего новостей: 2256868, выбрано 112 за 0.002 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Иноземцев Владислав в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортМеталлургия, горнодобычаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиХимпромСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияАгропромМедицинавсе
Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 октября 2017 > № 2343084 Владислав Иноземцев

Россия и Америка могут перезагрузить свои отношения, глядя на север

Россия и США являются двумя молодыми флангами европейской цивилизации.

Владислав Иноземцев, Financial Times, Великобритания

Президент Дональд Трамп написал в августе в Твиттере, что отношения между Россией и США опустились «до рекордно низкой и очень опасной отметки». Тому есть несколько объяснений, но, пожалуй, самое важное заключается в том, что Россия, будучи по сути дела европейской страной, не может привыкнуть к тому, что Запад исключает ее из своей сферы.

Сегодняшнюю конфронтацию, которая несет в себе пережитки прежних холодных войн, можно остановить одним-единственным способом: изменить язык сотрудничества. Надо меньше говорить о взаимодействии в Сирии или в Донбассе, и больше — о масштабном проекте, нацеленном на окончательную интеграцию России в семью западных стран. Здесь речь идет не о вступлении России в ЕС или даже в НАТО, а о чем-то совершенно ином.

Если взглянуть на историю Запада, становится ясно, что это евроцентричная цивилизация, в основе которой находится Европа. Колонии переселенцев на американской периферии Европы становились независимыми государствами. Но был еще один фланг или окраина этого евроцентричного мира. Это Россия, которая колонизировала Сибирь и Аляску (продав последнюю США в 1867 году). Как раз в это время западные европейцы совершали свой путь в Калифорнию и Нью-Мексико.

В двадцатом столетии Россия считала себя врагом Америки. Москва хочет, чтобы ее считали равной США, а не Западу. Но если отказаться от мышления категориями «Запада», куда Россию никогда не примут, и начать говорить о севере, то вопрос этот примет совершенно иной характер.

Если посмотреть на ситуацию в таком плане, то получается, что США и Россия — это две континентальные державы, образовавшиеся за счет колонизации территории европейскими переселенцами. Это два более молодых фланга европейской цивилизации, чья историческая миссия заключается в создании «северного пояса» и в превращении Тихого океана в центр европейского самовосприятия, каким на протяжении столетий является Атлантический океан.

Сегодня российские политики говорят о «развороте на восток», пытаясь отойти от Запада, к которому они испытывают все большее недоверие. Но эти стратеги забывают, что российский восток одновременно является западом. Если поехать на восток от Москвы, то придется проехать Новосибирск, Камчатку, южную часть Аляски, Северной Квебек, Ирландию, Британию и Данию, но не Пекин или Шанхай, которые этим политикам кажутся путеводными звездами восточной политики России. А если российский народ почувствует, что его место — не на востоке, а на севере, это произведет преобразующий эффект.

По состоянию на 2016 год страны этого «северного пояса», такие как США, Канада, государства Евросоюза и Россия, контролировали 26% мировых запасов природного газа и 20% запасов нефти. Им принадлежат исключительные права на морские арктические месторождения. Кроме того, эти страны обладают 96% мирового ядерного арсенала, и на их долю приходится 61% общемировых военных расходов. Они производят около 48% мирового ВВП, и им принадлежит примерно две трети зарегистрированных патентов.

Общая численность населения этих стран превышает один миллиард человек, а их территория составляет 27% земной суши. Новый грандиозный проект, ориентированный на север, может привлечь даже сегодняшнюю националистически настроенную российскую элиту — не в последнюю очередь в силу того, что она глубоко обеспокоена нынешним расхождением с Западом и опасается нарастающего экономического и демографического давления с юга.

Сегодня Россия слаба. Но при наличии должного взаимодействия конфигурация «большой шахматной доски», как выражался покойный американский стратег Збигнев Бжезинский, может измениться.

Представьте себе, что Россия входит в зону свободной торговли и вступает в военный альянс, дав своим гражданам возможность быть на равных с жителями Запада, а своей элите — шанс стать частью северного политического и делового сообщества. Это поможет Западу примириться со своим давним противником и обеспечить создание новой и прочной геополитической архитектуры 21-го века.

Автор статьи — директор некоммерческой организации «Центр исследований постиндустриального общества» и научный сотрудник Польского института перспективных исследований в Варшаве.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 октября 2017 > № 2343084 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 28 сентября 2017 > № 2328750 Владислав Иноземцев

Ловушка низких доходов. В чем главный вызов для России?

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Проблема не в «излишнем» благосостоянии, а в его разительном отсутствии

К концу 2013 года, когда было уже ясно, что экономическое развитие России замедляется по причинам в основном институционального характера, у отечественной политической элиты возник спрос на относительно благообразное объяснение происходящего. Оно было вложено в уста Дмитрия Медведева, который на V Гайдаровском форуме в январе 2014-го сообщил, что страна «постепенно приближается к ограничениям по цене рабочей силы» и это «…может привести нас к проблемам конкуренции как с развитыми экономиками, обладающими высококвалифицированной рабочей силой и экспортирующими технологические инновации, так и с экономиками с низкими доходами, низким уровнем заработной платы и дешевым производством промышленных товаров». Премьер назвал этот феномен «ловушкой среднего уровня доходов», и политики стали повторять этот тезис — причем, что удивительно, делают это и поныне (например, Алексей Кудрин на последнем Санкт-Петербургском экономическом форуме). Между тем уже через пару месяцев после объявления о выявленной проблеме решение об экспансии в сторону Украины резко изменило ход российской истории — и сегодня Россия оказалась совсем в другой ловушке.

«Ловушка средних доходов» предполагает, что зарплаты по какой-то причине (в нашем случае — из-за пролившегося на экономику «нефтяного дождя») выросли настолько, что производимая в стране традиционная продукция оказывается неконкурентоспособной, а передовые отрасли недостаточно развиты. Однако в России указание на подобную «ловушку» лукаво — как потому, что наша страна не экспортировала ничего, кроме сырья (в цене которого рента составляет до 90%), даже тогда, когда зарплаты были низки, так и потому, что сегодня их никак нельзя назвать неоправданно завышенными. Остановимся на втором обстоятельстве.

Начиная с 2014 года из-за снижения цен на нефть и «мудрой» внешней политики российских властей, приведшей к разрывам финансовых связей с главными инвестиционными партнерами, переоцененный ранее рубль резко девальвировался. Максимальное значение, которого достигала средняя зарплата россиян в долларовом эквиваленте (то есть в том количестве долларов, которое человек мог купить на свой заработок в обменном пункте), составляло $751 в июле 2008-го (средняя зарплата, по данным Росстата, — 17 538 рублей при 23,34 рубля за доллар) и $915 осенью 2013-го (средняя зарплата — 29 640 рублей, курс — 32,41 рубля за доллар). Затем она упала до $716 в ноябре 2014-го и до $412 в январе 2016-го, стабилизировавшись на $655–680 к весне 2017 года. При этом правительство сегодня не рассчитывает на существенные «отскоки»: если в 2008–2011 годах предкризисный долларовый уровень доходов восстановился через 30 месяцев, то сегодня власти открыто заявляют, что даже через 20 лет номинальные зарплаты в долларовом исчислении не вернутся к уровням 2013-го. Учитывая, что мир не стоит на месте, доходы россиян в 2035 году, вернись они на уровень 2013-го, окажутся по мировым меркам вовсе не «средними». Иначе говоря, Россия сейчас и в будущем останется в «ловушке низких доходов». Если в очередном «тринадцатом году», который надолго может остаться нашей «реперной точкой», средняя зарплата россиянина была больше, чем в Румынии, Литве, Турции и Латвии ($673, $856, $907 и $913 соответственно), то сегодня она ниже, чем в Бразилии, Иордании, Китае и Мексике ($894, $796, $740 и $702).

Так о какой «ловушке средних доходов» можно говорить, если зарплаты в России ниже среднемирового значения? Наоборот, любой экономист-международник скажет, что нынешняя ситуация открывает огромные возможности для модернизации, — но только не тот, кто знаком с реалиями России XXI века.

Экономический рост в годы процветания (1999–2007), когда ВВП вырос на 77%, обеспечивался прежде всего сектором услуг и торговлей импортируемыми товарами. Валовой продукт в сфере коммуникаций и связи увеличился (в сопоставимых ценах) более чем в 10 раз (объем услуг по предоставлению интернет-трафика — в 22 раза), валовой доход банков и финансовых организаций — в 6,7 раза; сектор оптовой и розничной торговли вырос в 4,3 раза, строительство — в 2,3 раза. К началу кризиса 2008 года доля торговли в российском ВВП достигла 18,7%, строительства и операций с недвижимостью — 16,3%, коммуникаций и связи — 5,2%, финансового сектора — 5,1%.

Суммарно на эти четыре отрасли пришлось почти 2/3 прироста ВВП РФ за первые два президентских срока Путина. При этом, в отличие от всех успешно модернизировавшихся стран, промышленность в России отставала — и все сильнее — по темпам роста: в 2000–2004 годах — 28,6% при приросте ВВП на 39,3%, в 2005–2008 годах — 19,2% при 31,4%. И не было создано ни одной новой отрасли индустрии.

Именно поэтому снизившиеся зарплаты не подталкивают экономический рост: с одной стороны, рынок в ряде сегментов сферы услуг (мобильная связь, торговля, общепит и ряд бытовых услуг) насыщен и ориентирован на внутреннего потребителя, значит, низкие зарплаты не могут повысить предложение, но ограничивают спрос; с другой — промышленность тоже не получает особых выгод, так как внутренний спрос сжимается, а взаимодействие с внешним миром минимально — в Южной Корее, где пересчитанные по рыночному курсу в доллары зарплаты упали с $1500 до $790 между августом 1997-го и июлем 1998-го, доля машиностроения и электроники в экспорте составляла на начало периода 54,8%, а в России на момент оккупации Крыма — 5,3%. Именно поэтому последствия кризиса в Корее с точки зрения доходов населения были преодолены за четыре года, а в России их не надеются преодолеть и за 20 лет.

Я утверждаю: структурные особенности экономики России таковы, что она склонна к подъему при растущих, а не снижающихся доходах — как это было в начале 2000-х. Для этого, однако, необходим дополнительный внешний фактор, способный подталкивать это повышение. В счастливые времена им выступал рост цен на нефть — и к 2012–2013 годам Россия стала рынком, крайне привлекательным для крупных международных компаний. Единственным верным шагом в таких условиях было максимальное привлечение в страну иностранных корпораций для создания нового экспортного потенциала на случай завершения сырьевой бонанзы. Но власть сделала прямо противоположное, порвав отношения с Западом накануне резкого падения цен на нефть. Поэтому экономика не оживет, даже если месячная зарплата инженера в промышленности упадет до часовой таксы московской проститутки (политических в расчет не берем). «Ловушка низких доходов» в закрывающейся экономике — приговор куда серьезнее, чем «ловушка средних доходов» в открытой миру стране.

Российская ситуация усугубляется еще одним фактором, который относится к роли и стратегии действий правительства. В ближайшие годы у России нет ни одного шанса перестать быть сырьевой страной. Значит, правительство de facto будет продолжать получать значительную часть доходов в валюте. Это предполагает, что помимо объективного давления на рубль, усиливающегося при снижении сырьевых цен, постоянно будет присутствовать и стремление искусственно занизить курс, чтобы сокращающиеся валютные поступления все же позволяли обеспечивать рублевое финансирование расходов бюджета. Соответственно, долларовые доходы россиян в принципе не имеют шансов на рост — и поэтому российская экономика еще долго не будет интересовать мировых игроков как рынок сбыта и потребительских, и инвестиционных товаров. Основной акцент мы сделаем на Китай, который продолжит поставлять нам относительно дешевые товары и покупать наше сырье, но ничего не предпримет для превращения страны в новую индустриальную державу.

Наконец, нельзя не учитывать, что «низкие», по российским меркам, доходы предполагают не попадание их получателей в низший сегмент среднего класса, а скатывание в глубокую бедность. В последние три года число лиц, получающих доходы ниже прожиточного минимума (определяемого властями в $5,4 в день), колеблется вокруг значения в 20 млн человек. Эти люди находятся в ситуации практически полной исключенности из экономической жизни; никакие рациональные аргументы об «импортозамещении» или повышении загрузки производственных мощностей не имеют к ним отношения. Проваливаясь в бедность, Россия может пойти после очередной девальвации не по восточноазиатскому, а по латиноамериканскому пути 1970–2000-х годов, которому были присущи консервация бедности и отсталости при огромном имущественном неравенстве, криминализации экономики и власти и сохраняющемся акценте на сырьевом секторе.

Мне кажется, что, выступая в 2014 году на Гайдаровском форуме, Медведев оказал услугу российской политической элите, но при этом отвлек внимание экономистов и политиков от действительно грозящей стране опасности. Если бы он был прав, сегодня мы бы увидели мощные потрясения на рынках того же Китая — но последний, похоже, прошел «критические» уровни зарплат, даже не заметив расставленных вблизи «капканов». Уверенность в том, что проблемы России происходят от ее успехов, а не от слабостей, имела критическое значение для принятия в 2014–2015 годах череды ошибочных решений, задавших новую траекторию развития.

Оптимисты, конечно, могут надеяться, что на четвертом, пятом или шестом президентском сроке у Путина проснется либеральный реформаторский зуд, но не стоит забывать, что главный вызов для России исходит не от «излишнего» благосостояния, а от его разительного отсутствия.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 28 сентября 2017 > № 2328750 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 22 августа 2017 > № 2314631 Владислав Иноземцев

Широка ль страна моя родная? Сценарии развития российских городов

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

В Германии населенные пункты занимают 8,2% территории страны, во Франции — 7,3%, а в России — всего 1,1%. Россияне живут, «сбиваясь в кучки»

Масштабная программа «реновации», затеянная московскими властями, мало кого в городе оставила равнодушным. Первоначальные страсти улеглись, и уже видно, что процесс будет начат, хотя нельзя быть уверенным, что в стране, где каждый год приносит все большие неожиданности, рассчитанный на десятилетия проект реализуется по плану. Однако хотелось бы задуматься о том, что означает эта гигантская стройка для идеологии развития страны, так как Москва для России — это больше чем столица. Не приходится сомневаться: в новом облике Москвы в той или иной степени сфокусируются представления о будущем всей России. И логика эволюции этих представлений, на мой взгляд, вызывает тревогу.

В мире доминируют— если предельно упростить — два варианта развития городских агломераций, и они соответствуют той или иной траектории экономического развития страны. Один вариант присущ относительно успешным обществам, развивающимся с учетом интересов своих граждан, удобства их жизни, экологических стандартов и т. д. В такой парадигме города, даже крупные, развиваются, не превращаясь в гигантские муравейники, перенаселенные и скученные. Если посмотреть даже на столицы, которые являются историческими центрами своих государств и в которых сосредоточена значительная часть населения, — на Берлин, Варшаву, Мадрид, Лондон и Вену, мы увидим именно такой подход к градостроительству. Притом что в этих мегаполисах живет 4,25%, 4,51%; 6,72%, 13,5% и 19,8% населения соответствующих стран (показатель Москвы — 8,43%), они остаются комфортными для жизни: средняя плотность населения составляет в них 3,8; 3,3; 8,6; 5,3 и 4,0 тысячи человек на 1 кв. км. В Москве к подобным значениям тяготеют лишь предназначенные к сносу «хрущевские» кварталы: в Нижегородском районе показатель составляет 6, Даниловском — 7,4, Кунцевском и Донском — по 9 тысяч на 1 кв. км. В Америке с ее небоскребами, если исключить Нью-Йорк, ситуация в целом такая же: Атланта, Вашингтон, Чикаго, Бостон и Сан-Франциско имеют плотность населения 1,3; 3,8; 4,5; 4,9 и 6,6 тысячи человек на 1 кв. км соответственно. При этом площадь, например, полумиллионной Атланты достигает трети площади Москвы в пределах МКАД.

Если подходить с более общей позиции, окажется, что успешные страны на удивление расточительно относятся к своей территории: значительная ее часть приходится на городские поселения и используется не для промышленных объектов, сельского или лесного хозяйства, а для организации комфортного человеческого существования. В Германии населенные пункты занимают 8,2% территории страны, во Франции — 7,3%; даже в Америке, огромной континентальной державе, этот показатель составляет 4,2%. И, пожалуй, только в России он отличается в разы, не превышая 1,1%. Это в песне у нас поется о том, как «широка страна моя родная», а россияне живут по совершенно иному принципу, «сбиваясь в кучки», будто хотят обнести свои города средневековыми стенами.

Конечно, стен давно уже нет, если не считать кремлевских, но психологию централизации не вытравишь. В городской среде обязательно присутствует центральное отопление, которое требует более плотной застройки, иначе потери в энергосистемах зашкалят, узкие дороги, обусловленные стоимостью земли и неготовностью их расширить, а также преклонение перед инфраструктурой, развивающейся с огромным отставанием: в Москве на единицу площади приходится в 15,7 раза меньше станций метро, чем в Париже станций метро и RER. И это притом что площадь пашни в России с 1990 по 2016 год сократилась на 18,8 млн га, то есть практически на такую же территорию, которую занимают все населенные пункты и районы индивидуальной жилищной застройки.

Второй вариант характерен для развивающихся стран (которые на деле не обязательно успешно развиваются), где важнейшим трендом является концентрация населения в городах из-за гигантского имущественного неравенства между крупными мегаполисами и сельскими районами. Было бы неправильно считать города «третьего мира» центрами благосостояния — однако те, кто в них стремится, надеются прорваться хотя бы в средний класс. Это часто удается в индустриализирующихся странах (Китае, Бразилии, Мексике) и реже — в более отстающих (на Филиппинах, в Индии, Пакистане, Египте, Нигерии). Однако факт остается фактом: плотность населения в Каире, Бандунге и Коломбо составляет 18–21 тысячу на 1 кв. км; в Ченнаи, Дакке и Лагосе — от 25–27 тысяч, а например, в Маниле — 41 тысяча. В России, несмотря на сопоставимые с развивающимися странами показатели социальной дифференциации, города не выполняют функции «собирателей» люмпен-пролетариата, не становятся они и промышленными и финансовыми центрами глобального масштаба. Будучи скорее историческими центрами (и этим напоминая европейские мегаполисы) или появившись как центры регионального типа по мере освоения новых территорий (и в этом близкие к американским или австралийским), российские города вряд ли могут повторять паттерны тех, что в последние 30–40 лет выросли на мировой периферии, — а политика «реновации», за которой наверняка последуют схожие эксперименты в провинции, подталкивает как раз к этому.

Быстрорастущие мегаполисы развивающихся стран либо поддерживают сами себя, организуя вокруг себя глобальные финансовые потоки (показательно, что совсем недавно в Гонконге участок земли в 1,4 га был продан за рекордные в мире $3,16 млрд), либо развиваются скорее стихийно, порождая внутри себя очаги бедности (как, например, в Сан-Паулу или Каракасе). Характерно, что в бедных странах, как и в России, города занимают меньшую часть территории, чем в богатых, и серьезных причин повторять периферийный опыт в России я, честно говоря, не вижу.

Мне представляется очевидной необходимостью расширение территории, отведенной под городские и иные поселения в России, — и не случайно-административное, как это было сделано с Новой Москвой в 2011 году, а систематическое, следующее за потребностями граждан. Мегаполисы должны расширяться de facto, как расширяются американские города, фактически превращаясь в сплошные агломерации. Подобный тип развития, на мой взгляд, не только естественен для России с ее пространствами, но и способен породить совершенно новую экономику.

Строительство в центральной части мегаполисов, вполне понятное с коммерческой и бюджетной точек зрения, предполагает высокую стоимость жилья и, соответственно, будет воспроизводить стесненные условия существования горожан. Даже если хрущевки расширятся в полтора раза в общей площади, средняя жилая площадь на человека в Москве не станет больше 22–24 кв. м против 71 кв. м в среднем в США. Напротив, при расширении предложения земель за счет вывода на свободный рынок значительной части участков, принадлежащих государству (в России сегодня в государственной и региональной собственности находится 92,9% земель против 40,4% в США), отмене категорий использования земель (в частности, разрешения застройки лесных зон) и соответствующем падении цен за те деньги, которые будет стоить небольшая квартира в Москве, можно будет построить большой дом в относительно недальнем Подмосковье. «Расползание» московской и питерской агломераций породит спрос на инфраструктуру и сделает ту же автотрассу Москва — Петербург (и тем более ЦКАД) окупаемой и потому интересной для частных инвесторов.

Новая организация пространства спровоцирует использование гибких локальных систем отопления, что позволит с течением времени потреблять меньше энергии и сократить потери в теплосетях — это уже подтверждено в европейских странах. По мере рассредоточения рабочей силы станет больше удаленных рабочих мест и возможностей работать из дома, как это происходит в развитых странах, разовьются интернет-торговля и системы доставки. Список преимуществ можно продолжать.

Однако самыми важными я бы назвал психологические последствия. Российское сознание, как я уже отмечал, травмировано не столько пространствами страны, сколько ощущением того, что эти пространства не принадлежат человеку. Города сконцентрированы, земельные участки малы и огорожены, мир за МКАД или за околицей воспринимается как чужой и враждебный. Считается, что нельзя посягнуть на лес (национальное богатство) или разбить на участки для жилья поле (как же без урожая) — и тем самым формируется сознание постоянного дефицита и устойчивой небезопасности, хотя правильным решением было бы расширение обжитого пространства, что совершенно не противоречит интересам природы — в окрестностях Вашингтона белок, наверное, больше, чем во всей Сибири. Наконец, преодоление постоянного загоняния себя внутрь воображаемого заграждения могло бы помочь формированию сознания, не столь зацикленного на противопоставлении «нас» и «их», страны и мира.

Выбор стратегии развития российских городов — это на самом деле выбор между доминированием «общественных» интересов и частной инициативой, формальным богатством и качеством жизни, между автаркией и стремлением к открытости. Учитывая нашу историю и доминирующую в российском социуме мотивацию, менее всего можно предположить, что выбор будет сделан в пользу отказа от традиционности.

А жаль — это еще больше отдалит Россию от тех обществ, культурной частью которых она, безусловно, является.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 22 августа 2017 > № 2314631 Владислав Иноземцев


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 августа 2017 > № 2271144 Владислав Иноземцев

«Черная метка» российской элите: чем опасен H.R. 3364

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Новые санкции затронут в том числе «наиболее значимых высокопоставленных политиков и олигархов», близких к российским властям

В период подготовки к принятию нового закона о санкциях (Сountering America’s Adversaries Through Sanctions Act, H.R. 3364) российские эксперты неоднократно отмечали, что этот документ представляет собой новую веху в западном «наступлении» на Россию: с одной стороны, он не оставляет президенту Соединенных Штатов (а Кремль всегда делал ставку на договоренности с первыми лицами) возможности отменить распоряжения (executive orders) о введении ограничительных мер в любой удобный момент; с другой стороны, он расширяет применение санкций на компании, зарегистрированные и работающие за пределами американской юрисдикции? и при этом существенно снижает количественные пороги ограничений в финансовой сфере и в отношении энергетических проектов.

Существует и ряд других немаловажных новаций – прежде всего тех, что касаются права властей США ограничивать возможности действия и даже приостанавливать ряд лицензий тем финансовым организациям, которые осуществляют вложения в долговые и фондовые инструменты попавших под санкции компаний (ст. 235), а также компаниям и суверенным институтам, которые могут представлять их интересы или действовать к их выгоде (там же).

Всё это действительно так; однако, на мой взгляд, комментаторы упустили из вида одно важное обстоятельство, которое сегодня более всего обсуждается в американских мозговых центрах и лоббистских кругах.

Я имею в виду не столько ограничительную, сколько информационную деятельность, которая впервые прописана в документе такого рода. В прошлом году замминистра финансов США Адам Шубин прямо заявил о том, что американские власти знают о коррумпированности Владимира Путина и о его «давно выработанных приемах и способностях замаскировывать своё истинное богатство», правда, он не привел никаких данных. Все расследования, в то или иное время проводившиеся в Соединённых Штатах, либо оставались секретными, либо исходили от имени неофициальных структур.

Закон H.R. 3364 радикально меняет данную практику, требуя составления и ежегодного апдейта трех докладов: во-первых, доклада о влиянии расширенных санкций на операции с государственными долговыми обязательствами Российской Федерации и производными финансовыми продуктами (ст. 242); во-вторых, доклада о связанных с Российской Федерацией незаконных финансовых операциях (или «отмывании» денег, но отнюдь не только) (ст. 243); и в-третьих, доклада о российских «олигархах и квазигосударственных cтруктурах (parastatal entities)» (ст. 241). Все три части закона важны, на мой взгляд, прежде всего потому, что сам акт устроен специфическим образом: он требует от президента наложения санкций на российские юридические и физические лица, но оставляет ему возможность не делать этого, если такой шаг «отвечает интересам национальной безопасности Соединенных Штатов». Судя по всему, указанные доклады должны сыграть роль «связки» между Конгрессом и президентом: в зависимости от того, насколько резонансной окажется содержащаяся в них информация, президент будет решать, можно ли не применять те или иные меры и, что еще более важно, какие последствия соответствующее решение будет иметь для его репутации.

При этом следует отметить, что «исполнителем» по данным пунктам выступает прежде всего Министерство финансов (п. «а» ст.ст. 241-243) – именно та структура, которая испытывает наименьший пиетет по отношению к России и ее правящей элите; «соответственными» названы Управление Директора национальной разведки и Госдепартамент. Эти структуры, в отличие от президента, не могут не выполнить норму нового правового акта и не представить Конгрессу три означенных доклада – при этом специально указывается, что все они (п. «5b» ст. 241, п. «b» ст. 241, и п. «7е» ст. 243) исполняются в общедоступной форме (unclassified form), хотя и могут иметь засекреченные приложения. Соответственно, общественные организации, think-tank'и и пресса станут ретранслятором и усилителем озвучиваемой информации и дополнительным средством давления на президента. Поэтому в ближайшие годы не следует ожидать никакой «успокоенности» в обсуждении российской темы – напротив, она получила гарантию практически бессрочного присутствия в американском информационном поле.

Особого внимания заслуживают новации ст.ст. 241 и 243, которые de facto расширяют возможности применения санкций на практически неопределенный круг российских юридических и физических лиц. Если ранее основанием для включения в санкционные списки были действия, нарушавшие территориальную целостность Украины или режим ранее введенных санкций, то теперь задачей ставится «выявление наиболее значимых высокопоставленных политиков и олигархов, определяемых по их близости к российскому режиму и размеру их состояния», «оценка отношений между означенными лицами и президентом В.Путиным или другими членами правящей российской элиты», «их вовлечённости в коррупцию», а также «состояния и источников дохода данных лиц и членов их семей (включая супругов, детей, родителей и братьев/сестер), их активов, инвестиций и бизнес-интересов» (п. А-D ст. 241). При этом американским государственным органам предписывается «обнаруживать, изучать, документировать и пресекать незаконные финансовые потоки, связанные с Российской Федерацией», если таковые затрагивают финансовую систему США или их союзников (п. 1 ст. 243), особенно в Европе (п. 3, там же). Министерству юстиции, Управлению Директора национальной разведки Министерству внутренней безопасности вменяется в обязанность значительно увеличить количество расследований, касающихся приобретаемой российскими гражданами или в их интересах американской недвижимости (п. 5, там же). Более того; все эти меры по сути рассматриваются как экстерриториальные, так как ст. 252 говорит о том, что Соединенные Штаты будут работать «с отдельными странами в Европе и Евразии» с тем, чтобы« гарантировать неиспользование их финансовых систем для сокрытия незаконной финансовой деятельности членов правительства Российской Федерации или лиц в ближайшем окружении президента В.Путина, наживающихся на коррупции» (#C п. 9 ст. 252). Я могу ошибаться, но мне кажется, что подобных формулировок в правовых актах западных стран прежде никогда не встречалось.

При этом наиболее болезненная статья 241 предписывает американским правительственным агентствам подготовить и представить Конгрессу доклад о российских олигархах и квазигосударственных cтруктурах не позднее чем через 180 дней после вступления закона в силу и затем обновлять содержащуюся в нём информацию не реже раза в год. Учитывая, что закон вступил в силу после подписания его президентом Дональдом Трампом 2 августа, доклад должен быть завершен не позже чем к 29 января 2018 года, т.е. в разгар кампании по перевыборам Путина на пост президента Российской Федерации. Вряд ли стоит надеяться, что этот доклад окажется формальной отпиской; скорее речь идёт о полноценном расследовании финансовой деятельности российских политиков, чиновников и руководителей госкомпаний – причём не только их собственной, но и осуществляемой в интересах первого лица государства. Американские законодатели заложили и финансовое обеспечение процесса, определив вознаграждения для информаторов, способствующих получению интересующих их сведений (ст. 323) и учредив Фонд противодействия российскому влиянию (Countering Russian Influence Fund), которому выделяется на 2018 и 2019 финансовые годы $250 млн. (ст. 254) (замечу, ничего подобного не предпринято ни в отношении Ирана, ни в отношении Северной Кореи, санкции против которых прописаны в этом же акте).

Таким образом, новый закон о санкциях опасен для России не столько некоторым ужесточением ограничительных мер в сфере финансирования государственных долговых обязательств, кредитования компаний с госучастием, усилением давления на российских партнёров по энергетическим проектам, сколько тем, что он даёт старт практически тотальной «охоте» за компроматом на всю отечественную элиту – на сообщество лиц, как минимум в десятки раз более широкое, чем подпадавшее ранее под любые санкции или включавшееся в любые списки. Нет большой проблемы в том, что еще десять или двадцать лет газ будет поставляться в ЕС через Украину, а не по Северному потоку-2 – но есть серьёзный риск в том, что внутри самой отечественной верхушки возникнет сомнение в том, на правильной ли «стороне истории» они оказались. Сегодня в Соединённых Штатах и Европе сосредоточено абсолютное большинство активов, приобретённых за рубежом российскими чиновниками и олигархами; никакого «поворота на Восток» в распределении их собственности в последние годы не произошло. Поэтому тысячи представителей российской элиты окажутся в «зоне риска»: внимание на них будут теперь обращать не любители, а профессионалы антикоррупционных расследований. Соответственно у многих, кто знаком с используемыми ныне схемами легализации коррупционных доходов и размещения их в активы на территории США и ЕС от имени разного рода «прокладок», появится огромный соблазн воспользоваться разного рода иммунитетами и защитой, которые предоставляются свидетелям. Наконец, практически наверняка сами политики и олигархи начнут «активные телодвижения» для того, чтобы не оказаться включёнными в новые списки или не профигурировать в докладах и, пытаясь «отмыть» свою репутацию, займутся «саморазоблачением». О попытках «слива» информации на конкурентов или соперников по движению в бюрократической системе я и не говорю.

Нельзя не принять во внимание еще два обстоятельства.

С одной стороны, сегодня вся глобальная финансовая система «завязана» на операции с долларом или бизнесе с Соединенными Штатами. Между тем пп. 7 и 8 ст. 235 угрожают банкам и финансовым институтам, оперирующим фондами «подозреваемых» лиц, ограничениями трансакций с американскими банками, а на такое «скукоживание» бизнеса ради обслуживания российских клиентов не пойдёт ни один западный финансист. Поэтому количество заинтересованных в выявлении интересующей американцев информации увеличивается экспоненциально, а возможности российской стороны повлиять на распространение информации оказываются очень ограниченными.

С другой стороны, даже в случае, если американские власти не применят к российским олигархам и чиновникам каких-либо прямых санкций, само по себе раскрытие информации об их активах и счетах окажется болезненным, так как таковые противоречат принятым не так давно в России законодательным актам, регулирующим нормативы государственной службы (а в период президентской кампании и возможного после её завершения переформатирования правительства такого рода информация несомненно окажется инструментом в аппаратной борьбе). Поэтому многим «неформально богатым» россиянам следовало бы задуматься и об этом аспекте проблемы.

Подытоживая, повторю ещё раз: закон H.R. 3364 опасен для отечественной политико-экономической элиты прежде всего тем, что он дает американским властям поистине беспрецедентные возможности для изобличения не столько её попыток подорвать территориальную целостность Украины, поучаствовать в сирийском конфликте или нанести ущерб информационной безопасности США и стран Европейского Союза. Он позволяет на постоянной основе дискредитировать элиту России, изображая банальную продажность и коррумпированность отдельных ее представителей. И эти месседжи адресованы не только западной аудитории, но и российскому народу, что намного опаснее.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 августа 2017 > № 2271144 Владислав Иноземцев


Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 10 августа 2017 > № 2271143 Владислав Иноземцев

У Украины появилось новое окно возможностей

Владислав Иноземцев, Обозреватель, Украина

Теперь основным вектором американской политики будет изоляция России и попытка ограничить её связи с западными странами под предлогом противодействия российской гибридной агрессии. Конечно, дело не дойдёт до полноценной торговой блокады, но Вашингтон крайне заинтересован в закрытии России доступа к передовым технологиям, которые Москва самостоятельно не способна разработать и коммерциализировать.

В Америке также понимают, что дальнейшее развитие национальной энергетики предполагает экспансию на европейский рынок сланцевых нефти и газа, и российские компании здесь конкуренты, от которых хорошо было бы избавиться. Кроме того, болезненным моментом для Кремля станет ответ Вашингтона на российские выходки в киберпространстве, которые заботят сегодня американских политиков намного больше, чем российская агрессия против Украины — на этом направлении, я думаю, будут «сосредоточены лучшие силы», и Москву ждёт много неприятностей.

Относительно Украины я выражу ограниченный оптимизм. Сейчас Киев может оказаться бенефициаром не столько собственных достижений, сколько резкого ухудшения отношения США к Российской Федерации. В данном контексте вполне можно ожидать активизации сотрудничества по военной линии вплоть до снятия ограничений на поставку летального и наступательного оружия; участия американской дипломатии в организации процесса мирного урегулирования, который мог бы заменить дискредитировавший себя Минский формат; давления на европейских союзников ради оказания ими более значительной помощи украинским властям.

При этом я убеждён, что Украина сама по себе не станет для США и Запада в целом более значимым контрагентом, чем Россия — и поэтому на ближайшие годы Киев останется своего рода «разменной картой» в играх Вашингтона и Москвы. Для Украины, на мой взгляд, куда важнее выстраивание отношений с Европой, чем с Соединёнными Штатами: именно в Европе лежат ключи к инвестициям в Украину, к следующим этапам интеграции в евроатлантические структуры, к существенному толчку в экономическом развитии.

Однако Европа — и это прекрасно видно на примере её реакции на новые санкции против Москвы — не ценит и не будет ценить украинские жертвы и статус Украины как «линии обороны» Запада против «русской орды». Для того, чтобы заинтересовать европейцев, Украина должна быть экономически успешной и должна предлагать европейцам такие варианты сотрудничества, которые будут им банально выгодны.

На ценностях в диалоге с ЕС далеко уже не уехать; нужны вполне прагматичные предложения. Поэтому временный альянс Украины с США на антироссийской почве сейчас возможен и выгоден Киеву, но не нужно тешить себя иллюзиями о том, что он окажется очень стабильным и долгосрочным. Разлад Вашингтона и Москвы — хороший момент для Украины, чтобы сблизиться с Западом, но долгосрочная стратегия всё равно нужна.

Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 10 августа 2017 > № 2271143 Владислав Иноземцев


Россия. ПФО > Нефть, газ, уголь. Финансы, банки > snob.ru, 4 августа 2017 > № 2267058 Владислав Иноземцев

Подкоп под «Систему»

Владислав Иноземцев

Судебный процесс против АФК «Система» навевает невеселые вопросы о том, в какую сторону развивается российская экономика

На следующей неделе в Уфе состоится заседание суда, на котором может быть принято решение по самому крупному в России за последние годы (и способному заложить важный прецедент) имущественному спору: нефтяная компания «Роснефть» пытается взыскать с АФК «Система» 170,6 млрд руб. в виде компенсации за убытки, якобы понесенные «Башнефтью» в связи с ее реорганизацией в тот период, когда «Система» владела этим активом. Провластные аналитики поспешили заявить, что «Система» приобрела «Башнефть» дешево и извлекала из нее дивиденды так, что «за пять лет владения "Башнефтью" затраты "Системы" на ее приобретение окупились как минимум в 2,5 раза».

Однако следует посмотреть на факты, а не поддаваться эмоциям.

Обстоятельства

1. Сделка 2009 года и предшествующие ей операции были сугубо рыночными. История началась в 2005-м, когда «Система» начала входить в башкирскую энергетику, полностью контролировавшуюся молодым и талантливым предпринимателем Уралом Рахимовым, по странному совпадению сыном президента этой отличавшейся своим демократизмом республики. Летом и осенью 2005 года АФК за 613 млн долларов выкупила миноритарные и блокирующие пакеты в «Уфанефтехиме» (22,4%), «Уфаоргсинтезе» (24,9%), «Башнефти» (25%) Уфимском НПЗ (25,5%) и «Новойле» (28,2%). В 2008 году г-н Рахимов решил избавиться от остальной части принадлежавших ему акций — и сделал это вовремя, так как впоследствии ему было предъявлено обвинение в их незаконном отчуждении у республиканских властей, и сейчас он скрывается в Австрии. В начале 2009 года «Система» довела свою долю в указанных предприятиях до контрольной за 2 млрд долларов. Была ли сделка справедливой? Несомненно: все компании группы «Башнефть» были публичными, и их капитализацию легко посчитать. Пакет, купленный «Системой», стоил на рынке 3,7 млрд долларов. Поэтому можно ли говорить, что цена была занижена? Нет. «Система», по расчетам банка ВТБ, выкупила активы со средней премией к рынку в 77%.

2. Оценим производственные показатели «Башнефти». Компания, как и весь башкирский ТЭК, без малого 20 лет находилась в собственности республики, а на деле — семьи ее руководителя. Эффективность государственного «предпринимательства» в России хорошо известна. Рост цены на нефть порождал дополнительные финансовые потоки, а если они есть, на «реальный сектор» внимания обычно не обращают. В результате рачительного хозяйствования добыча предприятий «Башнефти» снизилась с 1991 по 2005 год почти вдвое — с 19,4 до 11,9 млн тонн нефти в год. Перелом наступил в 2006-м, а с 2009-го начался быстрый восстановительный рост. В 2013 году добыча составила 16,1 млн тонн, по итогам 2016 года — 21,4 млн тонн (для сравнения следует заметить, что добыча нефти в России за весь период с 2005 по 2016 год выросла всего на 18,7%). При этом весь прирост добычи и разведанных запасов осуществлялся органически, без приобретения конкурентов или присоединения других производственных мощностей. Рост нефтедобычи был одним из самых быстрых среди российских компаний — в 2016 году он составил 7,1% против 0,3% у «Роснефти» и падения на 3,2% у «Лукойла». Поэтому рассуждать о том, что «Система» «оставила после себя» чуть ли не руины и «"высасывала башкирское яблочко" с особым цинизмом», нет никаких оснований.

3. Посмотрим на финансовые показатели и на отраслевую структуру компании в период, когда она входила в состав частного московского холдинга. Выручка от операционной деятельности выросла с 2009 по 2013 год с 139,1 до 563,3 млрд рублей, а прибыль до налогообложения — с 20,3 до 62,9 млрд рублей. Компания провела масштабную реструктуризацию (за нее-то «Роснефть» и требует возмещения), объединив разрозненные предприятия башкирского ТЭК в единую «Башнефть». Данная мера позволила превратить «Башнефть» в инвестиционно привлекательную компанию; вместо того, чтобы покупать и продавать малоликвидные бумаги отдельных заводов, инвестор мог входить в акции «Башнефти» как единого холдинга. Неудивительно, что капитализация компании выросла с цены ее покупки в 2,6 млрд долларов в 2005–2009 годах до максимальных значений в 12,8 млрд долларов летом 2014 года.

Так же не вызывает удивления и начисление дивидендов собственникам — 241,2 руб./акцию в 2010 году, 131,3 руб./акцию в 2011-м, 99,0 руб./акцию в 2012-м и 24,0 руб./акцию в 2013-м. По расчетам банкиров из Credit Suisse, АФК «Система» получила от «Башнефти» (которую, как известно, в результате отняли у нее посредством возбуждения уголовного дела в 2014 году) 3,8 млрд долларов дивидендов — и таким образом положительное сальдо от инвестиций в нее составило для АФК 1,2 млрд долларов. Это соответствует доходности в 8-9% годовых — показателю, нормальному и обычному не только для российского, но и для западных рынков. Претензии же «Роснефти» делают последствия сделки с «Башнефтью» для АФК поистине катастрофическими.

Вопросы

Сейчас не хочется рассуждать о том, сколько потеряют собственники АФК «Система» в случае, если суд в Уфе вынесет решение в пользу «Роснефти». Интереснее подойти к данному кейсу с действительно системной стороны и задаться несколькими вопросами, которые, на мой взгляд, не утратят своей актуальности в ближайшие годы.

1. Все дело против «Системы» и В. Евтушенкова указывает на совершенно новый уровень государственной мести в отношении компаний, по какой-то причине попадающих под немилость властей. Просто потому, что ни сама «Система», ни ее владелец явно не представляют никакой политической угрозы. Если раньше захваты собственности и раскулачивание проводилось против тех, кто мешал госполитике и власти, то теперь, как говорится, добропорядочный предприниматель тоже находится в зоне риска. В 2017-м И. Сечину, всесильному хозяину государственной «Роснефти», показалось, что он переплатил государству за актив, который его компания выкупила в 2014-м при крайне странных обстоятельствах (в день завершения процесса в Уфе в Москве начинается другое дело — бывшего министра экономики А. Улюкаева). Отсюда вопрос: есть ли теперь в России хотя бы какие-то гарантии того, что сделки, которые ранее были признаны законными, таковыми и останутся, а ранее заплаченные налоги не будут востребованы снова?

Конечно, можно возбудить десяток дел против беглых детей чиновников, но главный бенефициар всей эпопеи — бывший президент Башкирии, кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» II и I степеней, по-прежнему вне подозрений. Судя по всему, сейчас у следственных органов есть указание свыше — проверять, контролировать, бороться с коррупцией. Но в итоге получается, что власть по указанию президента в ходе распутывания клубка грязных дел «выходит» на саму себя. Но сам себя не посадишь, поэтому и начинают крушить всё вокруг без разбора. А кого можно трогать, не имея последствий? Частный бизнес.

2. Дело «Башнефти» ставит совершенно новые вопросы в связи с российской приватизацией — актуальные в том числе и для иностранных инвесторов. Несмотря на то что Россией правят сегодня те же люди, что и в середине 2000-х, начинает казаться, что приватизация этого десятилетия более опасна, чем приватизация 1990-х: государство, по сути, отнимает «Башнефть» у «Системы», но оно же через «Газпром» и «Роснефть» почтительно выкупало приватизированные в 1990-х «Сибнефть» и «ТНК-ВР» у частных владельцев. Учитывая тот факт, что к середине 2000-х годов значительная доля «государственной» собственности управлялась чиновниками и их близкими доверителями фактически в собственных интересах (и казус «Башнефти» примечателен в данном случае не сущностными особенностями, а скорее только масштабом), в каждом из кейсов продажи государственного имущества за последние десять лет можно обнаружить признаки злоупотребления полномочиями, мошенничества и хищений. Случай «Системы» показывает, что никто сегодня не может считаться добросовестным приобретателем государственной собственности, и, соответственно, дается сигнал как раз на «высасывание» всего и вся из полученных таким образом активов.

Здесь, естественно, хочется спросить: каким образом Кремль собирается обеспечивать экономический рост, экспроприируя частные бизнесы и, по сути, перекладывая их деньги в карманы госмонополий? Их эффективность уже была продемонстрирована «Башнефтью» в те годы, когда она была в руках Рахимовых — и ничего более впечатляющего ждать не стоит.

3. На протяжении многих лет власти заявляли о том, что поощряют честный и открытый бизнес, надеясь на то, что российские компании в будущем войдут в топы мировых рейтингов. Самый значимый показатель в этих рейтингах — оценка компании инвесторами, ее капитализация. Долгое время казалось, что Россия на правильном пути. В 2008 году «Газпром» стоил дороже, чем Microsoft, но сейчас он оценивается в сумму, в 12 (!) раз меньшую. Капитализация интернет-ритейлера Amazon за последний год приросла на величину бóльшую, чем текущая стоимость нашего газового гиганта.

Но сейчас задача увеличения стоимости компаний снята с повестки дня: «Башнефть», которая подорожала почти в пять раз с 2009 года, поглощается «Роснефтью», постоянно разрушавшей все эти годы свою акционерную стоимость. Сегодня компания оценивается в меньшую сумму, чем та, что была ею уплачена за ТНК-ВР и «Башнефть» — а ведь когда-то и без этих приобретений она стоила почти 130 млрд долларов. Следует ли считать, что такой подход отражает очередную черту российской «особости» и что теперь стоит ориентироваться на возможно более стремительный «распил» и отправку в более надежные юрисдикции всей имеющейся прибыли? Что рост капитализации вашей компании, если он слишком быстр, означает, что за ней столь же быстро придут? Когда неудачники уничтожают успешных, экономика не имеет привычки проявлять тенденций к росту.

4. Наконец, главный вопрос, преследующий меня на фоне эпической битвы «Роснефти» и «Системы»: остаются ли в стране люди, которые готовы принципиально оценивать происходящее? Недавно стало известно, что выдающаяся отечественная правозащитница Л. Алексеева убеждала президента В. Путина помиловать бывшего сенатора от Башкортостана И. Изместьева, приговоренного в конце 2010 года к пожизненному заключению за участие в организованных преступных группировках, а также за организацию и подготовку ряда заказных убийств. Обвинения в адрес бывшего политика многими ставились под сомнение. Но меня все равно удивляет то, что именно в разгар судебных тяжб между «Роснефтью» и «Системой» правозащитник просит президента помиловать человека, на показаниях которого в 2014 году было основано практически все обвинение, позволившее отнять «Башнефть» у АФК «Система». Неужели в России не нашлось больше безвинно осужденных граждан, которые пострадали действительно за свои идейные позиции или приверженность четким жизненным принципам? Или наши правозащитники присоединились к числу лакеев крупнейших государственных корпораций, дружбе с которыми сейчас не просматривается альтернатив?

Конечно, вопросов, которые возникают в связи с действиями «Роснефти» в отношении частных компаний, возникает намного больше — но пора остановиться. И подождать, какой ответ на них даст уфимский суд и последующее развитие событий.

Россия. ПФО > Нефть, газ, уголь. Финансы, банки > snob.ru, 4 августа 2017 > № 2267058 Владислав Иноземцев


Россия > Металлургия, горнодобыча > forbes.ru, 14 июля 2017 > № 2243604 Владислав Иноземцев

Дьявол в деталях: почему угольная отрасль в России осталась без обнадеживающих перспектив

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Радость от того, что Россия производит, как типичная страна третьего мира, все больше угля, и перевозит его во все бóльших объемах на все бóльшие расстояния, выглядит довольно странно в современных условиях.

Во время недавней «прямой линии» Владимира Путина мальчик с Дальнего Востока поинтересовался у президента, «как теперь жить» тем, чьи дома располагаются неподалеку от портов, где открытым образом производится перевалка угля. Конечно, в Думе и правительстве сразу начали «прорабатывать» этот вопрос, а лоббисты угольной отрасли — указывать на её быстрое развитие в последние годы и на роль в экономике в целом.

Конечно, нельзя отрицать того, что в российской угольной отрасли наблюдается заметный ренессанс (добыча за 15 лет — с 2003 по 2016 годы — выросла на 40%, с 276,5 до 385,4 млн т., а экспорт — в 2,7 раза, с 60,7 до 166,1 млн т. по данным Росстата. Экспортная выручка угольной индустрии выросла за те же годы с $3,8 до $8,9 млрд согласно расчетам Таможенного комитета. Однако даже если оставить в стороне экологические проблемы типа той, которая была поднята в ходе беседы президента со страной; масштабные человеческие жерты в угольной промышленности (в этот период отрасль оставалась одной из наиболее опасных, а показатели смертности на миллион тонн добытого сырья превышали американский показатель в 12,7 раза, а южноафриканский — в 4,5; вопросы социального развития шахтёрских регионов, и некоторые другие моменты, остаётся главный вопрос — об экономической успешности отрасли.

Казалось бы, всё очевидно. Совокупная прибыль в угольной промышленности по итогам 2016 года достигла 90 млрд рублей, или более $1,3 млрд. Уплачены миллиарды рублей налогов. Однако, как говорится, дьявол кроется в деталях.

Угольная промышленность в последние годы уверенно растет только в развивающихся странах с их дешевой рабочей силой и относительно условным природоохранным законодательством. Россия не исключение: средняя зарплата в угольной отрасли составляла по итогам 2016 года 43 00 рублей в месяц ($640), в то время как в Южной Африке — немногим менее 18 200 рандов ($1360), а в Австралии — около $7500. С экологией также дела обстоят отнюдь не блестяще — даже метана угольных пластов, который сейчас утилизируется в США почти на 80%, а в Австралии — на 65%, в России используется не более 10%, тогда как остальной газ попросту выбрасывается в атмосферу, серьезно отравляя жизнь целых регионов. Вот и получается, что из 10 основных стран-производителей добыча в последние 15 лет росла в Китае, Индонезии, Индии, России, ЮАР и Казахстане и снижалась в США, Германии и Польше. Единственным исключением — развитой страной с растущей добычей — остаётся Австралия.

Этому, однако, есть объяснение: страна является вторым в мире экспортером угля, обгоняя Россию более чем в 2,5 раза — при этом основные регионы добычи — бассейны Галилеи, Боуэн, Мэриборо, Сидней, Глочестер и Ганнедан — находятся на расстоянии от… 40 до 250 км от побережья и основных портов — Сиднея, Ньюкасла, Брисбена, портов Кембия и Аббот Пойнт. То же самое касается и ведущего экспортера, Индонезии: основные месторождения на Борнео отстоят не более чем на 200 км от побережья с основными экспортными терминалами — Бонтанг, Танжун Бара, Баликпапан, Северный Пулау Лаут, и другими. В ЮАР ситуация похожа, хотя и несколько менее «оптимальна»: от основных месторождений, сконцентрированных вокруг Йоханнесбурга, до Дурбана — от 350 до 700 км. При этом в мировом масштабе экспортные поставки угля осуществляются морем на 87%, а сухопутным транспортом — чуть более чем на 10%.

В России мы имеем, однако, поистине уникальную ситуацию. Более 75% добычи угля в стране приходится на три бассейна — Кузбасский, Печорский и Канско-Ачинский — находящиеся внутри континента, далеко от промышленных центров. В 2015 году средняя протяженность перевозки каждой из 357 млн т. добытого в России угля составила… 2528 км — почти в 11 (!) раз больше, чем в Австралии. И вот к этому следует присмотреться внимательнее.

Масштабная (и считающаяся успешной) реформа российской угольной отрасли не вывела её на мировые показатели эффективности. Сегодня на каждого занятого в секторе (включая офисных работников отрасли) в России добывается 2300 т. угля, тогда как в США – 11 100, а в Австралии – около 11 700 т. Эта неэффективность отчасти компенсируется низким зарплатами, отчасти недоинвестированием, но самый важный элемент, на мой взгляд — скрытые государственные дотации. Я не зря вспоминал выше про перевозки: если присмотреться к теме внимательнее, открываются удивительные моменты.

Уголь, помимо того, что он является историческим «хребтом» российской экономики, выступает и основным грузом, перевозимым по Российским железным дорогам: в 2015 году из совокупного объема перевозок ОАО «РЖД» (в т-км) на уголь пришлось 39,6% (мы не принимаем во внимание пробег порожних вагонов). Однако, судя по детальной статистике перевозок за 2015 году, ситуация выглядит парадоксальной: если для угольщиков спасение приходит от экспортных поставок в условиях стагнации отечественного потребления (в мае 2017 года рост отгрузки угля за рубеж составил к маю 2016 года 10,1%, то для железнодорожников «живую копейку» приносят как раз внутренние (и в основном короткие) маршруты. По данным за 2015 года с положительной маржой для путейцев было перевезено 135 млн т. угля (почти 90% из них — внутри страны) на среднее расстояние в 223 км. С отрицательной маржой было перевезено 222 млн т. угля (из них почти 2/3 – к экспортным терминалам в портах или напрямую за рубеж) при среднем пробеге вагона в… 3937 км. А теперь внимание: на перевозках первого типа РЖД получила общую положительную маржу в 3,35 млрд рублей, а на транспортировке второго типа — отрицательную выгоду в 154 млрд рублей. Иначе говоря: государственная железнодорожная монополия в 2015 году «подарила» частным угольным компаниям сумму, более чем в полтора раза превышающую их годовую прибыль за следующий год и эквивалентную ¼ стоимости экспортных поставок угля из России в 2016 году.

Если брать отдельные компании, картина получается аналогичной. Например, компания СУЭК, на 92% принадлежащая Андрею Мельниченко (F9), в том же 2015 году перевезла 84 млн т. угля, из которых внутрироссийские перевозки общим объемом в 35 млн т. на среднее расстояние в 214 км принесли РЖД 555 млн рублей прибыли, а перемещение 49 млн т. на среднюю дистанцию в 3941 км — убыток в 35,1 млрд. руб. Таким образом, государство, как 100%-й акционер ОАО «РЖД», просубсидировало успешного предпринимателя на полмиллиарда долларов в год. Практически то же самое можно сказать и о других угледобывающих предприятиях.

Я подчеркну: речь идет именно об угольщиках, а не о «сырьевиках». Суммарно перевозка грузов 1 класса (а к ним относятся и сырая нефть, и железная и марганцевая руда, и насыпные стройматериалы, и прочие «низкомаржинальные» товары) принесла в 2015 году РЖД отрицательную маржу в 149,8 млрд рублей — что означает, что все категории перевозимых товаров в данной группе обеспечивали компании прибыль (по грузы 2 и 3 классов я и не говорю). Сегодня перевозка одной тонны чёрных металлов компенсирует путейцам убыток от транспортировки 4,25 т. угля, а одной тонны нефти - 4,42 т. угля. Тариф на перевозку угля составляет сегодня в среднем всего 41% к среднему тарифу РЖД — потому неудивительны победные реляции о его рекордных погрузках на отечественных железных дорогах.

Однако все эти «валовые показатели» чреваты серьезными проблемами. В течение последних двух лет, на протяжении которых новый глава РЖД О. Белозеров обещает разработать новую стратегию развития компании, перекрестное субсидирование остается важнейшим инструментом поддержания status quo как в транспортной, так и в угольной отраслях. В первой мы имеем дело с ежегодной опережающей инфляцию «плоской» индексацией железнодорожных тарифов, которые ложатся на прочие отрасли экономики; во второй мы сталкиваемся с увеличением объёмов добычи неконкурентоспособного угля, которое вскоре натолкнётся на сокращение спроса в Китае и на других рынках (я не говорю о возможном снижении цен).

Сегодня перед российской угольной промышленностью и смежными отраслями стоят сложные вызовы. С одной стороны, у железнодорожников запускается т.н. «рычаг опрокидывания»: маржинальная доходность от перевозки одной дополнительной тонны низкодоходного массового груза не покрывает роста издержек инфраструктуры, связанных с обслуживанием этой дополнительной тонны груза. «Рычаг опрокидывания» значительно снижает запас прочности ОАО «РЖД» по доходам, который по некоторым оценкам в 2016 году составлял около 25 млрд, что было эквивалентно применению повышающего коэффициента в рамках гибкого тарифного регулирования при перевозках грузов на экспорт. Естественно, что при ухудшении показателей и усилении перекоса между классами этого запаса прочности может не хватит уже в 2017 году, не говоря о последующих годах. В этой сфере как никогда ранее необходим обновленный прейскурант, приближающий тарифы к реальным затратам перевозчика. С другой стороны, на уровне правительства требуется скорейшая разработка государственной программы передислокации центров экспортной добычи угля на Восток — в Магаданскую область и на Сахалин — чем сегодня занимается только частный бизнес, причем довольно успешно — объём добычи на том же Сахалине уже превысил советские показатели. Когда же станет понятно, что отрасль, в продукции которой транспортные издержки на перевозку сырья выше себестоимости его добычи, не имеет обнадеживающих перспектив?

Если взглянуть на происходящее с большей «высоты», вопрос касается не столько перевозкок и добычи, сколько формата развития российской экономики. Нам пора отходить от валовых показателей и задумываться об эффективности; повышать тарифы на необработанные грузы, стимулируя их переработку на местах или строительство там обрабатывающих производств, но при этом субсидировать перевозку готовой продукции, стимулируя транзит и убеждая инвесторов не бояться российских расстояний, если они решатся разместить новые заводы и фабрики вдалеке от границ или портов. Радость от того, что Россия производит, как типичная страна третьего мира, все больше угля, а заодно и перевозит его во все бóльших объемах на все бóльшие расстояния, выглядит довольно странно в современных условиях, когда экономики становятся компактнее, а самые передовые отрасли успешно конкурируют, практически постоянно снижая цену на свою продукцию при повышении её потребительских качеств или операционных возможностей.

Россия > Металлургия, горнодобыча > forbes.ru, 14 июля 2017 > № 2243604 Владислав Иноземцев


Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 11 июля 2017 > № 2240457 Владислав Иноземцев

Не много ли силы? За 15 лет число силовиков выросло более чем вдвое

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Эффективность основной деятельности силовых ведомств — борьбы с реально существующей в обществе преступностью, регулирования миграции, перекрытия каналов поступления в страну наркотиков и даже в ряде случаев борьбы с терроризмом — оказывается крайне низкой

Несмотря на вовремя подоспевшие матчи Кубка Конфедераций, ставшие формальным поводом для очередных масштабных запретов на массовые манифестации, День России запомнится как праздник, во время которого суть России как полицейского государства заметна как никогда прежде. Да, силовиков у нас достаточно, но не много ли их? И не слишком ли велики траты на эти структуры, особенно с учетом качества их работы? Эти вопросы слышатся часто — так что давайте посмотрим на цифры.

В России сегодня 914 500 человек числятся в штате Министерства внутренних дел. Это третья по численности полицейская сила в мире (понятное дело, после Китая — 1,6 млн человек) и Индии (1,5 млн). При этом по числу полицейских на 100 000 жителей Китай (120 человек) и Индия (128 человек) отстают от России (623 человека) приблизительно в пять раз. Стоит заметить, что отстают от нас по этому показателю и все развитые страны: в США соответствующая цифра составляет 256 человек, в странах ЕС — от 300 до 360. Впереди, не считая экзотических островов и карликовых государств, только наши ближайшие друзья — Белоруссия и Сербия (и непонятно как в эту компанию попавший Южный Судан). Во времена «авторитарного» СССР в советском МВД состояло на службе 623 000 человек и показатель «полицейскости» был почти втрое ниже.

Не менее важен вопрос о том, во сколько обходится отвлечение от экономически полезной деятельности такого количества граждан, которым можно было бы найти другое применение. В 2016 году на нужды МВД было выделено 1,08 трлн рублей, или 1,26% ВВП. В США на полицейские силы, оплачиваемые практически целиком из местных бюджетов, тратится $134 млрд, или 0,72% ВВП. Приблизительно такой же показатель у Германии (0,7% ВВП), на чуть более высоком уровне (почти 0,9%) он во Франции. При этом если борьбу с демонстрантами в России можно признать достаточно успешной, то борьбу с преступностью — вряд ли. В 2015 году в стране было совершено минимальное количество убийств за многие годы — 11 700, но это дает среднюю цифру 80,3 случая на 1 млн жителей — против 49 в США, 10,5 во Франции и 8,4 в Германии. Иначе говоря, учитывая число насильственных преступлений и расходы на полицейские силы, эффективность охраны общественного порядка в Германии превышает российские показатели в 20 раз! Зато, конечно, ни у немецкого, ни у французского министров внутренних дел нет такого служебного самолета со спальней и апартаментами, какой заказало для «первого лица» российское МВД всего за 1,7 млрд рублей. Пусть зарубежные коллеги обзавидуются.

Однако, разумеется, МВД хотя и самая многочисленная, но не единственная силовая служба в стране. Обособленно от нее существует Национальная гвардия, насчитывающая до 400 000 человек, Министерство по чрезвычайным ситуациям с 289 000 сотрудников, Федеральная служба исполнения наказаний, в которой работает 295 000 человек, Федеральная служба безопасности с засекреченным штатом, оценки численности которого составляют обычно 100 000–120 000 человек, а с погранслужбой — до 200 000, Таможенная служба (около 70 000), Прокуратура и Следственный комитет (более 60 000), Наркоконтроль (почти 34 000), Миграционная служба (до 35 000) и ряд других менее многочисленных по числу работников агентств типа ФСО, ФАПСИ и им подобных). Я опускаю вопрос про армию, а также про вполне гражданские службы, часто (и не без повода) относимые к силовым, такие как Налоговая полиция, судейский корпус и т. д. Однако даже в таком «неполном» виде численность работников силовых структур в России не опускается ниже 2,6 млн человек.

С точки зрения общего количества занятых эта цифра выглядит исключительно большой. В тех же США, где все полицейские силы, Национальная гвардия, персонал Министерства национальной безопасности и Федерального бюро расследований не превышают 1,2 млн человек, силовики составляют всего 0,78% от общего числа занятых, которое в марте 2017 года превысило 153 млн человек. В основных европейских странах показатели колеблются от 0,68% в Германии до 1,05% в Италии, но в целом остаются ниже или в пределах 1% от общей занятости. В России, где общая занятость не превышает 75 млн человек, доля силовиков приближается к 3,5%, что в четыре раза превышает показатели для большинства развитых стран. Если сравнить эту цифру с другими отраслями народного хозяйства, то окажется, что она соответствует общему числу занятых во всех лечебных организациях страны, немного недотягивает до работников всех видов транспорта и почти в два с половиной раза превышает занятость в добыче всех видов полезных ископаемых. Для сравнения: в США показатели занятости в здравоохранении превышают численность персонала силовых структур в 14 раз.

Еще интереснее статистика преступности, которую указанные силовики призваны сдерживать. В России, по официальным данным, в 2016 году было зарегистрировано 2,13 млн преступлений, тогда как в США — 9,18 млн. Это означает, что в среднем на российского полицейского приходилось 2,33 зарегистрированного преступления, а на американского — 11,5. Учитывая, что число убийств в России было всего на 30% ниже американского показателя, расхождение в общем числе зарегистрированных преступлений более чем в четыре раза представляется, скорее всего, следствием разного подхода к их регистрации и возбуждению дел. Я могу ошибаться, но похоже, что даже та гигантская полицейская машина, которая сегодня создана в России, регистрирует (и, следовательно, признает такими, какие она может или хочет раскрыть) от трети до (в лучшем случае) половины всех совершаемых в стране правонарушений.

Следует также заметить, что в России, в отличие от той же Америки или Европы, огромное место в деятельности силовиков занимают экономические преступления, которые в американской статистике, например, отсутствуют как класс, поскольку налоговые службы и суды занимаются расследованием соответствующих дел без участия полиции — и в большинстве случаев без арестов и задержаний предпринимателей. Масштаб, который принимает расследование такого рода дел в России, беспрецедентен в современном мире и говорит о несоразмерном вмешательстве в экономическую жизнь. Мало того что российские правоохранители обходятся налогоплательщикам существенно дороже, чем в любой западной стране, но они также наносят им колоссальный вред, подчас парализуя работу даже крупных компаний. Это относится ко всему российскому госрегулированию. Например, Федеральная антимонопольная служба в 2015 году возбудила 67 000 дел о нарушении законодательства о конкуренции, тогда как аналогичные ведомства в США — 1400 за 10 лет (2006–2015). Делается это для того, чтобы в большинстве случаев выписать штраф, не превышающий 100 000 рублей.

Я осознанно не касаюсь ничего из того, что почти всегда оказывается в центре отечественных публикаций о нашей правоохранительной системе: коррупции, нарушениях закона и прав граждан, заинтересованности полицейских и иных силовиков в том или ином решении вопроса и т. д. Как только мы переходим на такой уровень, мы начинаем пытаться понять, прогнила ли система или нет, но на каждый негативный пример можно найти позитивный и наоборот, и ни к какому выводу мы, мне кажется, не придем.

Гораздо важнее другое. Сегодня российские силовые ведомства достигли, на мой взгляд, критического момента в своем развитии. За последние 15 лет они увеличились количественно более чем вдвое при сокращающемся в стране числе трудоспособных граждан. Их финансирование выросло более чем в 5,5 раза. Это привело к ряду положительных сдвигов, например к существенному снижению числа убийств и некоторых особо тяжких преступлений, однако на большинстве иных направлений успехов практически не заметно. Эволюция российских силовых структур привела, с одной стороны, к тому, что они стали par excellence гарантами сохранения нынешнего политического режима, а с другой — активными экономическими субъектами, выстраивающими свои собственные отношения с предпринимательскими структурами. Эффективность же основной их деятельности — борьбы с реально существующей в обществе преступностью, регулирования миграции, перекрытия каналов поступления в страну наркотиков и даже в ряде случаев борьбы с терроризмом — оказывается крайне низкой. Заявленное с этого года сокращение финансирования большинства силовых ведомств ставит крайне сложные вопросы, на которые у властей, на мой взгляд, нет ответа.

Опыт работы правоохранителей в большинстве стран указывает на то, что сила в их деятельности редко оказывается главной. Куда важнее профессионализм и эффективная организация работы самих полицейских, с одной стороны, и доверие к ним со стороны общества — с другой.

В России сегодня нет ни того ни другого. В значительной мере это стало следствием превращения силовых органов в огромную и растущую, богатую и богатеющую корпорацию. И поэтому кто бы ни повел Россию в будущее в 2018-м, 2024-м или каком-то еще далеком году, задача превращения силовиков в правоохранителей еще долго будет оставаться, пожалуй, наиболее значимой из всех.

Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 11 июля 2017 > № 2240457 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 3 июля 2017 > № 2231512 Владислав Иноземцев

Россия, последняя колониальная империя

Россию следует считать европейской колониальной империей — единственной из оставшихся в живых. Это ключевой момент для понимания ее будущего.

Владислав Иноземцев, The American Interest, США

Когда 25 декабря 1991 года над Кремлем был опущен советский флаг, и вместо него поднят старый флаг России, это было воспринято с ликованием как крах коммунизма. Многие полагали, что наступает «конец истории» и зарождается новый мировой порядок, основанный на принципах политической демократии и экономической свободы. Но конец политической системы не всегда ведет к гибели той страны, которая эту систему использовала. И по правде говоря, Советский Союз распался в большей степени не из-за экономического кризиса или разочарования в правящей идеологии коммунизма, а из-за одновременных попыток его республик обрести суверенитет.

Российские и западные ученые заметили роль такого сепаратизма в упадке России, но они редко говорят о том, что колониальные империи Европы в процессе распада прошли через то же самое. Российские эксперты не хотят даже признавать тот факт, что история России — это история колонизации. Один из наиболее влиятельных российских историков конца XIX века Василий Ключевский утверждал, что российская колонизация отличается от колонизации, которую проводили другие европейские державы, потому что «история России есть история страны, которая колонизуется. Область колонизации в ней расширялась вместе с государственной ее территорией. То падая, то поднимаясь, это вековое движение продолжается до наших дней». Другие отмечают, что русские колонизировали не «собственные земли», а земли других народов, и тем не менее, проводят различие между ними и другими европейцами. Как отмечал русский философ Георгий Федотов, «в отличие от всех западных держав, Россия создавалась не посредством насилия, а посредством мирной экспансии, не завоеваниями, а колонизацией». Однако эта страна похожа на европейские империи гораздо больше, чем нам кажется — и такое сравнение накладывает свой отпечаток на ее будущее.

Колониальная история России

История колониализма в России действительно во многом отличается от всех прочих колониальных авантюр, но не из-за того, что колонизация была «мирной» и «по согласию». Это становится очевидно, если мы проанализируем три эпохи колонизации.

Первая эпоха длилась с XI по XIV век, когда возвысилось Московское княжество, ставшее древним предшественником России. С 1000 по 1150 годы н. э. молодые князья Киевской Руси основывали города, которые позже стали узловыми точками Московии: Владимир, Суздаль, Рязань и саму Москву. Эти колонии переселенцев обретали силу не только в процессе собственного роста, но и по причине упадка киевской метрополии из-за династических междоусобиц. Вплоть до 1230-х годов эта территория, которая позже станет «Россией», называлась Суздальским княжеством. Оно быстро расширялось, простираясь от Твери до Нижнего Новгорода и от Москвы до Устюга. В то время это княжество было больше любого европейского государства, за исключением Священной Римской империи.

В 1238 году это княжество разорили монголы, которые позднее уничтожили остатки Киевской Руси. Они управляли этой бывшей киевской колонией силой, заставляя жителей платить дань и поставлять воинов в монгольское войско. Вместе с тем, они разрешили некоторые элементы самоуправления. Надо сказать, что этот регион (улус) занимал уникальное положение в Монгольской империи. Поскольку земли московских князей не считались частью империи, они могли без особых препятствий изменять местное соотношение сил, концентрируя в своих руках светскую и религиозную власть. Со временем в Московском княжестве сформировалось «национальное» самосознание, и оно сбросило монгольское иго. Так что даже в самом начале российской истории мы видим две особенности, которые отличают эту страну от остальных: 1) она развивалась как колония переселенцев, принадлежащая другому княжеству и 2) враждебная сила относилась к ней как к своей собственности. Такой истории нет ни у одной другой европейской колониальной империи.

Вторая эпоха характеризуется тем, что Россия последовала примеру Европы, которая проводила колониальные захваты. Когда европейцы в начале XVI века приступили к своим заморским экспедициям, московиты начали экспансию в северном и восточном направлении. К 1502 году они захватили земли угров, а к 1520 году взяли Рязань. В 1552 году Москва покорила Казанское ханство, а в 1556 году Астраханское ханство. В 1557 году она положила конец существованию Большой Ногайской Орды, а в 1582 году захватила Сибирское ханство. По времени эти захваты примерно совпадают с испанскими завоеваниями в центральной и южной Америке: в 1496 году Гаити, в 1508 Куба и Пуэрто-Рико, в 1519-1521 годах Новая Испания, в 1535-1536 годах Перу и Рио-де-ла-Плата, а в 1565 году Флорида. Но русские забрали себе гораздо большие территории, продолжив свой Drang hach Osten и в следующем веке. К 1610 году они захватили Пегую Орду, дойдя до реки Енисей, а к середине XVII века подошли к границе с Китаем. К 1689 году Москва покорила всю северо-восточную Евразию вплоть до Берингова пролива.

Вскоре к испанцам и португальцам присоединились другие европейские державы, и начался дележ Америки, а британцы возглавили поход по ее северо-восточным берегам. Но и русские от них не отставали. Первые сибирские города появились практически одновременно с американскими: Тобольск (1587), Сургут (1594), Томск (1604) и Красноярск (1628) немного старше Джеймстауна (1607), Нью-Йорка (1624) и Бостона (1630). Русская Сибирь стала такой же колонией поселенцев, как Новая Англия, Квебек, Австралия и Новая Зеландия. Как говорил экономист Ангус Маддисон (Angus Maddison), все эти территории были «западными отростками» своих метрополий, поскольку колонисты численно намного превосходили коренное население. (Значительная часть этого населения была, конечно, истреблена. А когда какое-нибудь местное племя начинало бунтовать, русские первопроходцы обычно убивали до половины его членов.)

Русские добились выдающихся успехов в колонизации Евразии, потому что колонистами они были на протяжении многих веков. После монгольского правления они также переняли методы своих поработителей. Согласно одной оценке, если говорить об общей подвластной Москве площади, то Российская империя была самой большой и самой прочной изо всех существовавших империй, намного опережая Британскую и Римскую империи.

Но перенесемся на пару столетий вперед, и мы увидим поразительное сходство между Россией и другими европейскими державами. Исчерпав запасы колонистов, они решились на авантюру иного рода, полагаясь исключительно на военное превосходство. Они брали под свой контроль обширные новые земли без массового переселения людей. На сей раз экспансия пошла не на восток и запад, а на юг. Ко второй половине XIX столетия Британия захватила значительную часть Африки, Индию и Малайю. Французы контролировали Индокитай, Западную Африку и часть Ближнего Востока. Их примеру последовали голландцы, португальцы, бельгийцы и даже немцы. К 1885 году дело было сделано, и стороны все оформили официально, заключив Берлинский договор и разделив между собой Африку. В то же время, и русские двинулись в южном направлении, приступив к третьему периоду колонизации. В период с 1804 по 1810 годы империя поглотила всю Грузию, Абхазию и Армению, а к 1859 году она завершила череду войн с северокавказскими народами. За время с 1864 по 1876 годы войска Российской империи оккупировали Бухарский эмират, а также Кокандское и Хивинское ханства, выйдя к предгорьям Гиндукуша. Этот горный хребет остался единственной преградой между русскими и британскими территориями.

Эти новые владения (европейские в Африке и Южной Азии, и российские в Центральной Азии и на Кавказе) нельзя считать колониями, поскольку там жило очень мало колонистов. В 1898 году всю Британскую империю охраняли и защищали всего 120 тысяч военнослужащих, а гражданского персонала у Британии было и того меньше. То же самое можно сказать и о российских территориях на юге. К 1897 году доля русских в Сырдарьинской области составляла 2,1% от общей численности населения, в Самаркандской 1,4%, а в Ферганской всего 0,5%. Поэтому мы должны проводить различия между колониями, которые являются территориями, захваченными европейскими державами, а впоследствии заселенными в основном европейцами, и зависимыми территориями, которые были насильственно подчинены власти европейцев и контролировались ими без массового переселения людей из Европы. Это поможет нам структурировать наш анализ.

Европейские державы сделали ставку на создание зависимых территорий только тогда, когда лишились своих колоний. В конце XVIII и в начале XIX веков там началась череда волнений, а затем и революции, и это привело к отделению заморских колоний от их империй. Надо отметить, что характер такого отделения подчеркивает разницу между колониями и зависимыми территориями. Война за независимость в США и восстания в Латинской Америке возникли не из-за отторжения европейских ценностей и принципов; напротив, колонисты переняли политические традиции своих метрополий. Они просто хотели строить собственные «города на холме» в соответствии с европейскими идеалами. Томас Джефферсон и Франсиско де Миранда, Бенджамин Франклин и Симон Боливар, Александр Гамильтон и Хосе де Сан Мартин — все они были большими «европейцами», чем сторонники сохранения абсолютизма в Европе. В отличие от более раннего периода сепаратизма, то, что позднее назовут «деколонизацией» 1940-1970-х годов (назовут ошибочно, так как эти территории не были колониями, а являлись зависимыми странами), стало естественным следствием борьбы коренного населения против чужеземного военного господства и насаждения чуждых культурных традиций.

Но здесь закономерности не совпадают. Дело в том, что российская колония поселенцев Сибирь никогда не бунтовала. В ее отношениях с Россией, которые были во многом похожи на отношения европейцев со своими колониями, существовали некоторые очень важные отличия. На Сибирь наклеили ярлык колонии, потому что ее жестоко эксплуатировали на протяжении столетий (она давала России самые ценные экспортные товары, от мехов и золота до нефти и газа), но на самом деле, она была крепко-накрепко связана с исторической Московией. Посольский приказ прекратил надзирать над ней в 1596 году, и после этого Сибирь стали считать далекой, но неотъемлемой частью России. Кроме того, в отличие от европейцев, российские правители не были заинтересованы в создании влиятельной региональной элиты. (Первый сибирский университет, основанный в Томске в 1878 году, открыл свои двери на 242 года позже Гарвардского университета, созданного в колонии Массачусетского залива.) По этим и другим причинам Сибирь никогда не пыталась отделиться от Московии, а русские начали свою экспансию на юг, не лишившись колонии поселенцев. В итоге большинство европейских держав имело либо колонии, либо зависимые территории, а у России одновременно было и первое, и второе, что делало ее уникальной.

Короче говоря, Советский Союз унаследовал сложную историю, в которой Россия была поработителем и колонизатором, и в то же время, порабощенной и колонизованной страной. С учетом закономерностей европейской истории и общих социальных тенденций такая реинкарнация величайшей империи в мире имела мало шансов дожить до XXI века. Но даже сегодня в Российской Федерации и за ее пределами не очень хорошо понимают уроки советского краха.

Распад Советского Союза

Когда в 1920-х годах Россия стала Советским Союзом, старое имперское наследие слилось с новой коммунистической идеологией, причем у каждого из них был свой собственный период господства. Воспоминания об империи заставляли советских лидеров бороться за возрождение «старой России», из-за чего они вновь взяли под свой контроль Центральную Азию и к 1922 году восстановили власть центрального правительства над большей частью имперских территорий. Это также привело к примирению с Германией в 1939 году, после чего были незамедлительно «освобождены» западная Белоруссия, западная Украина и Бессарабия, а в 1940 году присоединены три прибалтийских государства. Включение в состав СССР полузависимой Тувинской республики в 1944 году и Восточной Пруссии в 1945-м стали последними территориальными приобретениями Советов, после чего Москва приступила к формированию марионеточных государств по всей Центральной Европе.

Но из-за своих коммунистических устремлений она была вынуждена расточать похвалы «национально-освободительным движениям», которые вели борьбу за демонтаж западных империй. Советы считали, что такие движения будут содействовать созданию новых государств, которые неизбежно выберут «социалистический путь» в качестве единственной жизнеспособной стратегии своего самостоятельного развития. Но если у американского внешнеполитического истеблишмента были весомые причины поддерживать самоопределение (особенно там, где это могло навредить британцам), то Советам в этом плане было гораздо труднее. В конституции каждой советской республики говорилось, что она может выйти из состава союза по любым причинам, потому что это является неотъемлемым правом суверенных государств. В 1944 году советское правительство подтвердило их право на суверенитет, позволив двум республикам, Украине и Белоруссии, стать соучредителями и членами Организации Объединенных Наций. Надо сказать, что очень разные регионы бывшей Российской империи получили равные права в качестве квазисуверенных государств только в составе Советского Союза. С учетом того, что в этих республиках была высока вероятность появления сепаратистских движений за отделение, провозглашение Советского Союза федерацией было очень смелым шагом, не говоря уже о подталкивании бывших владений западных империй к борьбе за полную независимость.

Несмотря на это, Советскому Союзу удалось пережить все прочие колониальные империи Европы, которые начали отказываться от своих зависимых территорий после Второй мировой войны. Но поскольку спад в советской экономике продолжался, а политические реформы стали неизбежны, старые конфликты вышли на поверхность с новой, поистине колоссальной силой. Демократизация соединилась со стремлением республик к новому национальному самосознанию. Даже распад Советского Союза уходит своими корнями в непростое колониальное прошлое России, и это продолжает оказывать влияние на постсоветское устройство и политику страны.

Как отмечалось выше, Советский Союз был создан из колоний и зависимых территорий. Это стало причиной нового явления, которое порой называют «самоколонизацией». В этой системе колонии приобретают вес и положение за счет центра. В период распада Советского Союза Россия не была классической метрополией, пытающейся спасти свой проект, но терпящей неудачу. Скорее, она сама способствовала демонтажу СССР. Это был уникальный случай, когда периферия объединилась с центром, чтобы разрушить некий фантом, общую для них империю, посчитав, что она не соответствует их интересам.

Столь необычное партнерство стало возможно, так как Россия боялась того, чего никогда не боялись европейские державы: что русская нация растворяется в каком-то более крупном «народе». Европейские империи XX века были географически и политически отделены от своих заморских зависимых территорий и не испытывали колоссального наплыва людей из этих регионов. К 1950 году на Британских островах проживало менее 20 тысяч «цветных» жителей родом из других стран, а в Нидерландах и Бельгии этот показатель был еще ниже. Единственное исключение составляла Франция, формально включавшая в свой состав три алжирских территории Оран, Алжир и Константин. Но их население, составлявшее около 2,2 миллиона, увеличило долю жителей Франции не французского происхождения всего на пять процентов. В отличие от них, СССР был единой в политическом плане страной, объединяющей сопредельные территории. Согласно последней переписи, проведенной в 1989 году, русские составляли лишь 50,8% от общей численности населения Советского Союза. Далее, сама структура СССР преуменьшала роль русской национальной общности и суверенитета. Коммунистическая партия России была создана только в июне 1990 года, когда в каждой советской республике уже были сформированы свои собственные компартии. Русские считали, что распуская империю, они сохраняют свою национальную идентичность. Как это ни парадоксально, такими же мотивами руководствовались и их «подданные». Так что Советский Союз стал единственной империей, которую уничтожили ее бывшие хозяева, а не восстания и ссоры на периферии.

Если избавление от зависимых территорий русские считали целесообразным, то распад Советского Союза означал для них более тягостный развод — отделение Украины. Эту страну вряд ли можно назвать российской колонией или зависимой территорией, потому что она находилась в составе России много столетий, став средоточием промышленной и деловой активности. Даже само слово «Россия» в его современном смысле пришло из середины XVI века, когда Московия включила Украину в состав своего единого государства. С уходом Украины по «исторической России» был нанесен удар невиданной силы, как если бы она вернулась в пределы прежней Московии. Збигнев Бжезинский как-то проницательно заметил, что «без Украины Россия прекратила свое существование как евразийская империя». Россия была готова дать свободу своим зависимым территориям; но внешний мир считал Украину одной из таких территорий, а из-за давних и прочных связей, делавших Украину неотъемлемой частью России, ее утрата стала для Москвы сокрушительным ударом. Именно по этой причине российское руководство начало интервенцию в момент, когда развод начал казаться необратимым, развязав в 2014 году войну между «братскими народами». Когда русские смотрят на Украину, они думают не только о 1980-х годах, но и о 1080-х или более раннем периоде. Они помнят колониальное прошлое, а не коммунистическое.

Утрата колоний делает Советский Союз уникальным образованием среди европейских колониальных держав по характеру его распада, но здесь действует еще один фактор. Она сохранила свою гигантскую, богатую ресурсами колонию поселенцев даже после того, как ее владения ушли (или попросту были брошены). Надо сказать, что от утраты колониальных владений Россия понесла лишь незначительный экономический ущерб. Совокупный ВВП новых соседей России на постсоветском пространстве составляет всего 540 миллиардов долларов (согласно оценкам МВФ за 2016 год), а российский ВВП оценивается в 1,27 триллиона долларов. Доход на душу населения в России также выше, чем во всех постсоветских странах, за исключением Прибалтики, которая сегодня входит в состав Европейского Союза и еврозоны.

После ухода советских республик Сибирь стала не просто намного важнее для России. Она превратилась в ее главную экономическую ценность. На территорию к востоку от Уральских гор приходилось 52% суши Российской империи, 7,5% населения и 19% экспорта (по состоянию на 1897 год). В 1985 году эти цифры выросли до 57, 10,5 и 46%, соответственно. В 2014 году московская колония занимала 75% территории страны, там жило 20,5% ее населения, и она давала 76-78% национального экспорта. Если Сибирь сегодня прекратит поставки сырья, экспорт у России станет меньше, чем у Венгрии. А поскольку более 55% федеральных доходов Россия получает от использования и экспорта природных ресурсов, она оказалась в уникальном положении, живя за счет колонии поселенцев, которая по-прежнему бедна и недостаточно развита. Представьте себе такую картину: 13 американских колоний не отделились от Британии, а Бразилия XIX века решила остаться в составе португальской империи. Центр России зависит от своей колонии поселенцев точно так же, как сегодняшнее Соединенное Королевство зависело бы от США, или сегодняшняя Португалия от Бразилии.

К сожалению, Россия в настоящее время тратит силы и энергию на драку с Украиной и ухаживание за бывшими зависимыми территориями вместо того, чтобы защищать самое ценное свое богатство. Ей следует отказаться от своих пост-имперских замыслов, прекратить бередить старые раны и сосредоточиться на создании сбалансированной и хорошо управляемой внутренней структуры, которая даст ее колонии то влияние, которого она заслуживает. Если Россия будет и дальше считать эту задачу маловажной и второстепенной, ее ждет крайне неопределенное будущее.

Сегодняшние риски

Родившаяся в 1992 году новая Россия унаследовала от Российской империи и Советского Союза конфликты со своими составными частями и соседями. Это самая большая проблема для страны, и она намного серьезнее, чем зависимость от полезных ископаемых или нежелание принимать демократические формы правления.

Во-первых, оставшиеся у России зависимые территории тормозят развитие ее экономики. Эти территории, включая большинство северокавказских республик, оторваны и отчуждены от метрополии, и там проживает слишком мало русских, чтобы привязать их к центру. В конце советской эпохи русские, украинцы и белорусы составляли 24,3, 9,3 и 8,5% населения Киргизской ССР, Узбекской ССР и Таджикской ССР, соответственно. Сегодня эти показатели составляют для Дагестана всего 3,6%, для Чечни 1,9%, а для Ингушетии 0,7%, и они постоянно снижаются. А ведь эти республики официально входят в состав «единой и неделимой» Российской Федерации. Кроме того, нынешние зависимые территории существуют почти исключительно на дотации центрального правительства (доля местных налогов в бюджете Дагестана составляет всего 26,7%, в Чечне 26,1%, а в Ингушетии 22,2%). Несмотря на все усилия Кремля, средние доходы населения в этих республиках увеличились лишь до 74,3, 61,2 и 41,6% от среднего показателя по России.

Чтобы закачать больше денег в федеральный бюджет, российское руководство продолжает экономическую эксплуатацию Сибири. Общая доля региональных налоговых поступлений, идущих в сибирские регионы, снизилась с 51% в 1997 до менее чем 34% в 2014 году. Центральное правительство не только вводит новые налоги и пошлины, но и создает государственные корпорации, которые работают в Сибири, имея головные офисы в Москве и Санкт-Петербурге, где они платят региональные налоги. Поэтому валовой региональный продукт Москвы и Санкт-Петербурга превышает валовой региональный продукт всей огромной территории от Урала до Сахалина и Камчатки. Формально российская статистика считает, что в 2016 году доля Сибирского федерального округа в общем объеме национального экспорта составила всего 9,2%, поскольку официальными «экспортерами» являются московские компании. Возникает такое впечатление, что весь российский газ добывается исключительно в пределах московской кольцевой дороги. Из-за такой эксплуатации Сибирь хронически страдает от недостатка инвестиций, а уровень жизни ее населения устойчиво низок. Зациклившись на «национальном единстве» и «территориальной целостности» и всеми силами удерживая оставшиеся у нее зависимые территории, Россия рискует потерять, или скорее разрушить свою колонию.

Новая Россия также страдает от государственного устройства советского образца, приобретшего еще более неоднозначные формы. Советский Союз состоял из 16 формально равноправных республик, большая часть которых делилась на области. Это была многонациональная федерация, где каждый член имел право на выход из ее состава. Сегодня Россия официально считается федерацией, куда могут приниматься новые территориальные образования (это Крым в 2014 году, а в будущем, возможно, Южная Осетия и Донбасс). Региональных губернаторов подбирает Кремль, после чего их выбирают на фиктивных выборах. Но самая большая проблема состоит в том, что сегодня в одном государстве существует два десятка национальных «республик» и около 60 преимущественно русских областей. Ни у одной страны мира нет такого странного и взрывоопасного территориального устройства: единый регион, носящий название федерации, и множество территории помельче. «Национальные» названия республик также маскируют их очень разнообразный этнический состав, поскольку «титульные» народы составляют очень разный процент от общей численности населения. В Чечне этот показатель равен 95,1%, в Республике Коми 22,4%, а в Ханты-Мансийском автономном округе всего 1,96%. Поскольку русские составляют целых 82% от общей численности населения, «федерация» выглядит как моноэтническое государство, поделенное на искусственные «национальные» образования, что является чистым продуктом советского наследия. Российская империя, в отличие от Российской Федерации, состояла исключительно из губерний, которые не обладали никакими этническими и национальными чертами. Если не переделать сегодняшнюю систему, российское будущее останется неопределенным, и многие будут строить прогнозы о том, когда и как эта страна расколется на части.

Вместе с политической перестройкой новое российское государство претерпело огромные изменения в составе населения. После распада Советского Союза в самых экстремальных случаях людей открыто изгоняли или постепенно выдавливали с зависимых территорий (так было в странах, получивших полную независимость, типа Казахстана, и в республиках, формально остававшихся в составе Российской Федерации (Чечня)). В период с 1989 по 2009 год, когда отток славянского населения почти полностью истощился, из бывшего советского Закавказья и из Центральной Азии уехали, по меньшей мере, 4,3 миллиона русских, украинцев и белорусов. Количество славян в Казахстане за эти годы уменьшилось с 44,4 до 26,2%, в Киргизии с 24,3 до 6,9%, а в Таджикистане с 8,5 до 1,1% от общей численности населения. В отличие от России, исход французов из Алжира, ставший самым крупным миграционным потоком в ходе борьбы против европейского господства, коснулся 860 тысяч человек.

Это стало серьезной травмой для психологии русских. Они создали концепцию «русского мира», которая подразумевает, что русский народ, расселившийся по всему постсоветскому пространству и по всему миру, нуждается в воссоединении. Российское политическое руководство деятельно взялось за налаживание отношений с территориями, отделившимися от Советского Союза. Поскольку в политическом плане такое воссоединение невозможно, Кремль сегодня думает главным образом об экономической интеграции, из-за чего Россия вынуждена тратить десятки миллиардов долларов на субсидии и займы бывшим советским республикам. Это не приносит никакой прибыли и выгод российской экономике, поскольку экономики постсоветских государств невелики и слаборазвиты, и подобно России очень сильно зависят от экспорта энергоресурсов.

Еще задолго до размолвки между Россией и ее наиболее зависимым партнером Белоруссией я называл формирующийся Евразийский Союз «бесполезной игрушкой Путина». Сегодня эта игрушка не просто бесполезна, она опасна. Из-за неспособности современной России сосредоточиться на своих собственных делах, а также из-за ее попыток перейти национальные границы ради помощи живущим за границей соотечественникам возникает риск политической конфронтации как вдоль российских границ, так и на более удаленных территориях. Мы можем стать свидетелями многих неприятных сюрпризов, прежде чем исчезнет российская ностальгия по колониальному прошлому, являющаяся самым большим ее недостатком.

Будущее Сибири

Теперь, когда прежние зависимые территории России ушли либо утратили свою ценность, ей необходимо переключить внимание на свою самую большую ценность, какой является колония переселенцев Сибирь. Превращение «сибирского проклятия» в «сибирское счастье» в предстоящие десятилетия должно стать важнейшей целью для российского государства. Но этот регион не нужно искусственно развивать; надо просто дать ему возможность развиваться самому, как это делают наделенные богатыми ресурсами колонии.

Сегодня России нужно развивать частный сектор, уравновешивая его с государственным. Оптимальный способ выполнить эту задачу состоит в том, чтобы дать жителям Сибири уникальные предпринимательские свободы. Это не значит, что надо приватизировать огромные государственные корпорации, работающие сегодня в этом регионе. Надо просто ослабить контроль государства над экономической деятельностью, дав людям возможность покупать землю в личное пользование; надо вкладывать деньги в инфраструктуру, строить дороги, железнодорожные магистрали, аэропорты. Надо разрабатывать новые нефтегазовые месторождения и прочие залежи полезных ископаемых. Все процветающие колониальные территории Европы — американский Запад, Канада, Аляска, Аргентина, Австралия и Южная Африка — развивались не посредством государственных усилий, а за счет энтузиазма, изобретательности и смелости колонистов. России следует превратить всю территорию Сибири и Дальнего Востока в свободную экономическую зону без многочисленных налогов и правил, которые государство вводит для бизнеса. И это должны быть свободные экономические зоны не только по названию, потому что государство уже создавало такие образования, но все они терпели неудачу, так как в действительности не были открытыми и свободными. Сибирская зона должна иметь выход на зарубежные рынки, так как она находится вблизи морских портов, и ей надо предоставлять стимулы для развития современных промышленных предприятий. То, что Москва потеряет от налогов, она с лихвой окупит в виде долгосрочной экономической прибыли.

Для обеспечения роста в Сибири Россия должна содействовать вложению местных и иностранных (что еще важнее) инвестиций в свою колонию для обеспечения максимально возможного уровня жизни населения. История удаленных и ресурсозависимых территорий показывает, что у их жителей уровень жизни обычно выше, чем в среднем по стране. В противном случае в этих регионах не было бы естественной прибыли населения, и туда никто бы не ехал из других мест. Например, существует заметная разница между средним показателем доходов на Аляске (73 400 долларов) и в США в целом (55 700 долларов). То же самое можно сказать о Северо-Западных территориях Канады, где средний показатель доходов в 112 400 канадских долларов весьма прилично смотрится на фоне усредненного показателя по стране (78 870 долларов в 2014 году). А на западе Австралии средний семейный доход в 72 800 австралийских долларов превосходит общенациональный показатель в 66 820 долларов (в 2008 году). Россия составляет исключение из этого правила: усредненный ежемесячный доход в Сибирском федеральном округе в 2015 году составлял 23 584 рубля, в то время как в среднем по стране он был равен 30 474 долларам.

Способы привлечения инвесторов должны быть очень простые: российское правительство может выдать бесплатные лицензии на разработку и добычу природных ресурсов в регионе при условии, что они не будут экспортироваться, а будут перерабатываться в конечный промышленный продукт на территории региона. Внутренние цены на многие природные ресурсы в России низки, а поэтому такая схема в сочетании с освобождением от налогов может привлечь туда крупные транснациональные корпорации. С их появлением в регионе ускорится рост и улучшатся условия жизни. Примером тому стал остров Сахалин. Такие фирмы как Exxon, RoyalDutchShell, Mitsubishi и Mitsui с середины 1990-х годов участвуют в разведке и разработке нефтегазовых месторождений по схеме раздела продукции, и благодаря этому остров вышел с 19-го на третье место в стране по объему валового регионального продукта на душу населения.

Кроме того, России следует переосмыслить роль своих восточных регионов в большой геополитической игре. Кремль зациклился на своих отношениях с Китаем, считая Пекин своим главным союзником в противодействии Западу. Но сегодня альянс с Китаем менее выгоден для России, чем прежде. Он требует создания массивной стационарной инфраструктуры, которую можно использовать только для торговли с КНР и ни с кем больше. В таких условиях Россия оказывается в положении экспортера ресурсов, поскольку Китай, будучи самой мощной в мире промышленной державой, не заинтересован в оказании помощи своей северной соседке в деле индустриализации. А поскольку Китай никогда не работал на севере, у него нет опыта успешной реализации проектов в суровых сибирских условиях. Неудивительно, что программы российско-китайского сотрудничества заканчиваются строительством новых объектов по добыче сырья на российской стороне границы и современных промышленных предприятий на китайской стороне.

Было бы намного выгоднее развивать связи с японскими и корейскими компаниями, которые выступают в качестве крупных инвесторов, а также с канадскими, американскими и даже австралийскими фирмами, которые могут предоставить необходимые экспертные знания и опыт в устойчивом социально-экономическом и экологически рациональном развитии этих обширных и богатых ресурсами регионов. Укрепление связей с этими странами также снизит геополитические риски, ведь Россия должна опасаться китайских попыток «реколонизации» ее территорий, поскольку Пекин уже переселил туда большое количество своих граждан, и этот поток будет усиливаться, если появятся дополнительные инвестиции. Можно согласиться с тем, что российскому Дальнему Востоку нужны мигранты; но было бы намного лучше, если бы они приезжали из разных, даже конкурирующих между собой стран, и если бы поставляющая большую часть мигрантов страна не создавала бы одновременно большую часть компаний, работающих в регионе. Таким образом, если Россия хочет развивать свою сибирскую колонию с минимальным риском, у нее нет альтернативы, кроме сотрудничества со странами Тихого океана.

Получив Сибирь, Россия стала континентальной державой, причем намного раньше, чем Соединенные Штаты. Но если американцы успешно и быстро развивали свое тихоокеанское побережье, благодаря чему Калифорния стала самым крупным штатом США по населению и валовому региональному продукту, то русские считали свой Дальний Восток просто военным форпостом в маловажной части мира. Сегодня Россия должна сформировать такую же структуру, какую более 100 лет назад создали Соединенные Штаты. Она должна развивать если не две «основы», то два «края»: один, выходящий в Европу и на Атлантику, а второй, смотрящий на восток в сторону Америки и Тихого океана.

Как утверждал Сэмюэл Хантингтон (Samuel Huntington), колонии это «поселения, построенные людьми, покидающими родину и едущими в другие места для создания нового общества на удаленной территории». Это определение очень сильно отличается от значения слова «колония» в том смысле, которое ему придают в последнее время, имея в виду территорию и ее коренное население, которыми управляет правительство другого народа. Термин «колония» пришел из древности, когда колонизация была самым распространенным способом исследования новых территорий без их прямого завоевания. Колонии были не столько форпостами для военной экспансии, сколько «торговыми миссиями», которые создавали самые развитые страны. По различным оценкам, с X по VI век до н.э. финикийцы основали более 200 поселений с общей численностью населения свыше 450 тысяч человек по всему Средиземноморью и даже на атлантическом побережье современной Испании и Марокко. Греки с IX по V век до н. э. создали около полутора тысяч колоний от побережья Черного моря до Гибралтара, и на пике их развития там проживало более полутора миллионов человек. В отдаленных районах новый полис иногда создавали даже в партнерстве с местными племенами. Все эти города сохраняли и развивали культурные, общественные и политические традиции тех регионов, откуда пришли их основатели, и поддерживали с ними тесные связи.

Хотя Россия вместе со своими европейскими соседями в XV веке встала на путь территориальной экспансии как способа развития, она спустя половину тысячелетия остается единственной великой державой, сохранившей гигантскую колонию поселенцев. Многие из тех, кто видел сибирские просторы и богатства, считают, что эта земля может стать величайшей сокровищницей России, если только Москва признает ее реальную ценность. В интересах России и Запада развивать восточные регионы России, создавая еще один рубеж западного присутствия вдоль Тихого океана. Если мы правильно поймем колониальный характер российского востока, то увидим, что Россия и США, являющиеся продуктами европейской культуры и европейской политики, на самом деле могут развивать устойчивое партнерство и укреплять свое присутствие на тихоокеанском побережье. Если Россия не поймет это и не обезопасит собственную периферию, она не сможет стать успешной страной XXI века. Что еще хуже, она может пойти путем старых европейских империй, породив кризис, соизмеримый с кризисом начала 1990-х годов.

На протяжении столетий Россия была страной, пытавшейся расширять свою территорию за счет соседних земель. В этом нет ничего постыдного — ведь американцы гордятся своими предками, которые превратили обширные земли в современную и процветающую страну. Россияне должны переосмыслить свое прошлое и настоящее, чтобы успешно противостоять сегодняшним вызовам. Им надо забыть про свои зависимые территории и сосредоточить все усилия на огромной колонии, которая при умелом хозяйствовании снова может возвысить Россию, чтобы та заняла достойное место среди самых сильных и влиятельных стран мира.

Владислав Иноземцев — научный сотрудник Школы современных международных исследований при Университете Джонса Хопкинса.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 3 июля 2017 > № 2231512 Владислав Иноземцев


Россия > Транспорт. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 30 июня 2017 > № 2227159 Владислав Иноземцев

Нерешительная приватизация. Активы РЖД должны быть проданы, чтобы начать конкурировать за потребителей

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Приватизация железнодорожных активов давно назрела. В сравнении с показателями соответствующих компаний в Европе российские железные дороги выглядят ужасающе, а железнодорожный тариф на контейнерные перевозки «конкурентен» только там, где у железнодорожников нет альтернативы

Почти полгода тому назад распространилась информация о том, что Федеральная антимонопольная служба подготовила проект президентского указа о снижении доли государства в экономике (выросшей за 10 лет в два раза и уверенно превысившей 70%). Отмечалось, что, ФАС предлагает запретить госкомпаниям покупать новые активы и начать распродавать имющиеся — причём даже профильные. Услышав о такой инициативе, сложно не вспомнить про единственную из пяти крупнейших по объёму выручки российских корпораций, которая до сих остаётся «девственно» государственной и не затронута приватизацией даже в малейшей степени — про ОАО «РЖД». За последние десять лет компания продемонстрировала все прелести государственного управления: увеличила активы в 4,1 раза, до 5,06 трлн рублей, умеренно повысила грузооборот — на 37% до 2,955 трлн ткм, и резко сократила чистую прибыль с 114,4 млрд рублей в 2005 г. до 318 млн(!) в 2015-м. Капитализацию компании оценить невозможно — но как раз к 2017 г. её бывший глава В.Якунин мечтал (размышляя в 2012-м) довести её до $129 млрд, что сделало бы РЖД самой дорогой транспортной компанией в мире.

Но сказки сказками, а потенциал компании остаётся высоким — и тем более странно, что государство не намерено, судя по всему, выводить её на рынок. Первые разговоры о приватизации РЖД начались ещё в 2005-м, потом активизировались в 2012-м (тогда «Росимущество» планировало продать 5% её акций не позднее 2015-го и ещё 20% — не позднее 2017 г.), однако ничего не сдвинулось с места. Запущенная взамен некая паллиативная схема предполагала вывод части активов РЖД на дочерние структуры (так в 2006 г. появился «Трансконтейнер», в 2007-м — Первая грузовая компания, в 2010-м — Федеральная пассажирская компания, и ряд других), которые после этого предлагались бы к продаже, причём недёшево (продажа 75% минус 2 акции ПГК в 2011 г. принесла монополии 125,5 млрд. рублей [$4,27 млрд. на момент совершения сделки, или 40% от цены недавней продажи пакета «Роснефти»]). Однако затем и такой опосредованный процесс разгосударствления прекратился — хотя и по сей день внимание инвесторов к железнодорожным активам остаётся высоким.

Последнее подчёркивается интересом, который проявляют потенциальные покупатели к «Трансконтейнеру» — «дочке» железнодорожной монополии, которая контролируется ей через «прокладки»: «Объединённую транспортно-логистическую компанию» (контролирует 50% + 2 акции оператора) (созданную РЖД совместно с «Казахстан Темир Жолы» и Белорусской железной дорогой в 2014 г. и контролируемую российскими железнодорожниками на 99,83%) и Пенсионный фонд «Благосостояние» (владеет 24,5%), соучередителем в котором также является ОАО «РЖД» (принадлежащий на хх% РЖД, а на хх% — подконтрольному РЖД ТрансКредитбанку). Идея о приватизации оператора появилась ещё в 2012 г. на волне разговоров о вхождении частных инвесторов в капитал РЖД. Тогда вице-премьер И.Шувалов настаивал на продаже актива в частные руки, но В.Якунин, апеллируя к популярной в те годы идее большого евразийского транзита, смог пролоббировать передачу почти половины акций упоминавшейся ОТЛК. В сегодняшней ситуации, когда контейнерные перевозки на Казахстан стремительно сокращаются, а с Белоруссией то и дело вспыхивают экономические войны, это решение не выглядит идеальным, но тогда ни Минэкономики, ни Белый Дом не смогли на него повлиять. Однако тот же И.Шувалов не только заявлял, что приватизация «Трансконтейнера» может состояться уже в этом году, но и установил срок подачи предложений по приватизации компании, который истекает на этой неделе, 29 июня. И это несмотря на то, что начальство РЖД заявило о своих сомнениях в полезности этой идеи, а глава ФАС И.Артемьев (тот самый, который, как выясняется, выступает активным сторонником разгосударствления) отметил, что такой шаг, если будет предпринят, может стать «трагической ошибкой», так как «частная монополия, если она будет образована, окажется во сто крат хуже, чем государственная».

Пока в РЖД идёт сложная организационная и интеллекуальная работа в направлении определения стратегии развития «Трансконтейнера»: считается, что можно продать весь контрольный пакет оператора, находящийся на балансе ОТЛК; сохранить всё как есть; разделить бизнес компании на терминальный и контейнерный; и, наконец (весьма в духе времени) выкупить не принадлежащие сейчас РЖД пакеты у «Благосостояния» и независимого акционера, компании FescoFESCO (контролируется Группой «Сумма»). Пока железнодорожники размышляют, капитализация компании в долларовом выражении снижается — если в 2011 г. 25% её акций оценивались в 10,7 млрд. рублей ($1,46 млрд.), то сегодня оценка всего актива не превышает 50,7 млрд. рублей ($854 млн.) (что равнозначно падению на 41,5% при том что индекс РТС снизился за этот период на 21%). Однако, повторю, решения пока не принято, хотя известно, что долю РЖД готовы выкупить как нынешний миноритарий FescoFESCO, так и Первая грузовая компания, и даже (действуя с учётом интересов иностранных инвесторов) Российской фонд прямых инвестиций. Стоит ли в нынешних условиях продавать активы РЖД и чем вызвана нерешительность руководства как монополии, так и государства в этом вопросе?

На мой взгляд, приватизация железнодорожных активов давно назрела. В сравнении с показателями соответствующих компаний в Европе российские железные дороги выглядят ужасающе. При сопоставимых с европейскими тарифах выручка на одного занятого (в 2015 г. 1,51 трлн. рублей при 809 тыс. работников) оказалась в 7,7 раза ниже, чем в Deutsche Bahn (Є40,5 млрд. при 190 тыс. работников) и в 4,5 раза ниже, чем в SNCF (Є31,4 млрд. при 260 тыс. работников) (согласно официальным отчётам компаний за 2015 г). При этом в грузовых перевозках РЖД делает упор на уголь, нефть, руду, удобрения, песок, щебень и цемент, а также металлургическую продукцию низких уровней передела (эти товары в 2010 году обеспечили 74,7% погрузки в компании).

Доля контейнерных перевозок в России остаётся одной из самых низких среди развитых стран: около 5% (против 18% в США и 14% — в Европе). Рынок пытается развиваться (рост контейнерного сегмента в железнодорожных перевозках в России в 2016 г. опередил общий рост объёмов грузоперевозок в системе РЖД более чем в 15 раз), но ему мешают опережающий рост тарифов и конкуренция со стороны операторов автомобильных перевозок.

Эти два фактора тесно связаны: сегодня железнодорожный тариф на контейнерные перевозки (который, заметим, только что вырос на 10% при формальной индексации тарифов РЖД в 2017 г. на 4%) «конкурентен» фактически только там, где у железнодорожников нет альтернативы — на маршруте с Дальнего Востока в европейскую часть страны. На любом отрезке пути в 1500 км и меньше везти контейнер на большегрузном автомобиле выгоднее (по совокупности факторов стоимости и транзитного времени), чем по железной дороге. Фактически сейчас РЖД «признало поражение» на коротких дистанциях и продолжает пользоваться своим монопольным положением на «восточном полигоне». Рост тарифа приводит к тому, что самый перспективный (и современный) сегмент железнодорожного рынка в России искусственно сдерживается в своём развитии (доля контейнерного сегмента в железнодорожных перевозках всей контейнеризируемой продукции составляет около 2%) (о том, что мы упускаем возможность воспользоваться трансконтинентальным транзитом, я и не говорю — китайцы давно забыли о том, что им рассказывали в Москве в конце 2000-х годов о его перспективах).

Показатели «Трансконтейнера» ухудшаются с того самого времени, как в правительстве впервые заговорили о его приватизации — с 2012 г. По официальной отчётности оператора, с 2012 г. снижаются рентабельность, а также доли компании и в контейнерных перевозках по сети российских железных дорог (с 47,4% в 2013 г. до 43,6% в 2016 г.) и в перевалке грузов на контейнерных терминалах (с 24,1% до 21,1%). Особенно заметно ухудшение ситуации в международных перевозках, где усиливаются позиции шиппинговых компаний, ведущих активную экспансию в направлении приобретения или наращивания железнодорожных активов. Но, повторю, решения о дальнейших шагах в направлении ни судьбы отдельных «дочек» РЖД, ни разгосударствления всей монополии так и нет.

На мой взгляд, оптимальная схема организации российских железных дорог выглядит так, как и любой другой инфраструктурной монополии: она должна владеть самими железнодорожными путями и тем, что обеспечивает движение: от системы электроснабжения до вокзалов. Вагоны, локомотивы, ремонтные службы, склады и терминалы — все эти активы давно должны быть проданы, оптимизированы и начать активно конкурировать за потребителей своих услуг, в том числе и с другими видами транспорта. Только в этом случае железная дорога сможет получать от смежников доходы, которые позволят сосредоточиться на расширении сети, прокладке высокоскоростных магистралей, дальнейшей электрификации дорог, и т.д. Перевозчики сами определятся, выгодно ли им возить с понижающими тарифными коэффициентами уголь и руду — или выгоднее (в том числе и для всей экономики) развивать их переработку не в Китае или Японии, а на российской территории, а вывозить готовую продукцию. В этом случае и контейнерные перевозки — как наиболее передовые и доходные — станут развиваться более быстрыми темпами, так как выгоднее станет работать на увеличение объёмов, а не только цен. Если же реальные шаги в сфере приватизации будут рассматриваться как потенциальные «трагические ошибки», ведущей государственной монополии для того чтобы казаться современной, придётся и далее уповать на услуги имиджмейкеров (за которые, кстати, в ближайшие три года компания намерена заплатить 930 млн рублей ...

Россия > Транспорт. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 30 июня 2017 > № 2227159 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 26 июня 2017 > № 2222661 Владислав Иноземцев

Странные санкции. Приведет ли новая изоляция России к дворцовому перевороту в Кремле?

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Через три года после аннексии Крыма и максимальной активизации конфликта на востоке Украины мы приближаемся к состоянию новой холодной войны. Какими последствиями это грозит?

15 июня американский Сенат с редким единогласием (98 голосов против 2) высказался в поддержку расширения санкций против России. Отныне незаконными считаются операции, которые ранее никак не ограничивались. Прежде всего речь идёт о вложениях в нефте- и газодобычу (проекты на шельфе и в арктической зоне независимо от того, какие компании в них задействованы; строительство экспортных трубопроводов даже самой незначительной пропускной способности и стоимости; участие в операциях российских экспортёров в Европе), об участии в приватизации государственных активов на сумму более $10 млн, а также о кредитовании компаний и банков, которые «вовлечены в значительные трансакции с представителями разведывательных служб или оборонного сектора» России (а при желании таковыми можно считать большинство крупных российских корпораций). Более того: Минфину, ЦРУ и Госдепартаменту США поручается оценивать доходы и состояния ведущих политических фигур и бизнесменов России и периодически сообщать Конгрессу об их взаимоотношениях с президентом Владимиром Путиным. Таким образом, несмотря на кажущиеся «формальными» ужесточения, решения американских законодателей расширяют (в случае наличия соответствующего желания) ограничительные и дискриминационные меры очень сильно.

Я давно говорил, что на отмену или ослабление санкций России надеяться не приходится: в 2014 году я отмечал, что, так как в поведении наших властей ничего не меняется, нужно готовиться к сохранению санкций на много лет; в 2016-м — что недоверие к нашей стране — это «не более чем естественная цена нашей борьбы за свою «особость» — и события последних дней делают эти предположения весьма состоятельными.

Американские законодатели своим недавним решением поставили всех участников политического торга — как в Вашингтоне, так и в Москве — в весьма странное положение.

Во-первых, теперь санкции в отношении России «вплетены» в иные «страновые» пакеты — в том числе связанные с Сирией и Ираном. Если раньше все ограничительные меры формально связывались с тремя событиями — оккупацией Крыма, участием в конфликте на востоке Украины, причастностью к уничтожению малайзийского гражданского самолёта и препятствовании расследованию этого инцидента, то сейчас в вину Москве ставятся вмешательство в президентскую избирательную кампанию в Соединённых Штатах и помощь режиму Башара Асада в войне, которую он уже шесть лет ведёт с собственным народом. По сути, некоторые события, даже если они и имели место (как, например, вмешательство в выборы), уже стали достоянием истории — и поэтому санкции, наложенные из-за них, являются de facto вечными. Кроме того, ограничения оказываются связаны в том числе и с политикой не самой Москвы, а Дамаска и Тегерана. Если их действия вызовут очередное негодование в Америке, России всё равно достанется. Таким образом, сенаторы практически уничтожают у Кремля любую мотивацию к переговорам и уступкам (даже если таковые и обдумывались российскими политиками) — причины санкций так многообразны, что все их преодолеть попросту невозможно.

Во-вторых, Сенат своим решением (если оно будет подтверждено Палатой представителей, что может затянуться) переводит решение о санкциях из статуса президентского указа (executive order) в статус закона, которому президент обязан следовать. Парламентарии требуют, чтобы президент не имел возможности отменять или смягчать утверждённые меры (против этого уже выступил госсекретарь Рекс Тиллерсон) — и это лишает смысла усилия по нормализации отношений не только со стороны Москвы, но и со стороны Вашингтона. Исполнительная власть уже отреагировала на это заявлениями о том, что подобный шаг по сути исключает дипломатические рычаги решения проблем в отношениях с Россией — и она права. Результатом новой законодательной инициативы становится восстановление самых суровых реалий холодной войны, и хотя это то следствие, которое Россия «накликала» сама, вряд ли можно радоваться, если обострению отношений между Москвой и Вашингтоном, которое до последнего времени казалось исправимым, сейчас практически не остаётся альтернативы. Ни одна из сторон теперь не может делать ничего такого, что улучшило бы отношения с другой, не потеряв лица.

В-третьих, шаги Соединённых Штатов несомненно вызовут определённое брожение в Европе и тем самым спровоцируют попытку Москвы сыграть на проявившихся в Старом Свете противоречиях. В первые же дни после решения Сената профессиональные Putinversteher’ы из числа сторонников развития «энергетического диалога» — вице-канцлер Германии З. Габриэль и канцлер Австрии К. Керн — заявили протесты, опасаясь удара по компаниям, сотрудничающим с «Газпромом», однако ни А. Меркель, ни Э. Макрон не проронили ни слова, сочтя, видимо, за благо, чтобы амбиции российских энергетических гигантов в Европе ограничивались не самими европейцами, а кем-то другим. Сегодня уже появляются сообщения о том, что европейцы могут пересмотреть решения о финансировании второй линии «Северного потока», и в результате через некоторое время Россия лишится ныне присутствующей поддержки среди европейских лидеров, которые переориентируются в своём лоббизме на какие-то иные организации и страны. Собственно же потери бизнеса в Европе из-за проблем в России невелики, и обусловлены они не столько санкциями, сколько внутренними экономическими сложностями у нас в стране, вследствие чего скукоживающийся российский рынок становится всё менее интересным для крупнейших европейских корпораций.

Читать также: Новые санкции США: наказание России или войны лоббистов?

Я не собираюсь сейчас оценивать, какие последствия для нашей экономики будут иметь новые ограничительные меры со стороны США и их союзников. Совершенно очевидно, что крупнейшие отечественные предприниматели, значительная часть которых перестали быть российскими налоговыми резидентами из-за мер, предпринимаемых не в Вашингтоне, а в Москве, продолжат вывод активов за рубеж. Сократятся финансовые вложения в российские долговые бумаги, которые сегодня остаются важнейшим фактором поддержки рубля. Инвестиции частного сектора снова начнут сокращаться, и неубедительный «рост» прекратится. Всё это могло бы стать поводом для российского руководства скорректировать свой политический курс. Но те формы, которые сейчас приняла санкционная политика Запада, будет максимально удерживать его от этого.

На протяжении многих лет санкции были инструментом давления, итогом которого становились перемены как во внешней, так и во внутренней политике страны, против которой они были направлены. В последнее время модно говорить о том, что санкции неэффективны, но это не так. После окончания холодной войны, когда у стран, попадавших под санкции, не было мощной поддержки со стороны геополитического соперника тех, кто эти санкции наложил, они достигали результата практически всегда — от ЮАР до Югославии, от Ливии до Ирана. Однако всегда присутствовало понимание того, что нужно сделать для снятия или смягчения санкций; какие позитивные последствия будет иметь с экономической и политической стороны их отмена; и, наконец, насколько ответственной является позиция наложившей санкции страны — иначе говоря, сколь готова она выполнить свои обязательства в случае достижения компромисса.

Новая реальность, возникающая после решения Сената США, практически перечёркивает все эти три обстоятельства. Одновременно уйти из Сирии, прекратить помощь донбасским сепаратистам, остановить сотрудничество с Ираном, отказаться от шантажа своими энергетическими возможностями, не говоря уже о том, чтобы вернуть незаконно захваченный Крым Украине — на выполнение всей этой программы Россия может пойти только после смены всей властной верхушки. Однако такая смена в относительно обозримом будущем не представляется реальной — и чем больше расширяется очерчиваемый западными политиками круг «подозреваемых», тем более сплочённой будет российская коммерческо-политическая элита.

Конечно, нужно учитывать и то, что президент Путин и его «близкий круг» имеют явное предубеждение против любых коллективных институтов, предпочитая решать проблемы в «мужском разговоре» один на один. Если Конгресс действительно монополизирует все возможности изменения антироссийских мер, Кремль окончательно разочаруется в Белом доме и любые надежды на конструктивное взаимодействие между российским и американским президентами можно будет забыть. Наконец, резкое сокращение контактов Москвы с европейскими столицами также дополнит картину новой тотальной изоляции России.

Через три года после аннексии Крыма и максимальной активизации конфликта на востоке Украины мы приближаемся к состоянию, которое легко угадывалось летом 2014-го — к состоянию новой холодной войны. Я думаю, что такое развитие событий вполне укладывалось в никому до конца не известный «план Путина»: как внутри России всё его правление было в той или иной мере ориентировано на устранение любых альтернатив (персональных, экономических, и политических), которые могли бы поставить под сомнение правильность его курса, так и во внешней политике мы осрзнанно шли к тотальной автаркии и безальтернативности. Как во внутренней политике уникальность Путина подчёркивалась и оттенялась несостоятельностью его оппонентов и несогласованностью их действий, так и на международной арене «партнёры» России сделали за Кремль важнейшую часть работы, вследствие которой возможности для вариативных действий сами собой исчерпались. В результате Россия попала в колею, которая, может быть, и не очень приятна для вождения машины, управляемой молодым и амбициозным политиком, но крайне комфортна для стареющего лидера, стремящегося всего лишь удерживать status quo.

Я не готов солидаризоваться сегодня с теми, кто считает, что изоляция и санкционный режим убьют российскую экономику и приведут чуть ли не к дворцовому перевороту в Кремле. Скорее мы вновь окажемся в середине 1970-х с их проблемами и тяготами, их бессодержательной пропагандой, тотальным замыканием от мира и ещё десятью годами, которые Советскому Союзу пришлось прожить до начала перемен. И ответственность за такое положение вещей несут не только те, кто начал агрессию против Украины три года тому назад, но и те, кто сегодня не пытается соблазнить Москву обещаниями новой разрядки, а лишь усиливает давление на её негибкую и не слишком дальновидную политическую элиту.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 26 июня 2017 > № 2222661 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 июня 2017 > № 2200748 Владислав Иноземцев

«Неподъемный» рынок. Почему Россия не выиграла от Trump rally

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

С момента победы действующего президента прошло уже более полугода, но Кремль так и не пожал плодов своего предполагаемого (или воображаемого) вмешательства в американские выборы

8 ноября 2016 года, когда Дональд Трамп был избран президентом Соединённых Штатов, мой приятель пришёл в студенческий клуб университета Джоржда Вашингтона в красной толстовке со словами Let’s Make Russia Great Again!, чем немало удивил местную публику, где не было, кажется, ни одного сторонника удачливого кандидата.

С момента победы действующего президента прошло уже более полугода, но Кремль так и не пожал плодов своего предполагаемого (но скорее, на мой взгляд, воображаемого) вмешательства в американские выборы. Санкции против России не ослабевают, единого фронта в борьбе с терроризмом не складывается, да и встречаться с Владимиром Путиным «на нейтральной территории», как принято было во времена противостояния СССР и США, новый американский лидер пока не спешит. Однако сейчас хотелось бы обратить внимание на одно совершенно неполитическое обстоятельство.

Довольно неожиданная победа Трампа произвела шоковое воздействие на рынки: доллар, если вспомнить, резко упал на этой новости (в первые же часы евро поднялось к нему на 2,3%, а иена — на 3,3%); фьючерсы на индекс DJIA снижались на 5,2%, азиатские биржи падали на 2,5-6%; о ситуации на мексиканском рынке я и не говорю. Однако довольно быстро трейдеры оценили ту экономическую программу, о которой говорил победивший кандидат; осознали, что впереди — снижение налогов с корпораций, уменьшение социальных расходов, либерализация банковского и финансового бизнеса; и что всё это может превратиться в поистине глобальные тренды: как только такое понимание стало устойчивым, рынки двинулись вверх.

За прошедшие полгода — с середины ноября 2016 г. по середину мая 2017-го — большинство фондовых индексов показало существенный рост: британский индекс FTSE-100 вырос на 9,7%, DJIA — на 10,9%, NASDAQ — на 16,6%, германский DAX — на 19,3%, а индексы в небольших странах (Австрии, Нидерландах, Швейцарии) — на 24-29%. Характерно, что курс евро к доллару вырос не слишком значительно (с 1,07 $/Є до 1,11 $/Є), а курс фунта к евро не изменился вообше (оставаясь 15 мая на тех же 0,86 ?/Є, на которых он находился и 15 ноября). Иначе говоря, мы все присутствовали при своеобразном Trump rally, которое оказалось настолько всеобщим, что даже несчастная Мексика, которую новый американский президент обещал обнести чуть ли не крепостной стеной, продемонстрировала рост фондового рынка на 10,3%. Парадоксально, но ралли коснулось не только тех компаний, роста стоимости которых следовало бы ожидать, но и тех, принципы развития и совершенствования которых были прямо противоположны идеалам Дональда Трампа (можно вспомнить, что именно в этот отрезок времени капитализация Tesla превысила показатели General Motors в абсолютном значении, а в пересчёте на число произведенных в 2016 г. автомобилей — в... 133,4 раза, хотя Илон Маск и отказался участвовать в экономических совещаниях у президента, а стоимость Facebook и Amazon выросла более чем на 40% у каждой). Более того; после некоторого затишья на фондовых рынках в мае в последние недели фронтальный рост определённо возобновился.

Подсчёты разнятся, но только американский фондовый рынок прибавил за эти полгода более $3 трлн (или почти два российских ВВП, исчисленных по рыночному курсу валют), европейские рынки добавили около Є2 трлн, в остальных частях мира прирост составил чуть более $1 трлн. И только одна крупная экономика осталась за порогом этого «праздника жизни» — Россия, в которой в первые дни после победы Трампа было, казалось, выпито больше шампанского в честь этого события, чем во всём остальном мире. За тот же срок — с 15 ноября по 15 мая — индекс ММВБ не изменился (составляя 2016 пунктов в начале периода, он снизился до 2002 пунктов в конце, поднимаясь в январе [когда ожидания ещё были максимально радужными] на 13,4%). За последние недели, когда во всём мире снова началось движение котировок вверх, основный российский фондовый индекс сократился ещё на 6%. Замечу — эти перемены произошли не только в условиях всеобщего ралли на фондовых площадках, но и на фоне роста цен на нефть более чем на 10%. Иначе говоря, больной попытался было подняться (с колен или ещё как), но явно не смог этого сделать.

Конечно, можно сказать, что это не совсем корректные сравнения, так как индекс ММВБ рассчитывается в рублях, а в долларовом выражении российские акции существенно подорожали ввиду укрепления курса рубля почти на 16%. Однако и это не будет правильным утверждением, так как с момента, предшествующего избранию Дональда Трампа президентом (например, с 1 ноября 2016 года до прошлой пятницы) индекс РТС вырос с 994,6 пункта до 1.045,6, т.е. на 5,2% — что делает вложения в российские акции убыточными даже по сравнению с простыми вложениями в рубль на банковском счёте, не приносящими никакой доходности (про разного рода carry trade стоит промолчать). При этом на российском рынке не было заметно ни одной компании, которая продемонстрировала бы 30-40%-ный рост котировок, каковых как в Соединённых Штатах, так и в Западной Европе имеются десятки, если не сотни. Иначе говоря, каким образом мы ни интерпретировали бы общеизвестные данные биржевой статистики, факт остаётся фактом: Россия так и не поучаствовала в Trump rally.

Разумеется, существует определённый соблазн «пройтись» в связи с этим по всем извечным «болячкам» российской экономики: вспомнить про отсутствие системной защиты прав собственности, всепроникающую коррупцию, засилье чиновничьего регулирования и низкое качество управления, и так далее. Однако, на мой взгляд, в данном конкретном случае это было бы не совсем правильно. Российский фондовый рынок представлен в большинстве своём компаниями, которые намного более защищены от непредсказуемых действий властей, чем частный бизнес в целом; значительную часть на нём представленных фирм составляют компании с государственным участием или полностью контролируемые властями; и даже управленцы в этих корпорациях куда более опытны, чем в среднем по экономике.

Проблемы, на мой взгляд, кроются в двух других обстоятельствах.

С одной стороны, причиной невосприимчивости российского рынка к происходящим в глобальной экономике переменам является утверждение того суверенитета, о котором Путин с придыханием говорил на недавно закончившемся Санкт-Петербургском экономическом форуме. В понимании президента, суверенитет предполагает возможность полной независимости страны от происходящих в мире политических и экономических событий — и таким образом мы видим не досадное недоразумение, а подтверждение того, что политика «партии и правительства» приносит свои плоды: Россия действительно демонстрирует впечатляющий иммунитет к любым «эпидемиям» (в данном случае — к эпидемии роста), которым подвержена глобальная экономическая система. По сути, отсутствие в России эффекта от Trump rally (а небольшое повышение котировок в начале года, если сравнивать его с графиками поведения остальных бирж, может быть скорее атрибутировано росту цен на нефть, чем эффекту глобального фондового тренда) означает лишь одно: страна довольно успешно деглобализировалась, стала «окончательно суверенной», и теперь властям осталось позаботиться лишь о том, чтобы на неё не оказывали не только положительного воздействия глобальные ралли, но и не затрагивали и глобальные экономические потрясения.

С другой стороны, поведение рынков в последние месяцы указывает на то, что фронтальный рост происходит в комплексных экономиках, в которых сопоставимым образом развиты десятки производственных отраслей, и где существует конкуренция, позволяющая наиболее передовым и эффективным компаниям воспользоваться открывающимися выгодами. Именно живая экономика, готовая «переварить» недополученные государством от налоговой реформы средства, и провоцирует рост на рынках, предвкушающих новый виток развития. В США, где существует 11 тысяч компаний, работающих в нефтяной отрасли, где лицензировано более 4 тысяч авиаперевозчиков и где строительные подряды федерального и региональных правительств разыгрываются на конкурсах между более чем 16 000 подрядчиков, сегодня всё готово к новому рывку (про распространённость американских компаний на зарубежных рынках я и не говорю). В России же, где экономика сводится к нескольким нефтекомпаниям, «базарящим» с государством о размере выплачиваемых дивидендов; металлургам, ожидающим заказов на загрузку донбасских заводов; строителям, именуемым «королями госзаказа», и сельскому хозяйству, процветающему от ограничения импорта качественной продукции из-за рубежа, давно не существует «приводных ремней», которые конвертировали бы риск в инвестиции, а позитивные ожидания — в рост. Поэтому-то правительство и начинает приучать народ к тому, что до 2035 года роста не следует и ждать, а трейдеры, видимо, уже и сейчас понимают, что отечественный фондовый рынок — по-настоящему неподъёмный.

ДональдТрамп своей впечатляющей победой на выборах пока не сделал Россию снова великой. Но будем надеяться, что этому поспособствует мой друг, который закончил своё обучение в американском университете и вернулся в Россию, получив место в одном из государственных «институтов развития». Так что теперь, когда фактор Трампа исчерпался окончательно, ему и карты в руки...

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 июня 2017 > № 2200748 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 июня 2017 > № 2195432 Владислав Иноземцев

Принуждение к рублю. Как чиновники демонстрируют, что сами не верят в рубль

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Пока власти не перестанут собирать доллары в бюджет, придираться к компаниям за расчеты в условных единицах глупо и непродуктивно

С тех пор как в начале 2000-х годов российская экономика стала устойчиво расти, в финансовой системе начались последовательные изменения, целью которых было превращение рубля в единственное платежное средство на территории страны и обеспечение его полной конвертируемости. На первом этапе были установлены ограничения, по сути, исключившие из системы расчетов популярные в конце 1990-х денежные суррогаты и «зачетные» схемы, сошедшие на нет уже в 2000–2001 годах. Но с 15 июня 2004 года законодательно был установлен общий запрет валютных операций между резидентами. В послании Федеральному собранию 2003 года президент Путин поставил задачу обеспечить конвертируемость рубля, а в таком же выступлении три года спустя предложил ускорить работу в этом направлении «и завершить ее к 1 июля 2006 года». Однако годы шли, валюты в стране меньше не становилось, а доверие к рублю то росло, то снижалось. В результате возникла, я бы сказал, лукавая система, которая, с одной стороны, обеспечивает формальное соблюдение правовых норм, а с другой — дает достаточно широкую свободу участникам рынка.

Основным методом, который позволял обходить данное требование, для компаний стало установление цен в «условных единицах» и осуществление сделки в рублях, пересчитывая в них обозначенную цену по курсу ЦБ или курсу, устанавливаемому банком, в котором обслуживалась компания-продавец. Такого рода практика существует до сих пор при продаже импортных автомобилей, турпутевок, авиабилетов на рейсы иностранных компаний (где в тарифе прямо расписаны его элементы в евро или долларах и указан курс) и т. д. При этом большинство и компаний-производителей тех же автомобилей, и, например, авиаперевозчиков давно учредили в России дочерние предприятия, и, таким образом, расчеты с привязкой к валюте проводились и проводятся именно между российскими контрагентами.

В принципе во всех этих случаях формального нарушения законодательства не просматривается, так как закон определяет порядок расчетов, а не формулу расчета цен. И если последняя устраивает и продавца, и покупателя, властям не должно быть дела до происходящего — если им нечем заняться, пусть реализуют многократно озвученные замыслы продавать российские нефть и газ за рубли. Но не тут-то было: забыв о внешней торговле, чиновники в последние годы развернули наступление на компании, которые пытаются (по понятным причинам производственной необходимости) устанавливать привязанные к курсу валют ценники.

С началом кризиса идея «всецело рублевых» расчетов вошла в противоречие с интересами фирм, работающих на стыке российского и внешнего рынков. Первыми изменения ввели аэропорты. Например, с 1 февраля 2015 года в Домодедово начали устанавливать тарифы, не регулируемые ФСТ, в евро (к таким отнесены общее наземное и оперативное техническое обслуживание, оформление сопроводительной документации к рейсам, доставка питания и т. д.). Эти тарифы были применены ко всем обслуживаемым рейсам российских и иностранных компаний — таким образом, казавшаяся забытой практика вернулась. Массовые случаи назначения индикативных цен в валюте возникли в то время при осуществлении сделок на рынке недвижимости, а также назначении ставок аренды офисных, торговых и складских площадей — во многом потому, что они часто принадлежали иностранным компаниям или управлялись ими или их представительствами. Распространилась эта практика и на другие сектора: например, воспользовавшись трендом на дерегулирование портовых тарифов и исключением стивидорных компаний из списка «естественных монополий», закрепленным распоряжением Правительства РФ 381-р «Об утверждении плана мероприятий по развитию конкуренции в сфере услуг в портах» от 17 марта 2014 года, портовики установили тарифы в долларах (что, впрочем, устраивало и экспортеров, чьи контракты были номинированы в валюте, и иностранные шипинговые компании).

Однако вскоре новая ситуация привлекла внимание Владимира Путина. На заседании Комиссии по вопросам стратегии развития ТЭК 27 октября 2015 года он призвал «начать серьезную проработку комплексного вопроса усиления роли рубля в расчетах» и привел в пример «рублевую» торговлю газом на СПбМТСБ, объемы которой за год составили 6,8 млрд куб. м (это 1,07% общего объема добычи за тот же период). При этом президент возмутился «практикой использования иностранной валюты во внутренних расчетах, [когда] тарифы на перевалку нефтепродуктов и нефти в российских портах или напрямую устанавливаются в долларах, либо номинируются в долларах в системе онлайн практически в режиме реального времени», что «прямо противоречит действующему законодательству». Вскоре ФАС начала возбуждать дела против портовиков и выносить портам предписания о переходе на рублевые расчеты.

Конечно, можно рассуждать о том, как тяжело живется аэро- и морским портам и насколько их клиентам привычно иметь дело с валютным тарифом; можно напоминать, что законодательство РФ запрещает расчеты, а не установление цен в валюте. Но рациональные аргументы на власть действуют редко. Хотелось бы отметить нечто другое, а именно тот простой факт, что правительству следовало бы сначала обратить внимание на собственные действия, а уже потом критиковать предпринимателей.

В 2015 году, когда Владимир Путин произнес эти нетленные слова, совокупные доходы российского федерального бюджета составили 13,66 трлн рублей. Из этой суммы 2,78 трлн рублей пришлось на таможенные пошлины: экспортные — на нефть, нефтепродукты, природный газ и коксующиеся угли и импортные — на автомобили и ряд других товаров. Удивительно, но все эти пошлины устанавливаются в… долларах за тонну экспортируемых энергоносителей или в евро за кубический сантиметр рабочего объема двигателя автомобиля. Я не говорю про НДС, которым облагаются импортируемые товары, — его поступило в бюджет 1,79 трлн рублей и он также исчисляется от таможенной стоимости товаров, прописанной в договорах купли-продажи (а они пока составляются не в рублях — где там полная конвертируемость нашей национальной валюты, обещанная 10 лет назад?). Таким образом, трансакции суммой в 1/20 ВВП России, рутинно проводимые между отечественными юридическими лицами и органами федеральной власти, согласно распоряжениям Министерства финансов, «либо напрямую устанавливаются в долларах, либо номинируются в долларах». Это не противоречит действующему законодательству? И ведь те же экспортные пошлины пересматриваются правительством ежемесячно — означает ли это, что чиновники не верят в рубль даже на столь коротком интервале?

На мой взгляд, правительство имеет право принимать законы и распоряжения, которые приводят к реальному ухудшению условий для ведения предпринимательской деятельности (как оно часто и делает). Если отечественные бюрократы так чуднó читают ими самими написанные законы, что расчеты в валюте приравниваются к установлению в ней цен и тарифов, то я даже готов согласиться с тем, что требования той же ФАС могут быть признаны справедливыми. Но суть любого закона в том, что он одинаков для всех — иначе утрачивается сам смысл правового акта. И если государство получает треть своих доходов, открыто привязывая размер платежей к исчисляемым в иностранной валюте суммам, оно не имеет ни малейшего основания указывать портовикам или авиакомпаниям, как им номинировать цены на свои услуги.

Сегодня для России нет более важной задачи, чем возврат к устойчивому экономическому росту, а это возможно только при формировании благоприятного предпринимательского и потребительского климата, не создающего проблем покупателям и продавцам. Вытеснение иностранной валюты из национального оборота должно обеспечиваться не инструкциями, а банальной нецелесообразностью ее использования в расчетах. В Лондоне и Варшаве, Стамбуле и Марракеше можно расплатиться евро: пусть иногда и неохотно, но у клиента их примут. В бутиках Парижа и Милана на кассах обозначены курсы доллара и иены, которыми также можно оплатить покупки. В Мексике доллары принимают даже в оплату проезда по автострадам. И никто в правительстве этих стран не переживает за судьбу национальной валюты — главное, чтобы полученная выручка не проходила мимо налоговой системы.

Я, разумеется, не призываю вернуть в России валюту в наличный оборот или разрешить расплачиваться ею в расчетах между российскими компаниями, но мне кажется, что придираться к тому, к чему сейчас придирается ФАС, глупо и контрпродуктивно. По крайней мере до тех пор, пока рубль не станет конвертируемым и сами власти не перестанут собирать доллары в доходы бюджета «в системе онлайн практически в режиме реального времени».

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 июня 2017 > № 2195432 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 4 мая 2017 > № 2163726 Владислав Иноземцев

Спор хозяйствующих монополистов. В чем опасность конфликтов между госкомпаниями

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Чем крупнее и ближе к «государству» та или иная российская компания, тем чаще и успешнее она участвует в разного рода спорах и противостояних с конкурентами

В последние месяцы наше «нефтяное всё» — государственная компания «Роснефть» — привлекала к себе внимание с завидной регулярностью. Иск «Роснефти» к АФК «Система», обернувшийся падением капитализации компании Владимира Евтушенкова на 37% за один день. Громкий судебный процесс против холдинга «РБК» о репутационном вреде, конфликт Игоря Сечина с самим Рамзаном Кадыровым, отказ «Роснефти» исполнить решение правительства о перечислении в бюджет не менее 50% чистой прибыли по МСФО — все эти события раз за разом доказывали, что крупнейшая российская нефтяная компания наделена статусом, который открывает перед ней практически неограниченные возможности, и любые попытки изменить ситуацию обречены на провал.

Однако на прошлой неделе вокруг «Роснефти» завязалась (а точнее будет сказать — достигла кульминации) интрига, которая может вывести конфликты вокруг компании на качественно новый уровень, так как задействованы в ней оказались три крупнейшие российские монополии: сама «Роснефть», «Газпром» и «Транснефть», а также, что вполне ожидаемо, Федеральная антимонопольная служба. Глава «Транснефти» Николай Токарев обвинил руководителя ФАС Игоря Артемьева в действиях, «целевым образом направленных на дестабилизацию работы ‘Транснефти’» и предпринимаемых «в интересах других хозяйствующих субъектов».

«Транснефть» неявно дала понять, что государственные регуляторы осуществляют давление на компанию по многим вопросам, в которых прослеживается заинтересованность «Роснефти»: от установления искусственно заниженных цен на перекачку сырой нефти по трубопроводу «Заполярье-Пурпэ» (на 2017 г. они определены в 399 руб/т, хотя даже при заявлявшихся «Транснефтью» 692 руб/т проект окупился бы за 30 лет) и попытке применить новый подход к исчислению потерь сырья при его транспортировке в магистральных нефтепроводах («Роснефть» по состоянию на конец года стала единственной компанией, которая отказалась заключить с транспортной монополией договор на её стандартных условиях) до отказа от установления чёткого тарифа на транспортировку газа для независимых производителей на 2017 год и крупных штрафов, выписанных Новороссийскому морскому порту («Транснефть» контролирует 35,5% его акций) «без проверки обоснованности жалоб отдельных нефтяных компаний».

Ситуация складывается непростая. В некоторых случаях предложения «Роснефти» формально выглядят обоснованными: так, например, компания совместно с «Новатэком» в ноябре прошлого года вышла на Дмитрия Медведева с предложением поручить ФАС выровнять условия работы для газодобывающих компаний в части транспортировки газа по магистральным газопроводам (сейчас «дочки» «Газпрома» платят меньше, чем независимые производители), и ФАС отрапортовала, что уже начала работу по данному вопросу. Столь же разумной кажется и проверка морских портов — о том, что стивидоры получают «сверхдоходы», сегодня говорят многие. Однако при ближайшем рассмотрении ситуация оказывается более сложной. В случае с «Газпромом» очевидно, что компания представляет собой единый организм, и оплата за транспортировку является своего рода элементом внутрикорпоративных расчётов, не оказывающих влияния на интегральные показатели деятельности компании; меньше тариф — больше консолидированная прибыль — выше налоги.

В случае с НМТП тоже не всё просто: тарифы стивидоров обычно привязаны к валютному курсу, что по сути санкционировано постановлением правительства «Об утверждении плана мероприятий по развитию конкуренции в сфере услуг в портах» от 17 марта 2014 года, — и с того времени тариф на перевалку нефти в Новороссийске вообще не менялся. Но сегодня ФАС, по данным рынка, пытается приостановить исполнение решения правительства, вернуть систему регулирования рынка, лоббируя принятие решения об установлении тарифов для стивидоров в рублях, открывая дела против стивидорных компаний и пытаясь ограничить прибыльность стивидоров.

Логика таких действий не очень ясна, учитывая, что за последние десять лет инвестиции в портовую инфраструктуру только портов северозападного, дальневосточного и южного бассейнов перевалили за $2,5 млрд, большая часть которых — частные инвестиции. Если под видом «сверхприбылей» ФАС и «Роснефть» хотят изъять у портовиков доходы, образующиеся вследствие изменения курса, то пусть коллеги Игоря Сечина посмотрят на себя: «Роснефть» экспортирует нефть вовсе не за рубли и сама выступает одним из основных бенефициаров девальвации национальной валюты, а Новороссийский порт для нефтяной компании по итогам прошлого года является наименее значимым по объёму перевалки.

В то же время, в тех вопросах, где ситуация выглядит более очевидной — как в том же случае с выплатой дивидендов — «Роснефть» не готова подчиняться решениям правительства. При этом стоит заметить, что в 2015 году эта компания заплатила дивиденды, соответствовавшие $1 в расчёте на 1 бар добытого нефтяного эквивалента в то время как, например, Лукойл — более $2, а ExxonMobil — $8 (см.: Милов, Владимир. ‘Делиться надо’). Когда речь идёт о получении дополнительных привилегий (например, касающихся добычи нефти на шельфе и в северных широтах или получения средств из Фонда национального благосостояния), «Роснефть» козыряет статусом госкомпании, а как только речь заходит о налогах, убеждает всех, что государству не принадлежит (формально являясь собственностью «Роснефтегаза»). При этом легко заметить, что «Роснефть» выглядит наименее эффективной из крупных государственных энергетических монополий, что легко подтверждается текущей отчётностью.

За период с 2014 по 2016 год чистая прибыль «Газпрома» по МСФО выросла со 159 до 951 млрд. рублей, или в 6 раз; тот же показатель у «Транснефти» увеличился с 60 до 232 млрд. рублей, или почти в 4 раза — но у «Роснефти» прибыль упала с 350 до 181 млрд. рублей, или без малого вдвое. При этом замечу, что доля экспортных поставок у «Роснефти» — 109,1 млн т в 2015 г. из добытых 202,3 млн т (или 54%) значительно больше, чем у «Газпрома» (в 2016 г. — 179,3 млрд. куб м из добытых 419,1 млрд., или 42%), так что эффект девальвации для нефтяников оказался даже более благориятным, хотя, как мы видим, менеджерам «Роснефти» это не помогло. При этом более всего впечатляет, разумеется, «Транснефть», тарифы на прокачку у которой растут ниже инфляции (на 2017 г. запланировано повышение с коэффициентом 0,9 к инфляции) и при этом номинированы в рублях.

Конечно, за годы можно было бы уже привыкнуть к тому, что чем крупнее и ближе к «государству» та или иная российская компания, тем чаще и успешнее она участвует в разного рода спорах и противостояних с конкурентами — однако ныне рассматриваемый случай выделяется из общего ряда как минимум двумя важными обстоятельствами.

С одной стороны, это, конечно, масштабы противостоящих сторон. Суммарная выручка трёх компаний составляет почти 14% российского ВВП, в них занято более 800 000 сотрудников, а аппаратный вес их руководителей сложно переоценить. При этом участники трений играют ведущую роль в отрасли, которая обеспечивает львиную долю российского экспорта и приносит в казну более трети всех доходов федерального бюджета. Несогласованность действий данных компаний способна нанести экономике серьёзный ущерб и выглядит, на мой взгляд, тем более иррациональной, что у всех них, какой бы казуистикой кто ни прикрывался, один хозяин — российское государство, и одна (по крайней мере, в идеале) задача — повышать собственную эффективность и обеспечивать нарастающие поступления налогов и устойчивое развитие энергетической отрасли.

С другой стороны, что представляется мне даже более важным, стороны конфликта, похоже, опираются каждая на своих сторонников в государственных структурах. «Газпром» и «Транснефть» — как, собственно, и положено согласно принятой «субординации» — ориентированы на Минэнерго (в своё время оно выходило с предложением об установлении экспортной монополии на поставки газа за рубеж и продолжает поддерживать такой статус «Газпрома» до сих пор). «Роснефть» в последнее время стала всё более откровенно опираться на ФАС — и цитировавшиеся строки из письма Н.Токарева выглядят пусть даже и немного резкими, но совершенно правильно отражающими происходящее. На мой взгляд, не беда, что у крупных корпораций возникают взаимные претензии, которые могут решаться в государственных ведомствах и в судах — но если их споры начинают раскалывать правительство, ничего хорошего ждать не приходится.

Споры хозяйствующих субъектов — вещь хорошая. Но споры хозяйствующих монополистов — скорее опасная. Первые говорят о зрелости экономики и общества, тогда как вторые — только о слабости и разобщённости государственных институтов.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 4 мая 2017 > № 2163726 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 2 мая 2017 > № 2160569 Владислав Иноземцев

Почему современная Россия — не третий Рим, а второй, и насколько он жизнеспособен?

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Дуалистическая хозяйственная система, подобная той, что формируется сегодня в России, является идеальной конструкцией, позволяющей превращать власть в бизнес, но в итоге разрушающей и экономику, и власть

В 1524 году старец псковского Елеазарова монастыря Филофей в послании к великому князю Московскому Василию III изложил свою доктрину о Московском княжестве как о «третьем Риме» («два Рима падоши, а третей стоит, а четвертому не быти»). Современные идеологи российской государственности могут спорить о том, насколько стройна и убедительна эта концепция, но многое говорит о том, что современная Россия является не третьим Римом, а скорее, вторым.

Сегодня, говоря о российской экономике, любой аналитик отметит, что ее основой является государственный сектор, который в последнее время постоянно расширялся и сейчас обеспечивает до 70% ВВП. Власть контролирует главные источники доходов и распределяет собранные средства среди подданных, в значительной мере покупая их лояльность. Бюджетные поступления в основном обеспечиваются рентой, таможенными пошлинами и акцизами. Государство эксплуатирует гигантский военно-промышленный комплекс, чьи предприятия находятся в его собственности, а не действуют на рыночной основе — не как в большинстве развитых стран. При этом экономика полностью подчинена политике и по сути является не более чем инструментом, который обеспечивает средства для реализации политических и геополитических задач.

В то же время существует частный сектор, действующий на рыночных принципах и демонстрирующий определенную эффективность; он порождает феномены, характеризующие классическое капиталистическое общество: торговлю, денежное обращение, кредитные операции и даже биржи. Однако становится все более очевидным, что идеология современного российского государства ориентирована не на «экономизацию», а на окончательное доминирование «народнохозяйственного» подхода, при котором цели достижения благосостояния подчинены «общенациональным» политическим задачам.

Две тысячи лет назад весьма похожая система (разумеется, с поправками на масштаб исторических перемен) существовала в Древнем Риме, только что променявшем (совершенно случайное совпадение) республику на принципат. В той системе народное хозяйство также было прежде всего поставщиком ресурсов, необходимых для содержания государственного аппарата, армии и двора; плебс питался за счет раздачи хлеба, бесплатно доставляемого из принадлежавшей лично императору Сиб… простите, Египта.

Прославленное римское оружие производилось в принадлежавших правительству ремесленных мастерских. Но главным сходством было то, что основная часть хозяйства была нерыночной: аристократы, жившие в столицах, «кормились» со своих латифундий, часть продукции которых, производившейся в основном рабами, перерабатывалась в небольших мастерских, принадлежавших familia urbana того же господина. Простолюдины в провинциях работали на своих участках, зачастую раздававшихся властями даже не на Дальнем… простите, в Галлии, а в самой Италии, и жили натуральным хозяйством.

В то же время в империи существовал и рыночный сектор, представленный, с одной стороны, эффективными частными сельскохозяйственными предприятиями — рабовладельческими виллами, специализировавшимися на производстве того или иного продукта, а с другой — эргастериями, примитивными мануфактурами, применявшими не только рабский, но и вольнонаемный труд. Это позволяло организовать товарный обмен, требовавший денежного обращения, ростовщического капитала и примитивных банков — всего того, что позволяло, например, Дж. Сальвиоли и М. И. Ростовцеву рассуждать о якобы существовавшем в античном мире капитализме.

Эти две системы имеют фундаментальные сходства. Во-первых, это четкие границы между государственным/натуральным и рыночным секторами (в современном понимании — между чиновниками и «коммерсантами») и примитивизация нерыночного сектора (который в римском случае постепенно разорил рыночный, превратив свободных крестьян в колонов и уничтожив ремесленные традиции). Во-вторых, искусственный и преходящий характер всех товарно-финансовых надстроек над государственным/натуральным хозяйством, которые в римском случае обслуживали непроизводственные нужды богачей, а в российском помогают легализовать сомнительные финансовые операции. В-третьих, основные доходы власть извлекает из эксплуатации природных ресурсов (серебряных рудников или нефтегазоносных полей) и получает их из провинций, а не из центральных районов империи. И, в-четвертых, — что самое важное — главными инструментами преодоления границ между натуральным и товарным, государственным и частным секторами выступали казнокрадство и коррупция.

Дуалистическая хозяйственная система, подобная той, которая была создана в Древнем Риме, или той, что формируется сегодня в России, является идеальной конструкцией, позволяющей превращать власть в бизнес, но в итоге разрушающей и экономику, и власть.

Римская империя рухнула по ряду причин, но наиболее существенными из них стали примитивизация хозяйства, подчиненного военно-­политическим задачам, а не собственной логике; замещение свободного населения подданными, закрепощенными на землях крупных аристократов; запустение центральных регионов, превратившихся из движителей развития в обезлюдившие окрестности паразитирующей столицы, и, наконец, кризис управления провинциями, который сократил денежные поступления в казну и подорвал лояльность граждан.

Практически все это можно наблюдать сегодня в России, по мере того как государство устанавливает все более тотальный контроль над экономикой, маргинализируя рыночный сектор, воспринимая в качестве основных форм богатства ресурсы и территорию и практически не признавая в качестве таковых человеческий капитал и интеллект. Римская история показывает, к чему приводит поглощение натуральным (читай: автаркическим) хозяйством рыночного: люмпенизации населения, распаду единого политического пространства, дестабилизации центральной власти и последующему краху. Экономика, разумеется, впоследствии вновь пробивает себе дорогу: к X–XII векам потребление королевских дворов Европы будет уже (в отличие от императорского хозяйства) вполне рыночным, а к XVI веку капитализм станет уже не «античным», а современным. Но от империи к этому времени останутся только воспоминания.

Живший пятьсот лет назад псковский монах ошибался: Византия не была «вторым Римом». Она не создала ничего подобного римской цивилизации, оставшись не более чем ее догорающим угольком — причем светящим куда слабее, чем сформировавшиеся на развалинах империи западноевропейские государства. Она практически никогда не приобретала территорий и не распространяла своей идеологии, а лишь теряла их и замыкалась в себе на протяжении отпущенной ей историей тысячи лет дряхления. В отличие от нее Россия — пусть при наличии у наблюдателя воображения — с некоторыми допущениями может быть признана «вторым Римом»: она создала империю, которая, если учитывать размер контролируемой территории и время контроля над ней, была крупнейшей в мировой истории; объединила колониальную по своей сути державу в рамках единого государства; распространила на одной шестой территории суши свои политические принципы и свой lingua franca, породила великую культуру и создала культ героических подвигов.

Однако, воображая себя наследницей римской цивилизации (в истории российских мифологем известны попытки не только доказать византийское происхождение шапки Мономаха, но и возвести родословную Рюрика к несуществовавшему брату Октавиана), Россия, похоже, добилась не вызывающих большого оптимизма экономических сходств, позволяющих не только видеть в ней преемника прежней великой цивилизации, но и разделять озабоченность ее схожей судьбой.

Конечно, если углубиться в предложенную концепцию, можно найти и массу других — социальных, политических и идеологических — совпадений или сходств. Как и в римском случае, на границах российской территории присутствует и агрессивно поднимается религия, возникшая практически через те же шесть веков после христианства, какие отделяют его собственное появление от перенятия римлянами греческого сонма богов, и никто не гарантирует, что выглядящая пока в масштабах страны маргинальной, она когда-нибудь не станет доминирующей. Как и в римском случае, империя кооптирует все больше жителей сопредельных территорий для поддержания своей экономической и политической жизнеспособности, и нельзя не задуматься о том, к чему приведет этот тренд. Как и в римском случае, идея лояльности вытесняет понятие гражданственности, что разрушает устойчивую структуру общественных связей и отношений. Однако ни одна из этих поверхностных аналогий не может, на мой взгляд, сравниться со сходствами, прослеживаемыми в экономической сфере и прямо указывающими на то, что современный «второй Рим» столь же нежизнеспособен, как и первый.

Конечно, мы, как и все жившие до нас люди, должны признать вслед за Огюстом Бланки, что «никому не дано угадать тайны будущего и только безумцы могут полагать, что имеют у себя в кармане подробный план этой неизвестной земли». Но не случится ли так, что когда-нибудь — ну, скажем, в середине XXII столетия — очередной интеллектуал и философ повторит слова Филофея, имея в виду в качестве «второго Рима» вовсе не Константинополь, а Москву? На мой взгляд, учитывая современные тенденции, это более чем вероятно — и вопрос скорее в том, в какой стране будет жить этот новый прорицатель.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 2 мая 2017 > № 2160569 Владислав Иноземцев


Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 апреля 2017 > № 2152032 Владислав Иноземцев

За новым поворотом. О трудностях выстраивания эффективного сотрудничества с Китаем

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Почему рост амбиций Китая может оказаться для отечественного политического класса столь же неожиданным, как и «предательство Трампа», и что нужно, чтобы Китай рассматривал Россию как равноправного партнёра

В последние годы российская внешняя политика представляла собой политику ожиданий. Когда ЕС и США ввели против нас санкции за аннексию Крыма и поддержку сепаратистов на Донбассе, мы стали надеяться, что Запад вот-вот одумается, спасовав перед ответными ограничительными мерами России. Когда резко пошла на снижение цена на нефть, мы стали успокаивать себя, убеждая, что это ненадолго, так как при нефти ниже $80/бар, как говорил В. Путин в конце 2014 года, «мировая экономика просто рухнет». Когда отношения с атлантическим миром накалились до предела, Россия отправила свой контингент в Сирию, надеясь на создание «единого фронта борьбы с терроризмом» по образцу 2001-го, но и его тоже не случилось. Потом были надежды на Д. Трампа, М. ле Пен и на перемены в Европе. И, думаю, отечественная элита построит еще много воздушных зáмков, пока не научится смотреть на мир более реалистично.

Однако на фоне всех разочарований последнего времени стоит выделить одно, которое, похоже, еще не осмыслено надлежащим образом. Речь об изменении политических ориентиров и повышении амбиций Китая, которое может оказаться для отечественного политического класса столь же неожиданным, как и «предательство» «нашего Трампа».

На протяжении уже долгого времени официальные политологи захлебываются от восторга, строча почти под копирку тексты под названием «К Великому океану» (cегодня вышло уже четыре эпизода этого увлекательного сериала) и рисуя величественные перспективы «поворота на Восток», но привычно забывают географию, которая указывает, что Поднебесная лежит не на восток (в отличие, замечу, от США и Канады), а строго на юг от России (вероятно, переименовать свои легенды в «Последний бросок на Юг» они пока не решаются). Стратеги из СВОПа и «Валдайского клуба» убеждают соотечественников в том, что Пекин счастлив быть стратегическим союзником Москвы и наша «связка» может стать центром оппозиции либеральной глобализации и американскому империализму (последний раз мы слышали об этом из уст российских политологов при задумчивом молчании китайских совсем недавно).

Я бы не советовал обманываться подобными надеждами — причем по нескольким причинам, которые можно разделить на два блока.

Первый обусловлен новыми трендами во взаимодействии Китая и мира

Во-первых, за последние годы китайская экономика существенно изменилась. Дешевая рабочая сила, которой славилась страна, перестала быть дешевой: средняя зарплата выросла с 2007 по 2016 год в 2,5 раза, с 2,08 до 5,17 тыс. юаней в месяц, что составляет по текущему курсу более $750 в месяц. Резко (более чем в 3 раза) взлетели цены на недвижимость в крупных городах, достигнув в Пекине в среднем $10,2 тыс./кв. м (см.: Zheng Yiran and Wu Yiyao. ‘Housing outside capital steals show’ in: China Daily USA, 2017, April 19, p. 15). Для поддержания экономического роста власти стимулируют промышленность через банковскую систему, но сумма выданных кредитов частному сектору уже превысила 150% ВВП, и дальнейшее строительство этой «пирамиды» рискованно. В таких условиях Китай, на время обратившийся к стимулированию внутреннего спроса, видимо, снова попытается начать поиск выгодных зарубежных рынков, а Россия тут выглядит отстающей: импорт китайских товаров к нам, который вырос с 2004 по 2014 год в 5,6 раза, снизился в 2014-2016 годах на 25,2%, и данный тренд не вызывает у китайцев восторга.

Во-вторых, если раньше Китай часто подчеркивал выгоды своей модели государственного капитализма и довольно умело применявшихся протекционистских мер, то в последнее время его акценты стали меняться под влиянием опасений усиления протекционистских тенденций в других экономиках. Не так давно российские и китайские руководители были близки в своей риторике критики свободного рынка, но выступление Си Цзиньпиня в этом году в Давосе, где он заявил о том, что «любая попытка ограничить перетоки капитала, технологий, товаров и людей между [отдельными] экономиками противоречит исторической тенденции», добавив, что «упование на протекционизм похоже на попытку закрыться [от мира] в тёмной комнате» задает совершенно иной тренд. Как, замечу, и его поездка в Мар-о-Лаго на переговоры с Д. Трампом, прошедшие, судя по всему, очень успешно для Пекина. В новых условиях, движимый экономическими интересами, Китай будет с большей вероятностью ориентироваться на Вашингтон, а не на Москву.

В-третьих, в Пекине понимают, что для обретения расположения Америки нужно быть чем-то полезными Белому дому. И это также будет уводить Китай в сторону от России. Уже продемонстрировано снижение уровня китайской поддержки северокорейского режима (чего стоит одна отправка обратно судов с углем); можно, я думаю, ожидать бóльшей координированности шагов КНР и США в ООН и других международных организациях; не исключал бы я и их сотрудничества в антитеррористических операциях. Oбмен экономических уступок со стороны Вашингтона на политические со стороны Пекина может ускорить формирование той Chimerica, о которой пишут уже давно (сам термин был введен Н.Фергюсоном в 2008 году см.: Ferguson, Niall. The Ascent of Money: A Financial History of the World, London: Penguin, 2008), и перечеркнуть надежды России на серьезное возвращение в мировую политику, окончательно отодвинув ее в тот «второй мир», к которому ее относят уже не первый год (см.: Khanna, Parag. The Second World: Empires and Influence in the New Global World, London: Allen Lane, 2008).

Второй блок связан со спецификой российско-китайских отношений

Во-первых, темпы развития Китая и состояние его экономики давно уже не предполагают тех «равноправных» отношений между Пекином и Москвой, в существовании которых пока еще убеждены в Кремле. О том, что «у Китая и России не будет никаких проблем, если Россия смирится с ролью младшего партнёра», я слышу на встречах с китайскими товарищами начиная с 2010-2011 годов. Сегодня ВВП России менее чем на 10% превышает показатель китайской Гуандун; КНР строит столько жилья, сколько Россия за год, за неделю; столько офисов, сколько за десять лет возведено в Москва-Сити, за пять дней; а дорогу от Москвы до Петербурга, которую мы не можем осилить с 1990-х годов — за восемь. Все морские порты России за год переваливают меньше грузов, чем порт Шанхая, а нефти России в прошлом году впервые экспортировала на меньшую сумму ($119,6 млрд), чем Китай — мобильных телефонов ($138,8 млрд). И этот разрыв будет лишь расти, а прежние позиции Москвы на этом фоне будут становиться все более неадекватными.

Во-вторых, Китай давно завершил переход на новый технологический базис, который позволяет ему практически не интересоваться Россией в ином ключе, кроме как в качестве поставщика сырья. Доля готовых промышленных изделий в экспорте России в Китай упала с 19,2% в 2000 году до менее чем 2% начиная с 2012-го (см.: Kuznеtsova, Ekaterina and Inozemtsev, Vladislav. «Russia’s Pacific Destiny» in: The American Interest, 2013, Holidays (November — December), Vol. IX, No. 2, pp. 67–73), а доля сырья превысила таковую в российском экспорте в ЕС. За эти годы положительное торговое сальдо в $4,3 млрд в российско-китайской торговле сменилось отрицательным в $20,05 млрд. При этом Китай не только вынудил Россию начать строить «безальтернативный» газопровод «Сила Сибири», поступающий по которому газ будет продаваться только ему, но и выбирает сегодня почти половину нефти, доставляемой в порт Козьмино, считавшийся альтернативным каналом поставки «черного золота» в другие страны АТР. Стоит также заметить, что Китай давно уже превратился в мирового лидера по введению мощностей возобновляемой (прежде всего солнечной) энергетики (в 2016 году монтаж новых солнечных батарей в стране шел с темпом три площади футбольного поля в... час), что даст КНР значительные дополнительные возможности для ценового «прессинга» российских энергетических компаний в ближайшем будущем.

В-третьих, Россия уверенно проигрывает Китаю «евразийскую» программу развития. Сегодня китайские инвестиции в Казахстан превышают российские капиталовложения в экономику нашего «стратегического союзника» в Центральной Азии более чем в 11 раз; про Киргизию и Узбекистан я не говорю. В Евразийском банке инфраструктурных инвестиций Китай контролирует cегодня 32,4% капитала, тогда как Россия внесла всего 7,1% (по данным сайта Asian Infrastructure Investment Bank). Многочисленные разговоры о том, что Пекин хочет проложить через России и в партнёрстве с нами новый «Шёлковый путь» — не более чем иллюзия; основные транспортные пути строятся от перехода Достык в Казахстане к порту Актау и далее в Азербайджан и Турцию; более того, на продвинутой стадии проработки находится пост через Каспий между Туркменией и Азербайджаном, соединяющий в себе автомобильный и железнодорожный переход с уложенными в его основание нефтяной и газовой трубами пятиметрового диаметра (проект разработан известной итальянской инжиниринговой компанией Toto Costruzioni Spa и оценивается в $20 млрд.). Так что вероятнее всего, что путь Китая на запад будет пролегать не через Россию (про то, что основную роль продолжат играть морские перевозки через Суэц, я и не говорю).

Особенности экономического взаимодействия с Китаем

Иначе говоря, сегодня — в отличие, например, от начала 2000-х годов, когда определённые шансы на это были — ничто не указывает на то, что Китай рассматривает Россию как равноправного перспективного партнера и что Москве следует рассчитывать на глобальное союзничество с Пекином. Между тем, у Китая сохраняется заинтересованность в развитии хозяйственной экспансии на российском направлении, и последняя может стать даже более заметной по мере того, как Китай продолжит сближаться с США и ощущать дополнительную уверенность, что расширение его зоны влияния не встретит возражений на Западе. Вопрос сегодня заключается прежде всего в том, каким образом Россия могла бы вовлечь Китай в более активное экономическое взаимодействие, которое не выглядело бы таким односторонним и примитивным, как раньше.

На протяжении последних пятнадцати лет Китай стремился получать от России сырье и поставлять свою промышленную продукцию. Классическим образцом такого «сотрудничества» было Соглашение 2009 года, в соответствии с которым китайцы могли строить вдоль границы с российской стороны ресурсодобывающие предприятия, а со своей стороны — перерабатывающие. То же самое происходит сейчас и на рынке леса: китайцы скупают 64% всей поставляемой Россией на экспорт необработанной древесины, тогда как переработанная продукция — ДВП и картон — уходят в основном в Центральную Азию, европейские страны и даже в... США. Китайские предприниматели открыто попирают российские интересы и даже законы во многих сферах — например, в организации въездного туризма, где только китайские компании не нанимают российских гидов, создают чёрный рынок билетов и валюты, а также формируют чисто «национальные» кластеры в сфере и гостиничного бизнеса, и общественного питания. Однако всё это происходило и происходит в рамках относительно традиционной парадигмы: китайские компании извлекают прибыль из китайского производства (как в случае с сырьём) или получают доходы от обслуживания китайских потребителей (как в случае с туристами). Если Россия хочет добиться чего-то большего, нужны серьезные, но тщательно продуманные меры, позволяющие избежать двух крайностей.

Методам ведения бизнеса с Китаем можно учиться у Китая

С одной стороны, при взаимодействии с китайскими предпринимателями было бы правильно использовать те методы, которые прекрасно зарекомендовали себя в самом Китае. Как известно, в ходе реформ правительство не приватизировало крупные предприятия (некоторые из которых до сих пор находятся в государственной собственности), но зато всемерно стимулировало появление новых компаний и ввод в действие построенных с нуля производств. Китай поставил на предпринимательскую инициативу — и выиграл. Россия, напротив, в 1990-е годы ориентировалась на то, чтобы передать крупные производственные объединения частникам — и предсказуемо проиграла, так как обретение огромной собственности, часть из которой предполагала монопольные позиции на рынке, «расслабило» бизнес и позволило, по сути, не пускать на рынок конкурентов (появись у кого-нибудь желание построить новое предприятие с нуля, собственники аналогичных производств могут легко выдавить новичка с рынка ценовой конкуренцией — cм.: Inozemtsev, Vladislav. «Vernarrt in die Vergangenheit: Die Wurzeln des Putinismus reichen bis in die neunziger Jahre zurück» in: Internationale Politik, 2017, № 1 (Januar-Februar), SS. 74–83). Поэтому если Россия хочет получить пользу от китайских инвестиций, их следует привлекать в новые проекты, а не пытаться продать партнерам уже существующие активы — тем более и самим китайцам такой подход окажется понятнее.

Китайцы, как известно, не приняли участия в приватизации «Роснефти» и с большим скепсисом относятся к вхождению в капитал российских энергетических компаний (их участие ограничивается 20% завода Ямал-СПГ и 10% «Вангкорнефти»). Это происходит потому, что китайцы привыкли к относительно самостоятельной работе за рубежом и к полному контролю над своими вложениями. Примером может стать компания PetroChina — по состоянию на конец 2016 года 6-я по объему добычи нефти (4,1 млн бар. в сутки) компания в мире. В отличие от той же «Роснефти» компания демонстрировала органический рост, а не стремилась к слияниям: открыла четыре месторождения нефти в Китае и построила 11 нефтеперабатывающих заводов, вошла в 30 проектов по нефтедобыче от Канады до Индонезии, от Перу до Судана, от Омана до Туркмении. Всего 15% прироста её добычи пришлось на покупки уже действовавших месторождений (у «Роснефти», напротив, «органический» рост обеспечил 9,5% прироста добычи за 2000-2016 годы), остальное было разведано и запущено силами компании. По итогам 2015 года выручка компании составила $251 млрд (у «Роснефти» — 5,15 трлн рублей, или $84,5 млрд), а чистая прибыль — почти $6,2 млрд (все данные — из годовых отчётов компаний). На мой взгляд, России нужно привлекать именно таких партнёров и ориентировать их на разработку новых месторождений, в том числе отменив ограничения, позволяющие только госкомпаниям работать на крупных месторождениях и шельфе.

Другим примером является приход на российский рынок крупнейшего в мире интернет-ретейлера, китайской Alibaba. Компания пока оперирует из Китая и поставляет товары напрямую через систему AliExpress — для которой Россия является третьим по размеру зарубежным рынком и в которой, по мнению китайцев, до 10% розничной торговли скоро уйдёт в онлайн. В такой ситуации, казалось бы, следовало стимулировать Alibaba развивать в России собственную инфраструктуру — но не тут-то было. Похоже, что российские банкиры стремятся к обратному: воспользовавшись корпоративным конфликтом, сбыть внешним инвесторам уже готовое — в данном случае крупного и единственно успешного отечественного онлайн-ритейлера «Юлмарт» с продажами более $1,2 млрд в год, развитой инфраструктурой, включающей склады в 20 и центры обработки заказов в пяти городах, а также с самыми широкими возможностями доставки большинства товаров в города с населением от 200 тыс. человек. Сегодня, на фоне рутинного конфликта между акционерами, российские банки (и первый среди них наше «банковское всё», Сбербанк) потребовали досрочного возврата кредитов и приготовились к банкротству компании, намереваясь предложить её активы китайским инвесторам. Верящий в партнёрство с Китаем и умиляющийся успехам Джека Ма Герман Греф вполне может выгодно продать Alibaba активы «Юлмарта» — но что это принесёт России, кроме как предсказуемую остановку в строительстве новых складов и засилья китайских товаров (сегодня доля российской продукции в поставках через AliExpress составляет всего 5%)?

Опасности «размена» экономики на политику

С другой стороны, не следует в отношениях с китайцами путать экономику и политику. В Китае заметно перепроизводство в целом ряде отраслей, и оно может в ближайшие годы стать ещё более очевидным. Классическим примером является строительство. Сегодня Китай — безусловно самая крупная стройплощадка на планете (на неё приходится более половины мирового объёма жилищного и инфраструктурного строительства). В России рынок намного более узкий, но существует как проблема высоких издержек, так и сложных технических решений (первые практически «включены в стоимость» нашей бюрократической системы, вторые встают на повестку дня из-за непростых отношений с Турцией). В такой ситуации нет ничего более естественного, чем максимальное привлечение китайских инвестиций в отдельные проекты, каждый из которых (даже скоростная железная дорога Москва — Казань) при этом не делает партнёров заложниками друг друга. То же самое можно сказать, например, также о банках и финансовых компаниях. Страна, которая в 2016 году, уверенно обогнав зону евро, стала крупнейшей по объёму активов финансовой системой в мире, не имеет практически никакого финансового бизнеса в России — и с учётом того, насколько слабой является наша банковская индустрия, эта ситуация выглядит аномальной. Сейчас китайские банки редко выдают российским компаниям кредиты (накопленные ссуды не превышают, согласно статистике Банка России, $1,8 млрд), но выход непосредственно на российский рынок снял бы для них многие проблемы и серьёзно подтолкнул развитие российской экономики. Напрашивается участие китайских компаний в развитии мобильной связи и интернет-сетей, локализации производства в России оргтехники и компьютеров, и т. д. — причем все эти проекты должны быть максимально «деполитизированы» и все решения по ним должны приниматься в рабочем порядке, как это и происходит тогда, когда китайские инвесторы действуют в Европе или Соединенных Штатов.

Однако в Москве постоянно стремятся к противоположному. Контракты с КНР (типа знаменитой «сделки века» по газу, по итогам заключения которой сейчас строится газопровод «Сила Сибири»), заключаются в присутствии лидеров государств и считаются доказательством «нерушимого сотрудничества». Но что в этом хорошего, если в итоге, как мы уже отмечали, появляется труба, рассчитанная на единственного потребителя и, соответственно, дающая ему монопольные права? Я вовсе не уверен, что хозяйственное сотрудничество с КНР, не всегда выгодное для российской стороны, следует продолжать и наращивать в значительной мере по политическим причинам, тем самым укрепляя «стратегическое взаимодействие» между Москвой и Пекином. На мой взгляд, это крайне опасный тренд, особенно если он проявляется в отношениях с таким мощным союзником, как Китай. «Размен» экономики на политику нам удаётся плохо: за двадцать лет отечественные власти списали более чем $150 млрд бывшего советского долга — зачастую таким платежеспособным странам, как Ливия, Монголия, Ангола и Вьетнам, будучи убеждены в том, что такой «жест доброй воли» откроет российским компаниям возможности для бизнеса в соответствующих странах. Надежды, однако, не оправдались нигде.

То же самое касается попытки «приручить» соседей, которые оказались в сложном экономическом положении: кредиты Украине не обеспечили её лояльности; многочисленные финансовые вливания в Центральную Азию не предотвратили её дрейф в сторону того же Китая; про более чем $100 млрд, за долгие годы потраченные на субсидии и трансферты Белоруссии, я и не говорю — они породили нахлебника, который сейчас получил над Кремлём огромную власть. Поэтому как не стоит продавать Китаю уже существующие активы, так не надо и политизировать взаимодействие с ним, стремясь к каждодневным хозяйственным выгодам, а не к абстрактному «партнерству».

В поисках взаимовыгодного партнерства

До последнего времени тактика китайского бизнеса в России сводилась к тому, чтобы получать от нас сырье на максимально выгодных условиях и на собственной территории производить из него товары с высокой добавленной стоимостью, в том числе и для поставки в Россию. Порой для их сбыта создавалась более или менее развитая торговая инфраструктура. Китайцы активно развивали туристскую отрасль в России — но опять-таки ориентируясь на собственных граждан. Иначе говоря, для Китая российский рынок оставался малоосвоенным — в отличие от рынка многих азиатских и даже европейских стран. Суммарные оценки китайских инвестиций в российскую экономику колебались в последнее время в диапазоне от мизерных (и не вполне реалистичных) $1,7 млрд до не менее нереальных $33 млрд, но даже если взять усреднённую цифру, они составили не более 1,4% от накопленных прямых китайских инвестиций за границей, что поставило бы Россию на 11-е место в списке наиболее важных направлений для китайских инвестиций за рубеж. Для самого крупного соседа и, если судить по словам лидеров наших стран, стратегического союзника, это недопустимо мало. Поэтому я уверен, что китайские инвестиции нужно привлекать в страну, а китайским компаниям — оказывать всяческое благоприятствование, но только до тех пор, пока взаимодействие остаётся взаимовыгодным.

Сотрудничество России и Китая в последние годы выглядит крайне идеологизированным и напоминает мне один хорошо известный сюжет из далёкого отечественного прошлого. В XIII веке, когда монголы захватили и разорили большинство русских городов, волна их нашествия не достигла Новгорода. Местный князь Александр в ту пору был занят отражением другого нашествия — крестового похода, предпринятого немецкими рыцарями для того, чтобы понести католичество дальше на Восток и обратить русских в свою веру. Молодой князь дважды нанёс врагам поражения — после чего отправился в Сарай, а затем и Каракорум, где объявил себя вассалом монгольского хана и выразил готовность платить дань Орде. Так как монголы были одним из самых религиозно толерантных завоевателей, этот шаг позволил новгородцам сохранить себя в лоне православия, хотя и заплатить за это высокую экономическую цену. Сегодня Россия, похоже, идёт на политический союз с Китаем из сходных соображений: в отличие от Запада, который сделал доктрину демократии и прав человека своей «гражданской религией», которую он пытается распространить по миру, Китай остаётся совершенно лояльным к любым политическим режимам, из сотрудничества с которыми он способен извлечь материальную выгоду. Отвернувшись от Европы и Соединённых Штатов, Россия стремится найти в Китае сильного союзника, партнёрство с которым не требует неприемлемых для наших властей политических изменений (подробнее см: Inozemtsev, Vladislav. «Russia Pivoted East Centuries Ago» in: Moscow Times, 2014, May 28, p. 8). Такое сотрудничество может казаться очень привлекательным с точки зрения целей сохранения российской «индентичности», однако его экономическая цена может быть неприемлемо высокой. Мне не кажется, что сегодня, в относительно деидеологизированную эпоху, такую цену стоит платить.

Если Россия хочет выстроить в наступающие десятилетия конструктивное экономическое взаимодействие с КНР, нам нужно не столько стремиться придать ему элемент «исключительности», а напротив, поместить нашего партнера в самую что ни на есть конкурентную среду. В последнее время, как известно, быстрым темпом идет улучшение отношений России с Японией; С.Абэ, прибывающий в Москву с очередным официальным визитом на следующей неделе, привезет, судя по всему, с десятками инвестиционных предложений. Китаю нужно дать понять, что политика России на восточном и южном направлениях была и будет «многовекторной» — что Пекин должен соревноваться с Сеулом и Токио за наиболее интересные инвестиционные возможности в России, а не диктовать свои условия, даже если китайские руководители и считают Москву младшим партнером. Только при таких условиях Россия и Китай смогут оставить позади один период своего сотрудничества и открыть новый, более перспективный. Только в случае если в нашем партнерстве экономический и политический «треки» останутся разделены, а не окажутся смешаны, за новым поворотом нас будет ждать красивая и прямая, а не разбитая и извилистая дорога.

Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 апреля 2017 > № 2152032 Владислав Иноземцев


Россия > Образование, наука > forbes.ru, 11 апреля 2017 > № 2137187 Владислав Иноземцев

Нищета модернизации. Почему Россия пропускает одну технологическую волну за другой

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Даже когда в России активно говорили о модернизации, никто не ставил вопрос о локализации производства высокотехнологичной продукции, и якобы российский YotaPhone производился на Тайване

Прошло более четверти века с тех пор, как распался Советский Союз и новая Россия взяла курс на построение современной рыночной экономики. Рынок в стране вроде бы появился, но экономика в своей сути не слишком-то изменилась. Мы по-прежнему добываем и продаем за рубеж нефть, газ и металлы (в 2016 году они обеспечили 62% экспорта), а ввозим машины, оборудование и транспортные средства (на них пришлось 50% импорта). При этом если в последние годы существования СССР страна так или иначе присутствовала на глобальном рынке готовой технической продукции, то сейчас лейбл Made in Russia в мире практически не встречается.

Самым фантастическим провалом стало, конечно, развитие отечественного рынка высокотехнологичных товаров — компьютеров, оборудования для беспроводной связи, сотовых телефонов, офисной техники. Конечно, в этой сфере мы отставали от западных стран всегда, но неудачи именно российского периода на советское прошлое списывать не стоит. В 1980-е годы в СССР производились персональные компьютеры собственной разработки («Электроника БК-0011», «Микро-80», ПЭВМ «Агат» и др.), в то время как в большинстве стран Азии (в том же Китае, например) их не было. Этот потенциал мог быть использован — самым простым вариантом было бы создание совместных предприятий с западными производителями, переобучение в ходе развития производства своих инженеров и рабочих и затем начало выпуска собственно российских моделей. По такому пути пошла в конце 1960-х корейская Samsung, объединившись с японской Sanyo и запустив производство видеотехники, чтобы позднее стать одним из мировых лидеров в сфере электроники. Были и другие варианты: например, наладить сборку из иностранных комплектующих, но с особым вниманием к инвестициям в новые технологические решения, отвечающие специфическим потребностям российского рынка. Однако эти стратегии применены не были, появившиеся было энтузиасты (компании «Формоза», R-Style, Rover и др.) к началу 2000-х годов заняли небольшие доли рынка. Я не говорю об оргтехнике, которую Россия сегодня полностью импортирует, равно как и о мобильных телефонах или оборудовании для организации сетей мобильной связи.

В результате в 2015 году Россия экспортировала нефти и нефтепродуктов на $156,9 млрд, что на 25% больше, чем Китай — мобильных телефонов ($124,9 млрд), а в 2016-м — уже на 14% меньше ($119,6 млрд против $138,8 млрд). Как получается, что мы практически стоим на месте (даже нефтедобыча у нас колеблется вокруг уровней РСФСР 1989–1990 годов), а тот же Китай идет вперед семимильными шагами?

Я бы остановился прежде всего на трех моментах.

Во-первых, Россия проиграла технологическую гонку из-за зацикленности на свой «особости» и доминанте вопросов безопасности. Несмотря на то что сейчас более 90% отечественного рынка ноутбуков и почти 100% рынка планшетов контролируют иностранные производители, мы по-прежнему ориентируемся на потребности силовых структур и желание использовать в поддерживаемых государством проектах только отечественные комплектующие (знаменитый «полностью российский» компьютер «Эльбрус-401» производится с явным прицелом на оборонную промышленность и военных). Это закрывает перспективы экспорта и выхода на мировой рынок, на чем поднимались в последние десятилетия все новые производители электроники и что, как показала их история, сделать достаточно несложно: Россия вполне могла воспользоваться своими технологическими заделами и низкой стоимостью рабочей силы в начале 1990-х или после дефолта и девальвации 1998 года. Однако ничего предпринято не было, и сегодня Вьетнам продает за рубеж мобильных телефонов и ноутбуков на $36 млрд — в 2,5 раза больше, чем Россия вооружений. Вне мирового рынка современный хай-тек не существует, чего у нас упорно не хотят признавать.

Во-вторых, это корпоративная организация. В России так и не поняли, что в сфере высоких технологий выигрывают компании, которые действуют не только ради извлечения прибыли, но и ради того, чтобы превратить своих основателей (и иногда и работников) в некий эталон (в свое время я называл такие структуры «креативными корпорациями»). Примером может служить китайская Huawei, которую уже 30 лет возглавляет ее основатель Жэнь Чжэнфэй. Компания начинала как кооператив, занимавшийся перепродажами в Китае импортных АТС, но и сегодня фирма, по сути, принадлежит коллективу, не котируется на бирже, имеет уникальную систему коллективного СЕО и в какой-то степени является образцом капиталистической эффективности в коммунистическом Китае и примером социалистически построенной компании глобального уровня. Этот подход, хотя он может казаться несколько экзотическим, тем не менее идеально отвечает потребностям создания новых технологических компаний, строительство которых требует взгляда вперед на десятилетия, а не стремления получить прибыль здесь и сейчас, на что обычно ориентирован весь российский бизнес. К сожалению, у нас как не было, так и нет ни технологической, ни какой-либо иной крупной компании, запущенной с нуля и несколько десятилетий управляемой командой основателей.

В-третьих, это внимание, которое должно уделяться в ходе модернизации технологическим инновациям и интеллектуальному капиталу в целом. Та же Huawei с первых лет вкладывала в исследования и разработки суммы, превышавшие ежегодную чистую прибыль. В 2015 году ее бюджет на НИОКР составил $9,25 млрд, что в 10 раз больше, чем отечественные власти выделили в том году Российской академии наук. Численность той категории работников, которую китайская статистика относит к «научно-техническому персоналу», составляет у Huawei 79 000 человек, или 43% общего числа сотрудников. Технологические и конструкторские офисы компании открыты более чем в десятке стран, что позволяет постоянно держать руку на пульсе новейших технологических решений. Неудивительно, что компания в год производит и реализует на высококонкурентных рынках более 60 млн ноутбуков, планшетов и смартфонов, тогда как в России подобной продукции собирается не более 600 000 штук ежегодно, а расходы на научные разработки и исследования при этом исправно сокращаются как менее приоритетные по отношению к развитию подразделений по организации «гибридных войн» в интернете и развертыванию пропагандистских кампаний. Выручка Huawei в 2015 году составила $60,8 млрд, а по итогам 2016-го может вырасти почти на четверть и превысить выручку «Роснефти» с ее $74,4 млрд.

Современный мир — это мир высоких технологий, и эти высокие технологии представлены не только такими компаниями, как Amazon, Google или Yandex, но также (и прежде всего) теми, кто делает столь популярный ныне виртуальный мир возможным. Коммуникации и интернет — всего лишь надстройка над тем технологическим сектором, в котором воплощаются самые прорывные инновации, сектором, который при всей своей технологичности остается все же промышленным. Неудачи российской модернизации — а они, я убежден, будут преследовать нас и далее — вызваны прежде всего вопиющим пренебрежением к производству, развитие которого сделало недавно отстававшие страны вполне современными экономиками. По данным Всемирного банка, Россия в 2014 году по объему высокотехнологичного экспорта ($9,84 млрд ) отставала от нищего в прошлом Вьетнама ($30,86 млрд) более чем втрое, от Сингапура — почти в 14 раз ($137,4 млрд), а от Китая ($558,6 млрд) — в 57 раз. При этом даже в годы, когда в России активно говорили о модернизации, практически никто не ставил вопрос о локализации производства высокотехнологичной продукции, и якобы российский YotaPhone производился на Тайване.

Сегодня, когда Россия полностью отдала рынок современной компьютерной и коммуникационной техники иностранным компаниям, а мобильные телефоны в стране просто не производятся, никакая модернизация без создания конкурентоспособных компаний в данной сфере невозможна. Тот же китайский опыт показывает, что максимально эффективной является экспансия на конкурентные потребительские рынки, развитие которых определяется лишь предпочтениями покупателей, а не политическими обстоятельствами.

«Модернизация», которую попытались запустить при Дмитрии Медведеве, была обречена на провал уже потому, что ее движителями власти видели ядерную энергетику, космическую отрасль и биотехнологии — три сферы, в которых государственное регулирование в мире наиболее детализировано и роль правительств и госкомпаний в финансировании исследований и закупках продукции наиболее значительна. Между тем и корейцы, и китайцы, и вьетнамцы начали покорение мировых рынков с самых примитивных девайсов, нужных всем и каждому, и результат налицо. Даже несмотря на рад ограничений, которые те же США наложили на продукцию компании Huawei, затруднив ее приобретение фирмами, имеющими контракты с правительственными агентствами, компания прекрасно чувствует себя на других рынках и продолжает расти.

Конечно, история свидетельствует о том, что модернизация может быть начата любой страной на любом уровне развития — для нее прежде всего необходима политическая воля и общественный консенсус относительно того, что отставание от лидеров становится нетерпимым. Однако годы идут, и Россия — прежде всего из-за неадекватной политики властей и примитивного сознания идеологов — пропускает одну технологическую волну за другой, оставаясь пассивным потребителем того, что сейчас играючи выпускают страны, которым тот же СССР служил образцом всего пару поколений тому назад. И это означает, что нищета российской модернизации неискоренима, даже когда страна богатеет от экспорта природных ресурсов.

Россия > Образование, наука > forbes.ru, 11 апреля 2017 > № 2137187 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 30 марта 2017 > № 2122369 Владислав Иноземцев

Привычный ответ. Как выстроить диалог в финансовом сообществе

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Курс регулятора на обеспечение максимально льготных условий для работы крупнейших банков остается последовательным и создает на рынке не слишком здоровую обстановку

Во вторник, 28 марта, на очередном съезде Ассоциации российских банков разразился скандал, о чьём приближении можно было судить по событиям предшествующих дней. Канва истории известна: в ответ на публикацию доклада АРБ, существенное место в котором уделено проблеме конкуренции на финансовом рынке, «Альфа-банк» выразил своё несогласие со сделанными в нём выводами о «цинизме, фаворитизме и работе в режиме военных операций» применительно к финансовым регуляторам и приостановил своё членство в Ассоциации. На самом съезде Андрей Костин отнёс к себе фразу о лицах «с доступом в кабинеты», и в связи с этим предложил руководству АРБ «серьёзно задуматься»; Эльвира Набиуллина обозвала банковское объединение «адвокатом плохих банков»; к критике присоединился и Антон Силуанов. Прозвучали и вовсе недопустимые, на мой взгляд, ответные намёки на то, что «некоторые руководители» АРБ оказались никудышными менеджерами, допустив в прошлом банкротство основанных ими банков (если это относилось к главе АРБ Гарегину Тосуняну и его «Технобанку», стоит вспомнить, сколько банков разорилось вместе с ним в 1998 году).

Важнее, однако, иное — а именно масштаб реакции на совершенно разумные, на мой взгляд, размышления авторов представленного съезду документа. Его основная идея сводится к тому, что в России необратимо идет процесс монополизации банковской системы, бенефициарами которого выступают крупнейшие банки страны. Замечу: ни «Альфа», ни «ВТБ» в докладе вообще не были упомянуты — но, видимо, их руководители слишком хорошо понимают, о чем речь. А речь не столько о том, что общее количество банков за десять лет сократилось с 1143 до 575, достаточность капитала упала с 14,9 до 12,7%, а рентабельность активов снизилась с 3,2 до 0,9%; сколько об изменяющемся соотношении между крупными банками, с одной стороны, и всеми остальными — с другой. В 2016 году из 788 млрд рублей совокупной прибыли банков на top-5 (по данным РИА «Новости», ими на 1 января 2017 года являлись Сбербанк, ВТБ, Газпромбанк, ВТБ-24 и Россельхозбанк) пришлось 784 млрд рублей, или 99,5% против 514 из 781 млрд рублей, или 65,8%, в 2014 году.

От себя замечу: даже среди знаменитых массированной помощью государства и регулятора банков Соединенных Штатов в 2015 году (окончательные итоги прошлого года пока ещё не подведены) на top-5 банков (JPMorganChase, Bank of America, Citigroup, Wells Fargo и U. S. Bancorp) пришлось $62,8 млрд прибыли из общего показателя для американского банковского сектора в $163,6 млрд (подробнее здесь), или 38,4%. Правительство и Банк России предпринимают жесткие действия по «отсеканию» даже средних банков от дешевого фондирования, увеличивая порог по величине капитала, позволяющей оперировать средствами бюджета и социальных фондов (при этом, о чём также говорится в докладе, Казначейство своим указанием повысило его с 25 до 250 (!) млрд рублей, сократив число «допущенных» банков до 7). Подобные же ограничения коснулись работы со средствами госкорпораций, «стратегически значимых» компаний, фондов развития ЖКХ, АИЖК, и других структур; изменен порядок выдачи гарантий перед Федеральной налоговой службой, и т. д.

Банк России декларирует стремление сокращать риски в работе с бюджетными и «приравненными к ним» средствами, но в то же время следует заметить, что осознанная поддержка крупных банков обходится недёшево. Вспомним классический пример «Банка Москвы», на спасение которого ВТБ получил в 2011 году 295 млрд рублей под 0,5% годовых на 10 лет. Может быть, кредит перепал и без «захода в кабинет», но на момент выдачи он равнялся $10,58 млрд, а к моменту возврата (и то, если рубль не будет дешеветь в следующие четыре года — $5,17 млрд), и он помог ВТБ пережить тяжёлые времена (зато активы самого «Банка Москвы» за прошлый год сократились на 61,6% . При этом Группа ВТБ, глава которой вчера был так возмущён, получила в 2015 году субординированные займы по линии ЦБ и АСВ на 255,8 млрд рублей, а «Альфа-банк» — на 62,8 млрд рублей. К тому же Банк России оказывается не таким уж разборчивым, когда дело доходит до санации банков (недавно с критическими замечаниями выступило даже международное рейтинговое агентство S&P ): например, для спасения банка «Советский» весной 2016 года был выбран «Татфондбанк», лицензию которого ЦБ отозвал 3 марта текущего года, а для банка «Солидарность» в 2014 году нашли Пробизнесбанк, с треском обанкротившийся в августе 2015-го. Относительно небольшие банки «уходят с рынка» с куда меньшими потерями для акционеров и клиентов — причём не только в абсолютном выражении, но и в отношении к собственному капиталу.

Тесные связи, существующие у руководства крупнейших банков России с представителями регулятора и высокопоставленными чиновниками, давно не являются секретом. В конце прошлого года «Газпромбанку», выступившему организатором выпуска облигаций «Роснефти» на сумму до 1 трлн рублей, удалось тут же внести их в ломбардный список ЦБ и получить до 600 млрд рублей, которые, судя по всему, и пошли на «приватизацию» «Роснефти». ВТБ-Капитал и Сбербанк CIB получили из бюджета 3,6 млрд рублей за организацию сделок по приватизации пакетов «Башнефти» и «Алроса» (причём первая довольно печально закончилась для министра экономики Алексея Улюкаева). Тесная «связка» между банкирами и руководством ЦБ сложилась и у «Альфа-банка». Стоит вспомнить «санацию» банка «Балтийский» на рубеже 2014 и 2015 годов, на которую «Альфа-банк» получил от АСВ 57,4 млрд рублей под те же 0,5% на 10 лет, и в результате которой полный контроль над «Балтийским» с его разветвленной сетью филиалов и ликвидной недвижимостью во всём северо-западном регионе перешёл к «Альфе» фактически за счёт ЦБ.

Я не исключаю, что в докладе АСБ к очередному съезду могли встретиться формулировки, которые показались обидными и несправедливыми кому-то в Банке России. Мало кто готов сегодня утверждать, что ЦБ проводит неверную политику в сфере борьбы с инфляцией или поддержания макроэкономической стабильности. Переход к плавающему курсу рубля в конце 2014 г. стал самой эффективной антикризисной мерой, которая была предпринята в стране за последние годы. Политика таргетирования инфляции обеспечила снижение её ниже 5% впервые в истории новой России. Но это не отменяет того, что курс регулятора на обеспечение максимально льготных условий для работы крупнейших — и прежде всего государственных — банков остается весьма последовательным и создает на рынке не слишком здоровую обстановку.

Да, внимание регулятора к «системообразующим банкам» понятно: если кто-то из них столкнётся с трудностями, эффект почувствуют все. Однако это не значит, что прибыльность государственных финансовых структур должна обеспечиваться оттоком активов из остальных банков. Потому что, спасая «основу» системы, можно лишиться её самой, если процессы «очищения» будут продолжаться теми темпами, которые были набраны в течение двух последних лет. Сегодня совокупные активы пяти крупнейших банков Российской Федерации составляют 44,2 трлн рублей, или 51,5% ВВП страны; в США же соответствующий показатель — $7,32 трлн, или 38,7% ВВП. Если посмотреть более широко, то средние активы каждого из 575 российских банков равняются 0,16% ВВП, а каждого из 12 500 американских — 0,007% ВВП; более того: средние активы российского банка в абсолютном значении (139,2 млрд рублей, или $2,44 млрд) превышали средние активы американского ($1,32 млрд) без малого вдвое. Не выступая в защиту «плохих банков», я риску высказать мнение о том, что Банку России требуется упростить (пусть и под более пристальным контролем — возможно, на условиях вхождения того же АСВ в их капитал) доступ средних и мелких банков к фондированию (как это давно сделано в Америке), так как многие из нынешних условий (например, увязка ставки привлечения депозитов со средней, которую предлагают top-10 российских банков) делают средний и мелкий банковский бизнес нерентабельным.

На мой взгляд, российская банковская система требует реформирования и развития. Самый привычный у нас в стране ответ чиновника гражданину, предпринимателю или представителю общественной организации хорошо известен — это намек на то, что его позиция маргинальна; что власть лучше него знает, что нужно делать; ну и, конечно, указание на то, что за ним стоят «известные силы», как правило, препятствующие нашему движению вперед. Честно говоря, не хочется, чтобы диалог в финансовом сообществе шел именно в таком стиле. Проблема честной конкуренции стоит тут не менее остро, чем в российской экономике в целом — и это стоит признать, а вместо обмена обвинениями в фаворитизме и предвзятости совместно приступить к их искоренению.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 30 марта 2017 > № 2122369 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 21 марта 2017 > № 2112746 Владислав Иноземцев

Требуйте невозможного! Размышления на фоне 100-летия Февральской революции

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Если история революций что-то и показывает, то только то, что они обычно совершаются не ответственными и успешными гражданами, а разуверившимися в цивилизованной политике толпами неудачников

Сто лет назад, в конце февраля — начале марта 1917 года, в российской столице Петрограде произошли события, которые затем вошли в историю как Февральская революция. Широкое народное движение, предпосылки которого формировались на протяжении нескольких лет войны и нараставшего экономического кризиса, почти бескровно превратило Россию из жестокого самодержавного государства, каким она являлась на протяжении долгих столетий, в демократическую республику.

Однако успех оказался кратковременным. Война не была остановлена, экономическое положение было критическим. В 1916 году объем производства зерна в стране составлял лишь 76% от уровня 1913 года, угля — 65%, промышленность работала на нужды фронта, но не населения. Покупательная способность зарплаты среднего рабочего к весне 1917 года составляла около трети той, которой она обладала весной 1914-го. Цены на основные товары с лета 1914-го по весну 1917 года выросли в 4–6 раз. Профессионализм власти оценивался как крайне низкий. Политическая борьба обострялась, серьезных реформ, на которые надеялись массы, проведено не было. Масштаб неравенства оставался запредельным. Результат известен: новое правительство было отстранено в ходе переворота в конце октября практически с той же легкостью, что и предшествующее, а в защиту созванного «по инерции» Учредительного собрания вообще не прозвучало голосов. Большевики получили страну, полностью измученную проблемами, и хотя и добавили к уже имевшимся неизмеримо более сложные, все же удержали и консолидировали власть, которая стала даже более авторитарной, чем любая из прежних.

Нечто подобное произошло в российской истории еще раз — три четверти века спустя. Теперь уже коммунисты завели страну в хозяйственный тупик и допустили экономические трудности, сравнимые с теми, что отмечались на рубеже 1916-го и 1917 года. В очередной раз мирное народное движение отправило правительство «на свалку истории», установив демократическое народовластие. И снова нерешенность — а в значительной мере и усугубление — хозяйственных проблем привели к разочарованию в демократии и свободе, и через несколько лет в России возродилось авторитарное государство, ориентирующееся на советский опыт и самые консервативные идеологические и «духовные» традиции. В экономическом развитии в сравнении с остальным миром Россия в 1990-е годы провалилась не менее, чем в 1914–1925 годах, эмиграция за последние 20 лет превысила показатели «великого исхода», последовавшего за революционными событиями 1917 года, а последняя статистика показывает, что даже в последние «успешные» 15 лет мы развивались в целом медленнее, чем большинство успешных демократических стран.

На этом фоне хочется вспомнить еще одну революцию, свершившуюся в конце XVIII века в далекой Америке. Начавшись как серия выступлений против диктата правительства метрополии, американская революция была, пожалуй, единственной для своего времени, не порожденной серьезными экономическими тяготами. За предшествующие ей 75 лет экономика колоний выросла в 12 раз, уровень доходов свободных белых граждан был самым высоким в мире, зарплаты рабочих в том же Бостоне превосходили те, на какие могли рассчитывать работяги в Лондоне или Манчестере, средний размер фермерских наделов превышал британские показатели в 4–6 раз. Масштаб эмиграции из Великобритании в североамериканские колонии за 1750–1775 годы — 310 000 человек — очевидно указывал на преимущества жизни в заокеанских владениях. Американская революция была порождена идеями, а не голодом, разумом, а не эмоциями — и она привела к созданию общества, до сих пор остающегося самым передовым и успешным на планете (и, кстати, в значительной мере последовательно управляющегося по законам, разработанным и принятым еще отцами-основателями Соединенных Штатов).

Мне кажется, что даже эти примеры (а можно найти и массу других, хорошо показывающих итоги радикальных преобразований, предпринятых в экстраординарных обстоятельствах) указывают на простую истину: голод и экономический коллапс — самые плохие советчики во всем, что касается политической организации общества. Принимаемые под давлением приближающейся катастрофы решения могут на время создать условия для «демократии неудачников», но сама она станет не более чем прелюдией диктатуры подлецов. Экономические проблемы должны порождать хозяйственные реформы, но никак не политические революции.

Конечно, рассуждая об уроках истории, сложно избежать соблазна применить их к оценке современного состояния и перспектив собственной страны. Когда сейчас, отмечая столетие масштабных революционных событий начала ХХ века, эксперты и политики рассуждают о вероятности их повторения в новых условиях, предлагаемые параллели представляются во многом надуманными. В стране нет революционной ситуации — ни достаточного числа недовольных, ни слабости власти, ни глубокого экономического кризиса.

Это, однако, не означает, что предпосылок для серьезного обострения ситуации не может сложиться даже в достаточно близком будущем. Россия в последние годы развивается в полной зависимости лишь от одного фактора — цен на нефть. Страна не имеет внутреннего источника роста, механизмы инновационной экономики не сформированы, власть делает все возможное для того, чтобы снизить предпринимательскую активность и усложнить ведение бизнеса, коррупция и имущественное расслоение обретают все новые масштабы. Для переключения внимания со снижения эффективности и качества хозяйственного управления на чисто политические моменты Кремль начинает ввязываться в сомнительные военные авантюры. В этой ситуации, если глобальная сырьевая конъюнктура ухудшится, а отношение Запада к России окончательно станет враждебным, страна может оказаться в крайне сложном положении быстрее, чем можно предположить.

И тут на память приходит другой, намного менее заметный, эпизод нашей недавней истории — протестные движения зимы 2011/2012. Если вспомнить то время, окажется, что выступления городского среднего класса были куда более похожи на те, что привели к американской революции конца XVIII века, чем те, что спровоцировали февральский или октябрьский перевороты в 1917 году. В тот момент настроения общества были относительно оптимистичными, финансовый кризис миновал, экономика выросла на 4,5% в 2010 году и на 4,3% — в 2011-м (в первом квартале 2012-го рост ускорился до 4,9%), эмиграция из России достигла минимальных с 1991 года значений, цены на нефть росли, как и реальные доходы граждан. Требования, которые выдвигались протестующими, были целиком политическими: отвергались нарушения на парламентских выборах и насилие над духом Конституции, запрещавшей занятие президентского поста более чем на два срока (пусть и подряд, но все же неоднозначность ситуации была очевидной). И сейчас, если предположить, что в то время история пошла бы по «майданному» сценарию, Россия оказалась бы в гораздо лучшей ситуации: с более легитимным правительством, не вовлеченной в войну на Украине, с окрепшим предпринимательским классом, с перспективами долгосрочного продолжения медведевской «перезагрузки» с Западом, с нацеленной на экономический прогресс внешней политикой.

Однако пять лет тому назад ожидания перемен не оправдались: после непродолжительного замешательства власть взяла реванш, подавив выступления недовольных и спровоцировав против них десятки уголовных дел, большинство общества, понадеявшись на то, что недолгий кризис был не более чем досадным эпизодом в долгом «веке процветания» новой России, не попыталось отстаивать свои права на политическое участие, предприниматели, уповая на «либералов» в правительстве, вернулись к своим привычным занятиям. Требование стать гражданами — по сути основное, выдвигавшееся американскими колонистами, — не возбудило российскую метрополию.

Между тем если история революций в России и Европе что-то и показывает, то только то, что они обычно совершаются не ответственными и успешными гражданами, а разуверившимися в цивилизованной политике толпами неудачников. К сожалению, экономические тренды последнего времени — с близким к нулю «ростом», сокращающимися реальными доходами населения, снижающимся по мере успехов «импортозамещения» качеством потребления — указывают именно на приближение времени, когда недовольство экономическим положением (а не политическими процессами) может стать массовым и плохо контролируемым. И если такой тренд сохранится на протяжении долгого времени при полном отсутствии политических перемен, гипотетическая революция 2025 года, скорее всего, окажется куда менее конструктивной, чем так и несостоявшаяся революция 2011-го.

В 1960-е годы, когда в мире поднималась новая, пусть и специфическая, революционная волна, одним из ее лозунгов (его приписывали то Сартру, то Кон-Бендиту, то Че Геваре) был «Будьте реалистами — требуйте невозможного!». Эта парадоксальная, на первый взгляд, фраза на самом деле хорошо отражает то, какими должны (и, что самое важное, могут) быть революционные события в современном мире. Требовать невозможного сегодня — это желать перемен в эпоху процветания, а не катастроф, хотеть изменений до того, как они станут неизбежными, а значит, непродуманными и спонтанными, стремиться к политическим сдвигам, обеспечивающим экономическое процветание, а не задумываться о полезности таковых, только сталкиваясь с безысходной разрухой. Если Россия хочет вынести хоть какой-нибудь урок из революционных событий столетней давности, то я бы считал, что он должен быть именно таким.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 21 марта 2017 > № 2112746 Владислав Иноземцев


Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 2 марта 2017 > № 2093209 Владислав Иноземцев

Своевременная инициатива. Особенности национальных бизнес-акселераторов

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

В чем специфика индустрии стартапов на территории бывшего Советского Союза

В этом году, богатом на разнообразные юбилеи, без особой помпы будет, вероятно, отмечено и 40-летие с того момента, как в журнале BusinessWeek впервые появилось хорошо известное сегодня всем предпринимателям слово «стартап», обозначавшее компанию, создаваемую практически «с нуля» в быстроразвивающихся высокотехнологичных отраслях, главную ценность которой составляла интеллектуальная собственность её основателей.

С тех пор в мире появились десятки миллионов новых фирм, многие из которых стали лидерами в своих отраслях: информатике и биотехнологиях, компютерном моделировании и дизайне, финансовых услугах и в развитии экологичных производств. Уже в середине 2000-х годов журнал The Economist констатировал, что 75% рыночной оценки публичных компаний США обусловлено принадлежащей им интеллектуальной собственностью (см.: «A Market for Ideas»/ The Economist, 2005, October 22, p. 3), и эта доля продолжает расти. Ежегодно в мире проводятся более ста крупных состязаний и конкурсов, направленных на выявление перспективных идей, способных открыть новые направления бизнеса в казавшихся уже известными сферах. При этом сегодня возникает целая новая отрасль, известная как startup accelerators, которых в мире насчитывается более полутора сотен. Оценка наиболее известных из них — таких как AngelPad, MuckerLab или Techstars — приводит к мысли о том, что сегодня фокус их внимания заметно смещён в сторону «виртуальной» экономики, развивающейся вокруг информации, способов её передачи, накопления и обработки.

На территории бывшего Советского Союза индустрия стартапов развивается намного медленнее и имеет собственную специфику. Инвесторами в большинстве случаев выступают государства или государственные структуры, что существенно снижает гибкость в принятии решений. Спрос на новые технологии объективно ограничен скромными запросами промышленности на технологические решения. Видя такие перспективы, многие инноваторы сразу смотрят на глобальный рынок как на место для своей «раскрутки»: прекрасным примером является основанная в Минске в 1998 г. компания Wargaming, которая с середины 2000-х годов стала известна своими компьютерными играми, и прежде всего — одной из самых коммерчески успешных в мире World of Tanks, которая вывела её в тройку лидеров в своей отрасли. Большинство менее, но всё же успешных стартапов приобретаются вместе с командами их создателей крупными IT-компаниями и развиваются далее в качестве их подразделений. При этом в России значительная часть «бизнес-ангелов», готовых инвестировать в новые технологии и разработки, всё равно ориентирована на интернет-отрасль.

В то же время в наших партнёрах по Евразийскому Союзу амбиции пока скромнее, но, возможно, результаты окажутся даже значимее. В Казахстане, например, известные в республике предприниматели и меценаты Кенес Ракишев и Вячеслав Ким (первый является председателем совета директоров Казкоммерцбанка, а второй — председателем совета директоров Kaspi Bank) уже в четвёртый раз проводят конкурс «Построй свой бизнес», ориентированный на выявление проектов, требующих новых технологий, но при этом в большинстве своём реализуемых в промышленности или аграрной сфере (как принято говорить в России, в «реальном секторе экономики»). Оператором конкурса выступает благотворительный фонд «Саби», стремящийся помогать людям, которые готовы помочь себе сами, направив свои усилия для развития собственного дела.

Конечно, на фоне миллиардных вложений в российское «Сколково» или инвестиций крупнейших глобальных венчурных фондов 200 млн. тенге, которые казахстанские предприниматели уже потратили на своё начинание, не выглядят огромной суммой. Однако стоит присмотреться к финалистам Конкурса-2017, чтобы понять: даже относительно небольшие вложения могут принести впечатляющие результаты, если участники надлежащим образом мотивированы и реально связывают своё будущее с новым бизнесом. В этом году Акбар Тумабеков предлагает наладить производство оборудования для наложения хирургических швов в полости рта; коллектив авторов выступает с заявкой на производство коллагеновых мембран из животного сырья для скорейшего заживления ран и ожогов; Масалим Еркебулан готов заняться выпуском устройства, могущего стать альтернативой компьютерным «мышкам»; несколько участников подали заявки в сфере обучающих игр для детей; почти половина финалистов стремятся развивать экологически чистые аграрные производства и народные промыслы.

В прошлые годы победителями устраиваемого Кенесом Ракишевым и Вячеславом Кимом конкурса становились самые разнообразные проекты — от новых технологий утилизации автомобильных покрышек с получением инновационного материала для покрытия беговых дорожек и теннисных кортов до коммерциализации технологии производства традиционного казахского напитка коже. Сегодня в Казахстане работают 23 предприятия, созданные лауреатами прошедших конкурсов.

В России схожий по сути процесс организован существенно иначе. Каждый год на региональном и федеральном уровне проводится конкурс «Молодой предприниматель России» — однако, с одной стороны, он ориентирован на уже действующих бизнесменов (участниками могут быть граждане, которые уже развивают собственное дело: индивидуальные предприниматели или (со)учредители юридических лиц); и, с другой стороны, победителям в нескольких номинациях вручаются небольшие (до 100 тыс. рублей) и гарантируется освещение их деятельности в федеральных и региональных средствах массовой информации. Организаторами конкурса выступают государственные структуры: Министерство образования и науки и Федеральное агентство по делам молодёжи. Стартапы больше привлекают внимание специалистов из Фонда Сколково (Russian Startup Tour) и Высшей школы экономики (вручает премию «Стартап года»): в обоих случаях победители могут воспользоваться консультациями ведущих специалистов и встретиться с потенциальными инвесторами, а также получить приглашения на международные стартап конференции — однако в условиях продолжающегося в стране кризиса интерес к этим программам значительно упал.

Конечно, ни в Казахстане, ни в России работа с новыми компаниями и технологиями не дошла до того уровня, когда возникают те же самые startup accelerators — но, вероятно, можно найти и другие достаточно креативные решения. Не претендуя на единственно верное мнение, я бы высказал мысль о том, что России, да и всем постсоветским странам необходима единая площадка новых коммерциалиризуемых технологий — своего рода технологическая биржа, в рамках которой могла производиться экспертная оценка проектов, подписка на их финансирование и развитие, обмен мнениями между инвесторами и инноваторами, и, в конечном счёте, запуск проекта. Функционировать эта структура могла бы за счёт отчислений роялти от успешных проектов или (в качестве альтернативы) от полученной миноритарной доли в них. На мой взгляд, это было бы намного полезнее раздачи дипломов и освещения в прессе успехов (зачастую надуманных) молодых предпринимателей за государственный счёт.

А пока такой отлаженной системы не создано, можно только ещё раз порадоваться той своевременной инициативе, которую организовал для поддержки предпринимателей казахстанский благотворительный фонд «Саби» и пожелать успехов финалистам текущего конкурса и — неизвестным ещё пока — победителям раунда 2016-2017 годов.

Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 2 марта 2017 > № 2093209 Владислав Иноземцев


США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 8 февраля 2017 > № 2066068 Владислав Иноземцев

Почему «запасной вариант» в лице Европы помешает отношениям Москвы и США

Владислав Иноземцев

Forbes Contributor

15 лет назад Кремлю практически ничего не удалось достичь, лавируя между двумя частями атлантического мира, а сегодня шансы на успех заведомо ниже

Первые шаги Дональда Трампа указывают на то, что превратившийся в политика предприниматель намерен выполнять свои предвыборные обещания — по крайней мере, наиболее заметные из них. «Нормализация» отношений с Россией несомненно попадает в список приоритетов, и резонансные назначения указывают на то, что президент предпримет попытку «перезагрузки». Станет ли она успешной, нужна ли она России и какие тренды сложатся в отечественной внешней политике в ближайшие годы?

Крайне высока вероятность того, что новая администрация попытается предложить Путину ряд компромиссов, в том числе и касающихся важнейших проблем — Украины и Сирии. Однако, мне кажется, американская дипломатия столкнется с трудностями — просто потому, что Кремль, несмотря на все заявления, не слишком заинтересован в достижении прорывных договоренностей. На Украине целью Путина является не урегулирование, а затягивание конфликта до тех пор, пока страна не окажется в полной мере недееспособной, и поэтому переговоры, получив новый толчок, скоро снова зайдут в тупик: хотя на Западе стремление помогать Киеву уже не столь сильно, как прежде, отдавать Украину России никто не станет. В Сирии возможные уступки и того меньше — в первую очередь потому, что США воспринимают сирийскую проблему в том числе и как желание Ирана создать себе на Средиземном море плацдарм, а в отношении Тегерана Трамп намерен занять намного более жесткую позицию, чем его предшественник. Однако, повторю, американцы искренне попробуют вывести отношения из тупика. В отличие, на мой взгляд, от Путина.

С одной стороны, Кремль заинтересован в диалоге с США. Диалог показывает, что Россию уважают, однако дружба с Америкой противоречит пропагандистской установке о том, что весь мир ополчился против России. Путин не может позволить себе не иметь внешнего врага, а США как нельзя лучше подходят на эту роль. Поэтому провозгласить себя другом Трампа он может, но сделать Россию союзницей Америки не в его планах. Так что взаимной симпатии президентов будет недоставать политического основания.

С другой стороны, Путин привык, что его воспринимают как божество. Он считает себя вправе занять какую-то позицию, а потом сменить ее; обещать нечто и забыть об этом. Поэтому Ангела Меркель не раз сетовала на то, что Путин откровенно врет своим партнерам. Но в отличие от европейских лидеров Трамп — предприниматель, а не политик; для него слово «сделка» священно, и он будет более болезненно и жестко реагировать на путинские вольности. При отсутствии глубоких причин сотрудничества это может разрушить личные отношения президентов, а с ними и «перезагрузку».

Такой сценарий, на мой взгляд, тем более вероятен, что Путин полагает, будто у него всегда остается «запасной вариант» в лице Европы. Почти неизбежная победа на майских выборах во Франции путинского симпатизанта — будь то Франсуа Фийон или Марин Ле Пен; начало выхода Великобритании из ЕС; перспективы поражения Меркель на выборах и нарастание поддержки ультраконсервативных сил в большинстве стран ЕС создадут в Кремле уверенность, что Россия сможет «переиграть» Америку, и попытка такого рода с высокой степенью вероятности будет предпринята. Однако у ведущих европейских держав не будет серьезного повода противостоять Америке, и их доверие к России будет слишком низким, чтобы они могли счесть Москву союзницей. Поэтому все усилия Путина по продвижению консервативной повестки дня в Европе хотя и помогут правым партиям утвердиться у власти, все же не обеспечат Кремлю серьезного влияния в Брюсселе, Париже или Берлине.

События 2017–2018 годов на внешнеполитическом фронте в России могут, на мой взгляд, повторить происходившие в 2001–2005 годах, только разворачиваться они будут, скорее всего, быстрее. Как Буш-младший в Словении в 2001-м, так и Трамп в 2017-м на первой встрече с Путиным посмотрит ему в глаза и увидит в них блеск ему самому присущего популизма и мачизма — с этого начнется их дружба, такая же недолговечная, как и с другим республиканским президентом, избранным на свой пост столь же неординарным образом.

Вскоре, однако, выяснится, что Путин не принимает всерьез джентльменские соглашения, предложенные американским лидером, даже несмотря на возражения, сделанные против них и сенаторами, и его собственными министрами. К тому времени в Европе сменится несколько наиболее критично относящихся к политике Кремля глав государств, но продолжит расти скепсис в отношении самого Трампа. Как следствие, ситуативное мышление Путина подтолкнет его к европейцам — тем более что они в новой ситуации могут оказаться более восприимчивыми к российской политике в отношении Украины. На некоторое время новая entente cordiale покажется устойчивой — особенно если учесть, что с уходом Великобритании раздражение европейских политиков их англосаксонскими партнерами приблизится к максимуму. Однако рано или поздно новое обострение в Сирии или Украине, демарши Ирана, рост напряженности вокруг Прибалтики или иные экзотические внешнеполитические инициативы Кремля продемонстрируют европейцам бесперспективность выстраивания прочных и долговременных отношений с Москвой.

Иначе говоря, наступит очередной период разочарования всех всеми. При этом в 2020 году Трамп не будет переизбран на свой пост; европейские политики, как с ними часто случается, найдут центристские точки консолидации; на Украине к власти придут менее коррумпированные силы, которые смогут активнее продвигать проевропейскую повестку дня; Асаду так и не удастся добиться серьезных военных успехов, а Россия устанет от нового Афганистана. В итоге Путин четвертого срока будет очень похож в своей внешней политике на Путина времен второго президентства — окончательно разочаровавшийся в Западе, с почтением принимаемый только в Пекине, он повторит в виде фарса то, что на заре его карьеры воспринималось как многообещающая геополитическая многоходовка.

Сближение России с Западом выглядит не более чем попыткой Путина подружиться с новыми лидерами Америки и Европы, на появление которых у власти он надеялся как на условие разрушения «единого антироссийского фронта» (не будем вспоминать в связи с этим исторические аналогии). Однако, заходя на второй круг в истории современной российской внешней политики, следует помнить, что и 15 лет назад Кремлю практически ничего не удалось достичь, лавируя между двумя частями атлантического мира, а сегодня шансы на успех заведомо ниже, потому что и популисты в США и Европе идеологически стали ближе друг к другу, а сотрудничать с Россией стало совсем уж дурным тоном. Именно поэтому, мне кажется, новый маневр закончится гораздо более жесткой посадкой. Хотя, быть может, ее хотя бы ненамного смягчит то, что высота полета в этот раз не чета прежней…

США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 8 февраля 2017 > № 2066068 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 29 декабря 2016 > № 2024735 Владислав Иноземцев

Прогнозы – 2017: почему надо готовиться к сдуванию экономического пузыря

Владислав Иноземцев

Forbes Contributor

В перспективе до 2035 года мы увидим несколько кризисов и несколько оживлений — и рассчитывать нужно именно на это, а не на пресловутые «околоноля»

В начале каждого года экономисты и политологи привычно обращаются к прогнозам и пытаются представить себе, какими окажутся его итоги. И, как правило, большинство из них ошибаются, так как развитие — причем не только России, но и мира в целом — становится все более волатильным. И странно видеть, как официальные российские прогнозы превращаются на этом фоне в нечто настолько линейное, что утрачивают остатки реалистичности.

Я не знаю, сколь серьезно в Министерстве экономического развития относятся к своему знаменитому прогнозу о долгих годах стагнации и будет ли он изменен новым руководством ведомства, но сам я отношусь к нему с изрядным скепсисом. Как известно, специалисты министерства верят, будто в России на протяжении ближайших 18 лет темпы экономического роста составят 0,6–1,7% в год, курс рубля к 2035 году составит 78,4 за доллар, а нефть подтянется к цене $55 за баррель.

Ничего подобного, я убежден, не произойдет. Если смотреть на 20 лет вперед, следует исходить из двух очевидных моментов. С одной стороны, на таком временном промежутке ни одна развивающаяся экономика не демонстрировала ровного тренда к росту с крайне низкими темпами; иначе говоря, застой, который предсказывают в Минэке, попросту невозможен. Развитие на глобальной периферии идет или устойчиво быстро (как в Юго-Восточной Азии), или от кризиса к кризису, как в Латинской Америке. Мы очевидно неспособны развиваться по азиатскому тренду — и это означает, что никакой стагнации у нас не случится. В перспективе до 2035 года мы увидим несколько кризисов и несколько оживлений — и рассчитывать нужно именно на это, а не на пресловутые «околоноля». С другой стороны, при прогнозировании всегда надо учитывать опыт прошлого, а он также не указывает на устойчивость трендов. Как можно предполагать, что рубль через 20 лет будет стоить на 19% меньше, чем сегодня, если за предшествующие 20 лет он обесценился почти в 10 раз(!), а средняя волатильность за последние три года составила 32%? На чем основана гипотеза о медленном поступательном росте цен на нефть на 20%, если в 2008–2016 годах колебания в среднем составляли почти 23% в год, а общее падение котировок достигло 54,5% (в текущих ценах)? Я убежден: нет оснований предполагать, что экономическое развитие в ближайшие годы окажется бескризисным — напротив, неустойчивость его будет расти.

Оценивая ближайшие перспективы, я бы счел их вполне безрадостными. С одной стороны, экономический спад 2016 года (0,6–0,8%) случился в условиях заметного стимулирования экономики за счет бюджетного дефицита в 3,7% ВВП, беспрецедентных военных расходов в 3,9 трлн рублей (4,7% ВВП) и финансирования крупных инвестиционных проектов (включая стройки к ЧМ-2018). Если бы вливания в ВПК оставались на уровне 2009–2010 годов, а дефицит бюджета не выходил за 2% ВВП, спад наверняка превысил бы 2%. При этом следует учитывать, что расходы по линии военного ведомства в 2017 году сокращаются на 750 млрд рублей (0,9% ВВП), а Резервный фонд может быть потрачен в 2018-м. Совершенно неочевиден и рост нефтяных котировок выше $50. Наиболее оптимистичные ожидания в сфере борьбы с инфляцией в последние недели года также показали свою безосновательность.

Самым важным трендом, однако, остается замедление инвестиционной активности (инвестиции падают третий год подряд и сократились по сравнению с 19.. — простите, 2013-м — на 16,4%). Наиболее драматичная ситуация складывается в провинции, где строительная индустрия попросту останавливается, продажи товаров длительного пользования падают на четверть и более, а население готовится к новому витку сжатия расходов. Экономический рост в условиях сокращения реальных доходов и ограниченности бюджетных средств невозможен — это аксиома. А переменам взяться неоткуда. Вопрос лишь в том, окажется спад в 2017 году существеннее нынешнего или его удастся удержать в пределах 1%. Оптимистический сценарий выглядит сегодня маловероятным.

Ситуацию можно было изменить, если бы правительство «повернулось лицом» к бизнесу и осознало, что задача роста важнее задач безопасности (лично мне не верится, что кто-то в мире покусится на страну, защищающую производимые ею 1,7% мирового валового продукта 44% глобального ядерного арсенала). Существенно снизив налоги, введя мораторий на силовое вмешательство в бизнес, амнистировав осужденных предпринимателей, приняв законы о свободе торговли и либерализации малого бизнеса, можно было добавить к экономическому росту 1,5–2,5% в год. Однако ничего подобного сделано не будет, и предприниматели продолжат сокращать инвестиции и продавать свои бизнесы. Поэтому я не вижу драйверов, которые в 2017-м могли бы поддержать российскую экономику даже на уровне 2016-го, не то чтобы обеспечить ей рост.

С другой стороны, мы не хотим признаться себе в том, что в течение 2016 года в мире не реализовалось ни одного негативного экономического сценария. В США не повышалась учетная ставка, и экономика показала неплохой рост (1,7%). В Китае, несмотря на накапливающиеся трудности, не произошло ни коллапса фондового рынка, ни резкого снижения потребления. В Европе продолжается количественное смягчение, а перспектива Brexit пока туманна. Деривативы, торговля которыми практически не снижается, не спровоцировали падения крупных банков. Среднегодовой темп прироста глобального валового продукта в 2010–2015 годах составил 2,9%, ВВП США — 2,1%, ВВП стран ЕС — 1,3%. Но и в такой относительно комфортной среде российская экономика отказывается расти — и это очень тревожный знак.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 29 декабря 2016 > № 2024735 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 5 декабря 2016 > № 1993862 Владислав Иноземцев

Выборы-2018: не стоит волноваться

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

В последние месяцы российский политический класс взбудоражен «вбросами» (уже далеко не в первый раз) о возможности досрочных президентских выборов, которые власти якобы намерены провести летом или осенью 2017 года. Утверждается, что то ли экономическая ситуация может радикально ухудшиться в ближайшее время, что снизит рейтинг Владимира Путина, то ли приближается чуть ли не военное время, в период которого лучше выборы не проводить. На мой взгляд, такие рассуждения далеки от реальности.

Прежде всего, для назначения внеочередных выборов нет иного основания, кроме как досрочное прекращение исполнения обязанностей нынешним президентом страны. Но в отличие, например, от губернаторских выборов, сроки которых неоднократно сдвигались ввиду выхода в отставку губернаторов для участия в новых выборах, президента никто не может сделать и. о. на время предвыборной кампании. Конституция четко регламентирует процесс, и и. о. президента становится председатель правительства. Кампания, начинающаяся после этого, чревата не­ожиданностями: неизвестно, как поведет себя новый и. о., какие кандидаты заявят о притязаниях на высший пост в государстве, сколь убедительным покажет себя бывший президент в открытых дискуссиях с оппонентами и — что более важно — как отнесутся избиратели к неожиданному уходу того, кому они привыкли доверять фактически беспредельно. Есть и дополнительные вопросы: будет ли бывший президент в течение кампании «простым» гражданином или займет какой-то пост, какова будет реакция региональных руководителей, не случится ли перехвата власти и т. д. Зная, как осторожен Путин во внутренней политике, стоит предположить, что он не пойдет на риск выезда из Кремля почти на четыре месяца в нынешней обстановке.

Наконец, следует понимать, что досрочные выборы превращают «проблему-2024» в «проблему-2023», а это тоже не в интересах главы государства.

Следующим важным фактором является пресловутая экономическая ситуация. Она, на мой взгляд, не столь сложна, чтобы угрожать популярности национального лидера. Уровень жизни населения снижается минимальными с начала кризиса темпами, цена нефти, судя по всему, нащупала свои минимумы и стабилизировалась, приватизация «Роснефти» и «Башнефти» серьезно снизила бюджетный дефицит, в резервных фондах по состоянию на 1 октября находилось 6,76 трлн рублей ($105,37 млрд), и снижение их объемов с начала 2016 года не превысило 14%, так что резервов хватит и на 2017, и на 2018 годы. Рубль находится на годовых максимумах, и его практически неизбежное снижение позволит правительству сокращать бюджетный дефицит — более 40% всех доходов поступает в виде экспортных пошлин, номинированных в долларах, поэтому умеренное снижение курса национальной валюты выступает оптимальным инструментом пополнения бюджета, который расходуется в рублях. В некоторых отраслях заметен рост натуральных показателей, государственные банки отчитываются о рекордных прибылях, инфляция по итогам года станет минимальной за всю историю новой России. Бюджетное финансирование военно-промышленного комплекса, армии, силовых структур, органов безопасности и т. д. не сокращается.

Да и сентябрьские выборы в Государственную думу — даже если и были фальсификации — не показали серьезного роста популярности оппозиции. Конечно, нынешняя картина даже отдаленно не напоминает ту, которая складывалась в первые годы президентства Путина, но нужно делать поправку на масштаб и объем экономических показателей. В целом ничто не располагает к «суечению», тем более что создать неопределенность на время выборов президента — а такой шаг будет воспринят бизнесом именно как сигнал к осторожности — значит скорее замедлить, чем ускорить экономический рост (пребывание Путина на своем посту еще долгие годы наверняка is priced in во все показатели рыночной активности, и досрочные выборы ситуацию не улучшат).

Тезис о том, что президентские выборы необходимо провести быстрее, из-за того что Россия семимильными шагами движется к полномасштабному военному конфликту, также не выдерживает критики. Да, изнутри Россия все чаще представляется осажденной крепостью, в отношении которой вот-вот будет совершена попытка штурма. Однако в Европе и США российский элемент в повестке дня практически отсутствует, а уж переводить развязанную Москвой новую холодную войну в горячую никто не собирается. Да и в России патриотическая мобилизация — скорее субститут реальных приготовлений к войне, чем свидетельство того, что таковые ведутся на самом деле. Риторика подобного рода позволяет поддерживать военные расходы, обосновывать внешнеполитические авантюры и сохранять напряженность на Украине, не более того. Военная и околовоенная истерия отвлекает граждан от экономики, и, похоже, власти настроены поддерживать ее долгие годы, а не только тот короткий срок, который требуется для организации внеочередных выборов.

Есть и дополнительные основания полагать, что досрочных выборов не будет.

Путин, судя по всему, если чего и опасается, то скорее «цветной революции», в возможности которой он себя убедил, но не выборов, в сколь бы сложной ситуации они ни проводились. А поскольку оппозиционеры сегодня с надеждой взирают на 2018 год, сохранение изначально запланированной даты — лучший способ их нейтрализации по крайней мере на ближайшие полтора года.

Сомнительность идеи с переносом выборов подтверждает и то, что первая очередь таких разговоров, запущенная Алексеем Кудриным и Евгением Гонтмахером еще в июне 2015 года, завершилась ничем: выборы весной 2016-го не состоялись. Говоря о выделении в бюджете-2017 средств на проведение президентских выборов, многие забывают простой факт: чтобы выборы прошли в определенный Конституцией срок (11 марта 2018 года), нужно назначить их в конце ноября — начале декабря 2017-го, и с этого момента начнутся траты, что и отражено в бюджете.

Наконец, большинство тех, кто предсказывает перенос выборов, полагают, что Путин организует их для того, чтобы с новым мандатом начать радикальные реформы (повысить пенсионный возраст, провести либерализацию «по Кудрину» или внедрить Госплан «по Глазьеву» и т. д.). Между тем пока ничто не свидетельствует о том, что президент вообще собирается что-либо менять и отказываться от нынешнего относительно спокойного дрейфа по течению в ожидании роста цен на нефть. Поэтому перенос выборов не выгоден Путину ни в каком отношении.

Последним аргументом, который часто приводят, говоря о приближении выборов, является тезис о том, что бюджет и экономика в целом могут не справиться с «популистскими» расходами, которые придется осуществлять в 2017 году. Это трудно принять всерьез по двум причинам. Во-первых, экономическая повестка дня давно утратила актуальность в России в контексте президентских выборов. Последний раз существенные траты для «задабривания» избирателей отмечались в 1996 году, в 2000-м страна была рада новому активному лидеру, умело боровшемуся с терроризмом, в 2004 и 2008-м «путинский консенсус» действовал так, что дополнительных обещаний не требовалось, а в 2012-м основные дебаты шли вокруг политических тем — и «майские указы» совершенно неслучайно появились после выборов, а не до них. Расширение финансирования социальных программ происходило в 2009 году в ответ на кризис, но не тогда, когда он казался преодоленным.

Сегодня мы видим, что правительство обладает большой степенью свободы в недопущении роста социальных трат — бюджет «равняется» на военных, становится все менее прозрачным, власти считают возможным заменить индексацию пенсий одноразовой выплатой и отсрочить повышение пенсий сельским ветеранам. Вряд ли все это для того, чтобы резко изменить политику всего через год. В бюджете-2017 серьезного увеличения ассигнований на «социалку» не предусмотрено, вносить изменения в течение года будет проблематично, да и вряд ли бюджет выдержит дополнительную нагрузку в 1,0–1,5 трлн рублей. Приватизация «Роснефти» показала, как правительство способно использовать средства гос­компаний, а их еще немало: Сбербанк получил более 500 млрд рублей прибыли, «Газпром» пока еще слабо делится дивидендами с бюджетом, наконец, прирост остатков на банковских корсчетах в Банке России составил за 2016 год почти 1 трлн рублей, и банкиры с радостью разместят их в дополнительно выпущенные ценные бумаги Минфина. Иначе говоря, я не вижу сейчас проблем с тем, чтобы обеспечить определенное «задабривание» избирателей, но мне кажется, что при нынешнем уровне поддержки и с учетом гротескного характера потенциальных соперников президенту бессмысленно усложнять себе жизнь «расшаркиванием» перед населением или перенесением сроков президентской кампании.

Вероятно, следует согласиться с ветераном российских политтехнологий Глебом Павловским, который, комментируя однажды вопрос о досрочных выборах, сказал, что Кремль должен щедро платить тем, кто эти разговоры будирует, просто потому, что таким образом внимание не только обывателей, но и экспертов отвлекается от содержательных вопросов в пользу очевидных спекуляций. И поскольку никаких денег я от Кремля не получаю, то и поводов серьезно рассуждать о приближенных сроках голосования не вижу.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 5 декабря 2016 > № 1993862 Владислав Иноземцев


Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 2 ноября 2016 > № 1955951 Владислав Иноземцев

Период полураспада

Владислав Иноземцев о дальнейшей судьбе бывших советских республик

О чем бы ни писали политологи в последнее время, в той или иной степени темы выводят нас к краху Советского Союза, четвертьвековой «юбилей» которого приближается с каждой неделей.

Мы давно знаем, что распад огромной страны был «крупнейшей геополитической катастрофой века», а СССР — «это Россия и есть, только называлась по-другому». Соответственно, роспуск Советского государства не столько положил конец этой сложносоставной империи, сколько ознаменовал водораздел в российской истории. Не вернул России свободу от ее бывших колоний, а расколол российское цивилизационное пространство.

Этот подход, усердно навязываемый сегодня отечественным политическим классом, представляется крайне опасным, так как порождает иллюзорные надежды и призывает стремиться к недостижимым целям.

Советский Союз к концу своего существования был одной из крупнейших мировых держав, чей экономический и военный потенциал позволял занимать совершенно особое место на карте Евразии. Согласно большинству оценок, советская экономика была в 1,5 раза больше экономики ФРГ и в 3,7 раза — китайской, при этом на политической карте тогдашнего мира отсутствовали и Европейский союз, и АСЕАН, а противоречия между КНР, с одной стороны, и США и Японией — с другой, выглядели намного более резкими, чем сегодня.

Я не говорю о том, что у СССР имелись союзники (точнее сказать, клиентские режимы) по всему миру, а в военной сфере он поддерживал относительный паритет с НАТО.

Именно тогда Москва управляла, хотя и не употребляла этого слова, подлинно евразийской державой, к тому же окруженной союзниками от Эльбы до Меконга.

Двадцать пять лет спустя мы видим совершенно иную картину. На обоих «флангах» — на запад и на восток от бывшего СССР — усиливаются интеграционные процессы. Европейский союз стал крупной объединенной экономикой и с момента распада Советского Союза включил в себя больше новых государств, чем у того было республик. Китай стремительно вышел на мировую арену за счет экономической «сцепки» с США, а сама Америка близка к созданию единой зоны свободной торговли на Тихом океане.

В результате сейчас Россия (данные Report for Selected Countries and Subjects, МВФ, январь 2016 года) имеет ВВП $3,74 трлн против $19,75 трлн у ЕС и $21,27 трлн у Китая (с учетом паритета покупательной способности валют). Оба глобальных гиганта, хотя не угрожают самой Российской Федерации, оказываются мощным магнитом, притягивающим постсоветские территории — политически и экономически.

При ближайшем рассмотрении советская «Евразия» быстро деструктурируется под воздействием этих гравитационных сил.

На западном направлении основную роль играет политический фактор: граждане стран Балтии, Молдавии, Украины, Грузии, а также более жестко управляемых Белоруссии и Армении стремятся уйти от российской авторитарной модели под «покровительство» демократической Европы. На восточном — доминирует экономика: местные государства хотели бы провести авторитарные модернизации, в которых Россия также не может служить примером, и нуждаются в инвестициях, а у Москвы их не хватает даже для собственных окраин.

Пять лет назад Путин, тогда еще премьер-министр, выступил со статьей о принципах евразийской интеграции, предполагая, что в новый союз могут в будущем войти многие постсоветские страны, в том числе Украина. События показали, что ЕАЭС так и не стал прочным экономическим объединением, его наднациональные органы не заработали, а доминирование России вызывает у участников растущее раздражение.

Сегодня Белоруссия и Украина, еще десять лет назад полностью ориентированные на Москву, отправляют 40 и 38% своего экспорта в страны ЕС и лишь 8,9 и 32% — в Россию. В Казахстан и Киргизию 11 и 29% всех иностранных инвестиций поступают из Китая и только 4 и 12% — из России.

Согласно приводившейся статистике МВФ, суммарный ВВП четырех стран – участниц ЕАЭС всего 17,2% от российского и существенным образом «соотношение сил» на континенте не изменяет. Однако по мере того, как иллюзии, активно роившиеся при формировании ЕАЭС, будут рассеиваться, а противоречия между участниками углубляться, центростремительные тенденции окрепнут, и западные республики бывшего СССР окажутся в экономической орбите ЕС, а южные — Китая (Азербайджан, скорее всего, станет единственным исключением, дрейфуя к Турции).

И если первую четверть века со времени распада СССР его бывшие республики делали акцент на становление себя как суверенных государств, то следующие двадцать пять лет они проведут в поиске того, с кем этим суверенитетом выгоднее поделиться.

И Россия здесь не станет первым претендентом: ее экономика слаба, а историческое сознание новых поколений политических лидеров бывших окраин уже не будет засорено памятью о Советском Союзе.

Однако этот тренд далеко не единственный, который сегодня следовало бы иметь в виду. Второй связан с политическими процессами, происходящими на постсоветских территориях.

Как и в случае распада прочих колониальных империй, на месте Советского Союза образовались государства, чьи границы были проведены в значительной мере произвольно.

Хотя республики в составе СССР должны были представлять собой прототипы национальных государств, внутри них оказались значительные меньшинства и территориальные образования, не стремившиеся «вписаться» в новые реалии. Карабах и Приднестровье, Абхазия и Южная Осетия заявили о себе еще во время распада союзных структур — единственных, при существовании которых конфликты имели шанс на разрешение под влиянием единого центра.

Как только этот центр исчез, стало ясно, что деинтеграция продолжится. Россия на первом этапе постсоветской истории, хотя поддерживала некоторые сепаратистские силы, сама не выступала разжигателем конфликтов — в значительной степени из-за того, что боролась со своим внутренним сепаратизмом на Северном Кавказе. Однако как только де-факто унитарная структура России восстановилась, Москва стала инициатором «нового передела»: признание Южной Осетии и Абхазии, присоединение Крыма, попытка создать «народные республики» на востоке Украины — лишь некоторые из примеров.

Между тем национализм был и остается движущей силой развития постсоветских государств — и в ближайшие годы спрос на него лишь увеличится.

Россия задает сегодня новый стандарт: обвинение внешних врагов в любых собственных трудностях. Этот прием, несомненно, получит распространение. Украине вряд ли удастся сохраниться в границах 1992 года. Грузия также не имеет значительных шансов на реинтеграцию мятежных территорий. Новая схватка за Карабах практически неизбежна. По мере усиления казахского национализма судьба русскоязычных территорий выглядит неочевидной. Вряд ли можно быть уверенным в мире и спокойствии в Ферганской долине.

Если взглянуть на классический постколониальный континент — Африку, то мы легко увидим массу аналогий в контексте распада новосозданных государств через 30–40 лет после обретения ими свободы: Эфиопия и Судан выглядят в этом списке самыми очевидными примерами, но к ним со временем смогут добавиться и другие.

Россия вряд ли столкнется с серьезными центробежными тенденциями, но Северный Кавказ с его небольшим русским населением, устойчивой бедностью может, как и в 1990-е годы, оказаться зоной нестабильности, если экономическое положение в стране в целом начнет ухудшаться, а внутренних источников роста так и не появится.

Иначе говоря, история постсоветского пространства может оказаться разделена на два крупных периода, переход от первого ко второму происходит на наших глазах.

На первом этапе (к которому я отнес бы период со второй половины 1990-х до начала 2010-х годов, то есть от «изначального шока» до завершения «сырьевого бума») Россия, бывшая метрополия, демонстрировала относительно устойчивый хозяйственный рост и стремление договариваться с некоторыми бывшими советскими республиками.

Экономические интересы делали интеграцию желательной, а историческая память и политические традиции — в целом возможной. На пике этого отрезка, в 2011–2013 годах, могло показаться, что экономический (и даже политический) союз на постсоветском пространстве довольно вероятен, а у Москвы имеются достаточные для его обеспечения средства и инструменты.

Однако в 2014–2015 годах тренд резко оборвался по двум причинам. С одной стороны, Россия начала открытый конфликт с одной из бывших республик, особенно активно не желавшей «интегрироваться» в подобие нового Советского Союза. С другой стороны, кризис на энергетических рынках показал, что реальные экономические возможности России ничтожны и страна для доказательства своей силы будет стремиться опереться на военную мощь, коль скоро никакими иными рычагами влияния она не обладает. В этих условиях интерес бывших республик к поиску более предсказуемых союзников, безусловно, вырастет, как усилятся и их опасения относительно «русского мира». Разочарование перспективами экономического сотрудничества (даже торговля внутри ЕЭАС падает уже третий год подряд) подтолкнет их к тесному сотрудничеству с ЕС и Китаем, что, в свою очередь, может вызвать малопредсказуемые реакции со стороны Москвы, в том числе и в отношении поддержки сепаратистских сил.

Поэтому не исключено, что, отмечая 25-летие с момента создания СНГ, мы отпразднуем лишь то, что физики назвали бы периодом полураспада. За эту четверть века произошло лишь закрепление того контура, который был определен федеративной структурой Советского Союза; после некоторого периода его стабильного существования вполне может начаться дальнейший центробежный процесс.

Некой аналогией может служить, например, Югославия, из которой в 1991–1994 годах выделились бывшие республики СФРЮ, а в 2006–2008 годах провозглашена независимость Черногории и Косово. Я понимаю, что любые исторические аналогии условны, но стоит подчеркнуть, что территория, которая превращается в экономическую «черную дыру» на пространстве между Европой и Китаем, не может не переродиться в периферии этих двух стран «первого мира» (как называет его Параг Ханна*), сама погружаясь в третий. Поэтому перспективы вернуть назад центростремительный тренд, на мой взгляд, иллюзорны.

Это должно заставить Россию беспокоиться не только о будущем СНГ или ЕАЭС (о чем в ближайшие месяцы не будет говорить только ленивый), но и о своем собственном. Я не имею в виду очередные спекуляции о «распаде России» — всерьез и с надеждой об этом рассуждают сейчас только в Киеве. Куда более важным представляется вопрос о геополитическом векторе нашей страны. Пока вокруг «кучковались» оглядывавшиеся на Кремль бывшие советские республики, в Москве могли не задумываться о том, западный или восточный «интеграционный тренд» следует принять самой России, считая ее центром собственного объединительного проекта. Если (а точнее, когда) эта иллюзия развеется, перед Россией появится грандиозный геополитический выбор — первый выбор по-настоящему постсоветской страны.

* Ханна Параг. Второй мир. М.: Центр исследований постиндустриального общества и Издательство «Европа», 2010, стр. 8–26

Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 2 ноября 2016 > № 1955951 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 31 октября 2016 > № 1953976 Владислав Иноземцев

Тщетные надежды. Может ли рубль стать одной из резервных валют

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Уже более 70 лет мир живет с единой глобальной валютой — американским долларом. До того как сложилась эта система, похожим было значение британского фунта. И поскольку эти государства в свое время были крупнейшими глобальными игроками, представление о том, что широко используемая в международных расчетах и резервах валюта — признак великой державы, укоренилось в сознании российской политической элиты. Считается, видимо, что этот статус позволяет достичь «высшей степени» суверенитета, и потому разговоры о том, что рубль должен стать одной из резервных валют, ведутся уже давно.

Одно время считалось, что этот статус придет сам собой, если рубль станет свободно конвертируемой валютой. Владимир Путин в Послании Федеральному собранию в 2003 году ставил задачу — «достижение полной конвертируемости рубля — конвертируемости не только внутренней, но и внешней; не только по текущим, но и по капитальным операциям», обещал гражданам, что «собираясь в дорогу за пределы России, достаточно [будет] взять с собой паспорт и российские рубли». В некоторой степени результат достигнут: сегодня в большинстве европейских столиц можно поменять рубли на местную валюту (курс не очень привлекательный, но все же). Однако в безналичном обороте рубль остается маргинальной валютой: в конце 2015 года на форексе он выступал в качестве одной из сторон лишь в 1,6% трансакций (совсем немного уступая… шведской кроне), тогда как на американский и канадский доллары, евро, британский фунт, швейцарский франк и иену (то есть валюты главных рыночных экономик) приходилось 169,0% — в 100 с лишним раз больше (совокупный показатель в статистике валютных операций составляет 200%, а не 100%).

Позже чиновники пришли к мнению, что рубль станет востребованным, если на него можно будет что-то купить, — и возникла идея продажи основных российских экспортных товаров за рубли. Идея довольно странная: нужно еще объяснить, почему валюта США, страны, обеспечивающей 7,9% глобального экспорта, занимает 64,0% в резервах центробанков, а валюта России, на которую в максимуме (2013-й) приходилось 3,1% глобальных экспортных поставок, почти никому из центральных банкиров (по крайней мере за пределами постсоветского пространства) неизвестна, как и валюта Китая, хотя он с 2009 года является крупнейшим экспортером в мире и превосходит США по этому показателю почти в 1,5 раза. И все же время от времени снова ставится задача перейти в торговле нефтью на рубли.

На мой взгляд, проблема в другом. Рубль нельзя сделать мировой валютой через наращивание номинированных в нем экспортно-импортных операций. Если экспортные российские товары решено будет «отпускать» в чужие руки за рубли, изменится лишь субъект конвертации: сегодня иностранный покупатель платит российской компании доллары или евро, а та уже продает выручку на бирже за рубли, завтра иностранный контрагент заведет на счет своей российской «дочки» валюту, продаст ее за рубли и перечислит их российским нефтяникам. Никто не будет аккумулировать рубли даже на несколько дней, не то что формировать из них резервы нацбанков. Причина высокого спроса на валюты развитых стран не в том, что у них много товаров, которые за эти валюты продаются, а в том, что именно в них сделано наибольшее количество долгов.

На лицевой стороне американского доллара написано: «This note is a legal tender for all debts, public and private». Когда начинается экономический кризис, даже если он, как в 2008-м, стартует в США, доллар укрепляется: все заемщики мира стремятся выйти из рискованных активов в доллар, чтобы иметь возможность рассчитаться по кредитам. Именно долг, номинированный в той или иной валюте, делает ее ценной, так как порождает устойчивый спрос на нее. Центробанки потому и формируют резервы в долларах и евро, что именно в них берут займы корпорации и банки их собственных стран, и в случае необходимости центробанк может выступить «кредитором последней инстанции». Поэтому популярность той или иной резервной валюты определяется лишь двумя факторами: масштабом привлечения частным сектором средств в ней и частотой объявления дефолтов по государственным обязательствам. Деньги, в которых никто никому не должен, не имеют самостоятельной ценности: в лучшем случае они дают возможность купить за них «настоящие деньги» по устойчивому курсу.

Если взглянуть на ситуацию под таким углом зрения, окажется, что Россия в последние годы делала все, чтобы рубль не стал резервной валютой. Российские компании, а с недавних пор и правительство занимали и занимают на мировых рынках вовсе не в рублях. Внутренние заимствования (на рынке которых могут играть и иностранные инвесторы, как это, например, происходило накануне 1998 года) сегодня невелики: если на 1 января 1998-го номинал обращавшихся ГКО составлял 272 трлн рублей (неденоминированных), или 14% ВВП, то сейчас этот рынок недотягивает до 5,9 трлн рублей, или 7% ВВП. Российские компании и банки находят все более экзотические виды привлечения денег, размещая облигации даже в юанях, но выпуск обращающихся на международном рынке облигаций в рублях не практикуется. Между тем соответствующие операции — это хорошо отлаженная практика, свидетельствующая в том числе и о самоуважении властей той или иной страны. В какой валюте размещены суверенные бонды, например, Польши или Чехии? На 75% и 84% соответственно в злотых и кронах, что эквивалентно €155,9 млрд и €51,1 млрд. В чем занимает Бразилия? В реалах: в них номинировано 74% суверенного долга страны, несмотря на то что в Латинской Америке доллар всегда считался единственной надежной валютой. Практически такая же ситуация и в ЮАР, где основная часть внешнего долга номинирована в рандах. Да и почему доля евро в международных резервах к 2009 году оказалась в 1,8 раза больше, чем суммарная доля немецкой марки и французского франка в 1998-м, если не из-за того, что за 10 лет именно в евро была номинирована большая часть новых корпоративных облигаций? И лишь «встававшая с колен» Россия не пыталась использовать десятилетие стабильного рубля, чтобы сформировать рынок международных рублевых бондов.

Я вовсе не призываю к тому, чтобы превратить рубль в «новый доллар». Это невозможно, а если принять во внимание экономические воззрения президентских советников, даже опасно: ведь только очевидная угроза катастрофического обесценения национальной валюты удерживает руководство страны от наращивания эмиссии. Я просто хочу привлечь внимание к тем тщетным надеждам, к той очевидной подмене понятий и к тому теоретическому уровню, на котором идет дискуссия о «конвертируемом рубле» — дискуссия непрофессиональная и затрагивающая задачу, в выполнении которой лично я не вижу никакой нужды…

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 31 октября 2016 > № 1953976 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 18 октября 2016 > № 1937981 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Истоки путинизма

Всякий раз, когда в России или за ее пределами собираются сторонники демократических и либеральных взглядов, дискуссии концентрируются вокруг одного из извечных русских вопросов: «Что делать?» К сожалению, ответа на него не находится уже многие годы; не получается нащупать «нерв» общественного беспокойства; сформулировать привлекательные лозунги; скоординировать усилия внутри собственных рядов. Как следствие, с каждым годом страна все глубже проваливается в самоизоляцию и невежество; проникается духом милитаризма и имперскости. При этом крайне редко внимание демократических политиков обращается к не менее традиционному для России вопросу: «Кто виноват?» Происходит это, на мой взгляд, по очевидной причине: ответ на него считается давно известным. Конечно, виноват В. Путин и «преступная клика», захватившие страну, зомбирующие народ и скупающие все и всех за грязные нефтедоллары.

Это объяснение, однако, не учитывает важного обстоятельства: Россия, которую Путин превратил фактически в свою личную собственность, не была «отвоевана» им у демократических властей — нынешний президент был «за ручку» приведен в Кремль отцом новой России, Б. Ельциным. Сторонниками новой власти оказались олигархи, больше всех заработавшие на рыночном хаосе и умело организованной приватизации 1990-х, идеологом которой выступал главный либерал А. Чубайс. Безграничная власть, обретенная Путиным над государством, была закреплена нормами «самой демократичной» Конституции, разработанной С. Шахраем и В. Шейнисом. Сам национальный лидер» сформировался как управленец в команде неподкупного народного трибуна А. Собчака, одного из признанных лидеров демократического движения в СССР. Так что ныне сетующие на жизнь ветераны «свободной России» не просто «проглядели» В. Путина — они его взрастили и дали ему в руки полный инструментарий неограниченной власти.

Кроме того, не следует забывать, что российские демократы в 1990-е годы сами создали ситуацию, при которой их пребывание у власти стало поистине невозможным. Сначала они запустили экономические реформы так, что экономика рухнула почти на треть, а половина населения оказалась за чертой бедности. Потом они пошли на выяснение отношений с законно избранным парламентом военными средствами. Следующей вехой стало умелое управление государственными финансами, приведшее к дефолту и девальвации 1998 года. Наконец, последней каплей оказалась неспровоцированная отставка самого компетентного за все постсоветское время правительства Е. Примакова, продиктованная исключительно логикой борьбы за власть и финансовые потоки.

Иначе говоря, я считаю, что приход к власти В. Путина и последующее установление в стране корпоративной авторитарной власти даже в малой мере не является случайностью. Истоки путинизма лежат в экономической, внутренней и внешней политике новой России с самого ее основания — и нынешние демократы могут винить в своем положении только самих себя.

Во-первых, в экономике следует обратить внимание на то, что считается у нас главной заслугой власти в 1990-е годы, — на приватизацию. Передав крупные предприятия в частные руки практически за копейки, правительство на годы закрепило в стране систему, при которой доморощенные олигархи получали преимущество перед любыми новыми игроками, которым нужно было построить новые мощности и потом «отбивать» свои затраты, в то время как отечественные «хозяева жизни» пользовались дармовыми активами. Как следствие, в стране после краха СССР построен один нефтеперерабатывающий и один цементный завод, не появилось новых предприятий в металлургии и машиностроении. Даже добыча нефти и газа осталась на прежних уровнях. В Китае, где вместо приватизации государство сохранило контроль над крупными компаниями, но позволило своим и иностранным инвесторам строить новые мощности, сегодня 4 из 100 крупнейших по капитализации компаний в основном работают на фондах старее 1989 года; в России — 74. Отсюда и отсутствующий спрос на новые технологии, и «сырьевая зависимость». По сути, демократы 1990-х не использовали инициативу российских и иностранных инвесторов в целях развития: частное предпринимательство стало инструментом социальной, а не экономической трансформации — оно перераспределило общественное богатство, но не обеспечило его увеличения (последнее стало следствием роста нефтяных цен в 2000-е годы). В отличие от России, Китай в результате реформ, центральным пунктом которых было стимулирование создания новых мощностей, стал первой экономикой мира, а Россия осталась страной, в которой богатство создается из передела активов (а так как главным рычагом такового является власть, то пришествие путинского стиля правления было предопределено).

Во-вторых, отечественные демократы 1990-х оказались не такими уж и демократичными. Победив на свободных выборах еще в советское время, они делали все возможное, чтобы сохранить свои позиции во власти. Критическими точками стали события 1993 года (причем тут нужно вспомнить не только развязывание локальной гражданской войны, но и начало необратимых изменений в системе силовых органов, стартовавших с отставки единственного независимого генпрокурора в новейшей российской истории, В. Степанкова) и выборы 1996 года, когда только тотальная консолидация политической и финансовой элит страны на фоне ряда декларативных шагов (договора с сепаратистами в Чечне и подготовки к созданию Союзного государства России и Белоруссии) и дворцовой интриги, в которой был задействован генерал А. Лебедь, помогла президенту Б. Ельцину победить во втором туре президентских выборов. Именно 1993–1996 годы стали, на мой взгляд, периодом завершения «разгула демократии» в стране: с одной стороны, была утверждена «суперпрезидентская» Конституция, давшая главе государства практически чрезвычайные полномочия; ликвидирована независимость прокуратуры и Конституционного Суда; сформировалась единая финансово-бюрократическая олигархия, работающая на сохранение действующей власти; с другой стороны, основной акцент в политической и идеологической риторике был смещен с ценностей свободы на «отсутствие альтернативы» (почти аналог современной «стабильности»), утверждение суверенитета и мощи государства, поиск «национальной идеи». Россия перестала восприниматься в те годы как нация, обращенная в будущее, и стала восстанавливать символы дореволюционной империи (храм Христа Спасителя, захоронение останков семьи последнего государя), и даже осуществила выплату части долгов царского правительства — от такого первого опыта перейти к апологии советскости В. Путину было уже несложно, ведь в будущем идеала уже не искалось. Еще раз повторю: безальтернативность власти, готовность применения силы против оппонентов, слияние денег и бюрократии и апология прошлого — все эти критически важные основы путинского стиля управления страной были если и не отточены, то заложены в самые «демократичные» годы новейшей российской истории.

В-третьих, с «демократизацией» России никуда не исчезло ее «имперское» начало. Хотя СССР распался, Российская Федерация de facto безусловно признала независимость только прибалтийских государств. «Управляемая нестабильность», которая сейчас применяется к Украине, была апробирована в отношении многих постсоветских стран. Россия была прямым участником конфликта в Молдове, в ходе которого возникло «Приднестровье»; она явно поддерживала сепаратизм в Грузии, включая аджарский, и оказывала прямую поддержку Абхазии и Южной Осетии. Знаменитый звонок Б. Ельцина Э. Шеварднадзе после покушения на него 9 февраля 1998 года недвусмысленно указывал на то, что Россия хотела влиять на все значимые геополитические решения, принимавшиеся на постсоветском пространстве. Аннексия того же Крыма была бы невозможна в 2014 году, если бы начиная с 1994-го российская политическая элита (чего стоил один только Ю. Лужков) не создавала у населения страны ощущения ошибочности и неправомочности решений, приведших к тому, что полуостров оказался в составе Украины. Конечно, совершенно особое место в российской повестке дня того времени занимала Чечня, война в которой, шедшая под лозунгом сохранения единства страны, во многом сформировала запрос на «сильную руку» (в то время как предоставление этой территории независимости, формально провозглашенной еще при существовании СССР, безусловно поддержало бы силы, ориентированные на построение в стране нового общества, а не сильного государства, — тут можно вспомнить, что главным сторонником прекращения войны там был Б. Немцов). Список можно продолжать и вспомнить, например, риторику, с которой в России поддерживался авторитарный и националистический режим С. Милошевича в Югославии, но суть остается понятной: страна в годы демократического правления не отторгла свою прежнюю имперскость и мало что сделала для построения общества европейского типа.

В-четвертых, и это тоже следует подчеркнуть, идея интеграции с Западом (создания пресловутой «Европы от Лиссабона до Владивостока»), которая в последние годы правления М. Горбачева была фактически возведена в ранг государственной идеологии, в новой России очень быстро «поникла». Правительство не попыталось подать заявку о вступлении в Европейский союз (формально образованный в январе 1992 года) или НАТО; заключенное в 1994 году Соглашение о партнерстве и сотрудничестве между Россией и Европейскими Сообществами принципиально не содержало указаний на то, что перемены в России способны привести к ее интеграции в ЕС. Если внимательно проанализировать выступления российских лидеров в 1990-е годы, то можно увидеть, что именно с 1993-го по 1996 год концепция «включенности» в западный мир полностью уступила место идеям «сотрудничества» и «партнерства», что соответствовало пониманию элитой ценности суверенитета России как фундаментальной основы своего политического и экономического доминирования над страной.

Не стремясь перегружать читателя, хочу подвести некоторые итоги. Я полагаю, что Российская Федерация лишь очень непродолжительное время — с того времени, когда демократические российские власти действовали еще в рамках Советского Союза, и до конца 1993 года — имела шанс на формирование в стране ответственного политического класса, ориентированного на европейские ценности и практики, разделение властей и отделение бюрократии от олигархата. В период между 1993-м и 1997-м происходило осознание властью необходимости очищения себя от убежденных сторонников демократии и создания условий для удержания власти (характерно, что самым обостренным — и даже болезненным — такое осознание стало у тех, кто пережил почти единственный случай демократического отстранения местного «царька» от власти: поражение А. Собчака на губернаторских выборах 1996 года) практически любой ценой. С 1997–1998 годов новая государственная идеология — отношение к населению как быдлу, голосующему чем угодно, только не умом; сращивание олигархата и чиновничества; стремление видеть элементы идеала в прошлом, а не в будущем; стремление «поднять Россию с колен», пусть только в собственном воображении, но все же — была в ее основных элементах сформирована, и новому поколению лидеров оставалось ее применить и ею воспользоваться.

Что, собственно, они и сделали, и именно поэтому, каким бы ни было в некоторые моменты мое желание критиковать В. Путина и его политику, я с большим неприятием отношусь к попыткам многих российских аналитиков называть его преступником или утверждать, что он сломал вектор развития современной России. Владимир Владимирович скорее уловил и развил те тренды, которые были заботливо и умело сформированы теми самыми людьми, которые в конце 1999 года осознали, что для реализации созданной ими модели нужны «такие, как Путин».

В той же мере, в какой в советской истории тысячи исторических, идеологических и практических нитей связывают эпохи Сталина и Ленина, в истории России существует непреодолимая связь с эпохами Путина и Ельцина. И это приводит меня к последней мысли, которой хотелось бы завершить эту статью и которая, я убежден, вызовет крайне неоднозначную реакцию: политики и активисты, «просиявшие» в земле российской в 1990-е годы и сегодня пытающиеся представить себя оппозиционерами, вряд ли достойны какой бы то ни было поддержки со стороны тех, кто надеется увидеть в будущем Россию свободным правовым европейским государством. То, как они «поураганили» в 1990-е, заложив организационные и ментальные основы путинизма, и то, как они сдали страну ее сегодняшнему руководству, лишает их любых этических оснований претендовать на возвращение во власть.

Новая Россия будет построена без тех, кто управлял ею в 1990-е или 2000-е годы. Это, как показывает пример демонтажа авторитарных режимов, занимает десятилетия, но это не отрицает того, что построенные в 1990-е и опробованные в 2000-е принципы управления страной не пребудут с нами навеки.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 18 октября 2016 > № 1937981 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 13 октября 2016 > № 1928941 Владислав Иноземцев

Контрсанкции ударили по нам самим

Политолог, социолог, доктор экономических наук, основатель и директор Центра исследований постиндустриального общества Владислав ИНОЗЕМЦЕВ рассказал «Миру Новостей» о том, почему не нужно верить прогнозам и обещаниям власти, зачем тратить деньги Резервного фонда на население и чем плох долгосрочный бюджет. Начало беседы опубликовано здесь. Сегодня мы публикуем окончание беседы.

Начало беседы опубликовано здесь. Сегодня мы публикуем окончание беседы.

СТАРЫЕ ПЕСНИ О ГЛАВНОМ

- Многие говорят о необходимости прихода в Россию зарубежных инвестиций. Но есть ли у нас предпосылки для того, чтобы до нас добрались эти деньги и дали толчок к развитию производства?

- Мы видели, какой гигантский отток капитала из страны был в последние годы, и он еще продолжается. Это значит, что внутри страны и за рубежом у частных лиц есть огромные запасы средств, так что говорить о том, что нужно привести иностранных инвесторов, когда даже наши предприниматели не инвестируют в страну, странно.

При этом надо понимать, что рано или поздно падение инвестиций закончится - многие, имея бизнес, не продают его и смотрят, что происходит. Но выжидать лет пять, не вкладывая ничего в развитие, - это катастрофично для бизнеса, так что через год-два, думаю, инвесторы активизируются. Последовательность привлечения инвестиций может быть только такая: сначала в игру должны вступить внутренние инвесторы, а уже потом подтянутся иностранные, если увидят, что наши добились хороших результатов.

- Президент обещал не повышать налоги до 2018 года. Но маячат налог на туристов, повышение НДС и страховых сборов на зарплату. Получается: обещал не делать, но...

- Если посмотреть программу партии «Единая Россия» образца 2003 года, там сказано, что партия ставит своей задачей в 2008 году обеспечить россиянам безвизовый режим для въезда в ЕС, а в 2014-м сделать Россию ассоциированным членом в ЕС.

Где мы сейчас? Несмотря ни на какие обещания, даже президента, налоговые новации продолжают внедряться, а Налоговый кодекс меняется у нас в среднем раз в три недели последние пять лет.

- Разве это нормально?

- Нет. Первым ответом на кризис еще в 2008 году должны были быть резкое снижение налогов и задействование резервов. Ведь если в бюджете осталось средств на 3-4 года, за это время производство может подняться только при условии, что будет снижен налог для предпринимателей. Когда ситуация начнет выравниваться, надо корректировать налоги и создавать базу для сбора больших доходов.

Правительство почему-то на это не пошло ни тогда, ни сейчас, убивая бизнес и сокращая спрос на товары. Если повысить НДС на 2%, по цепочке все автоматически подорожает на 3-4% и покупательная способность населения снизится еще больше, а товаров производить станут меньше. Это очевидные вещи, но не для руководства нашей страны.

- Вы противник или сторонник прогрессивной шкалы подоходного налога, которую недавно пообещали вернуть?

- Давно говорю, что это можно сделать. Переходные нормы могут пересматриваться. Путин ввел плоскую шкалу налогообложения в 2001 году в размере 13%. Тогда аргумент был такой: народ у нас все равно налоги не платит, давайте брать меньше, зато регулярно. Сборы от налогов выросли в 60 раз, и это был один из лучших шагов президента.

Сейчас ситуация другая. Бизнес и люди вышли из тени, появилась относительно нормальная административная система с ИНН, справками 2-НДФЛ и прочими инструментами налогового контроля. Сейчас население готово к тому, что налоги на богатых будут повышены, тем более что сегодня этот шаг особенно легко обосновать. Конечно, не до 76%, как это было в США при президенте Картере, но до 25-30% на сверхвысокие доходы при освобождении от уплаты НДФЛ тех, кто получает доходы ниже прожиточного минимума.

- Вам не кажется, что силовики в последние годы активно становятся крупными экономическими агентами?

- Это настораживает. Если у какого-то майора обнаруживают «Лексус» или «Бентли» - это прискорбно, но можно объяснить и бороться с этим. Когда у полковника находят 100 млн долларов, складированные в специально для этого купленной квартире, это уже другой уровень и наводит на определенные мысли о том, что такие люди давно не правоохранители, а теневые бизнесмены.

Мотивы, которыми руководствуются настоящий бизнесмен и бизнесмен-полицейский, - разные. Мотивы последнего нарушают экономическую логику. Силовики играют катастрофически негативную роль, залезая в экономику и начиная считать себя в ней главными. Это не доведет до добра.

ВСЯ СЛОЖНОСТЬ В ПРОСТОТЕ

- Скажите, какие решения власти вы считаете наиболее разумными с экономической точки зрения, а за какие ей должно быть стыдно?

- О положительном. С кризиса 2008 года правительство много чему научилось и стало на порядок лучше понимать специфику момента. Например, в начавшийся в 2014 году кризис оно, с моей точки зрения, правильно сделало, что не стало поддерживать рубль и тратить резервы. Но отрицательно влияющими на экономику решениями я считаю все, которые связаны с повышением любых налоговых нагрузок на население и предпринимателей.

Неразумным я считаю и нежелание по максимуму получать деньги от госсобственности. Надо серьезнее давить на госкомпании в энергетике и стопроцентно изымать прибыль у Газпрома и Роснефти. Даже если инвесторы разбегутся и акции упадут, ничего страшного. Зато их можно будет по дешевке скупить. Конечно, важным тормозом экономики я считаю наши контрсанкции в ответ на санкции Запада. Это сильно ударило по нашим людям, не нанеся ощутимого урона западным партнерам.

- В одной из своих статей вы говорили, что проводимая в стране политика - эксперимент над народом.

- Над народом все еще экспериментируют, хотя, объективно говоря, уже не так жестоко, как это делали в 1990-е «великие реформаторы». Тогда руководство страны плевало на население. Сейчас, безусловно, положение народа гораздо лучше, хотя пренебрежение к интересам человека еще велико, что прискорбно.

Сейчас, как правило, испытывают на прочность не столько людей, сколько страну - если еще вот такой опыт над ней проведем, выживет она или нет? Если все эти эксперименты добьют экономику, масштаб катастрофы будет огромным.

- Может, все неприятности, оттого что у нас страна огромная и ею очень сложно управлять?

- Один пример. В 2008 году капитализация Газпрома составляла 28% к ВВП России, а капитализация самой дорогой компании США General Electric - меньше 3% к ВВП Америки. В отличие от американской, где в десятки раз больше экономических агентов, в России управлять экономикой просто, потому что она довольно примитивна. Не понимаю, зачем при этом власти все время делают вид, что у нас все сложно.

Полагаю, развитие нашей экономики также тормозит и то, что мы хотим выглядеть жестче, чем это объективно необходимо, и с завидным упорством пытаемся на собственной шкуре перепробовать все неправильное, чтобы в конце прийти к верному решению.

Елена Хакимова

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 13 октября 2016 > № 1928941 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 7 октября 2016 > № 1928937 Владислав Иноземцев

Населению ничего нельзя обещать

О том, почему не нужно верить прогнозам, зачем тратить деньги Резервного фонд на население, чем плохи долгосрочные бюджеты, и о многом другом корреспондент «Мира Новостей» беседовала с доктором экономических наук, основателем и директором Центра исследований постиндустриального общества Владиславом ИНОЗЕМЦЕВЫМ.

ПРОГНОЗЫ – ДЕЛО НЕБЛАГОДАРНОЕ

- Минэкономразвития в конце сентября сделало новый прогноз на 2017-2019 годы, сообщив, что большинство экономических показателей ухудшилось по сравнению с аналогичным апрельским прогнозом. Несмотря на небольшой, но все же рост промышленного производства и курса рубля, в 2019 году инфляция составит 4,1% вместо ожидаемых ранее 4%, а объем ВВП будет 98,3 трлн рублей вместо предполагаемых 101,4. Выходит, дела в стране все хуже? Можно ли ожидать просвета и когда?

- Все эти прогнозы - гадания на кофейной гуще, и всерьез относиться к ним сложно. В среднем за год прогнозы пересматриваются четыре-пять раз. Просто Россия и ее экономика зависят от факторов, которые не поддаются прогнозам, как хотели бы в Кремле.

На 2013-2015 годы у нас прогнозировали рост доллара на 2-4% в год, а нефти - на 2-3%. В результате первый вдвое подорожал, а вторая вдвое подешевела. И снова в очередные прогнозы закладываются колебания этих переменных на 2-3% в год.

Мы не можем знать, что будет в 2019 году, и бессмысленно спорить о том, будет рост каких-то показателей на 0,7 или на 0,9%, потому что его может не быть вообще или он может быть 2%. Конечно, в других странах министерства экономики тоже пересматривают свои прогнозы, но не так часто и не так значительно. У нас экономическая политика реагирует на внешние факторы, и потому чиновники вынуждены корректировать свои же прогнозы постоянно.

- И что, ни разу не попадали в точку при планировании бюджета?

- За последние пять лет отклонения по доходам от плана (в ту или другую сторону) составляли в среднем 28% (в США - 0,4%). При такой «вилке» можно сказать, что бюджета вообще не существует и все сводится к схеме «как получится, так и получится». Причем нам же мало, как любой нормальной стране, годового бюджета - мы норовим принять сразу трехлетний. Только на 2016 год одобрили однолетний бюджет, хотя такой подход по-прежнему скорее исключение из правила, чем норма.

ПОД КОНТРОЛЕМ ПРАВИТЕЛЬСТВА

- Что же движет правительством, когда оно берется что-то планировать на три года вперед?

- В этом проявляются патологическое желание власти контролировать все и даже больше, а также отказ признавать очевидный факт: нельзя себе представить, каким будет состояние российской экономики не то что в ближайшие два года, а в ближайшие шесть месяцев.

- Но китайцы вообще занимаются пятилетним планированием, а их экономика растет.

- Большая часть китайских планов формулируется в натуральных показателях: построим столько-то тысяч километров дорог, введем в строй столько сотен тысяч квадратных метров жилья... У нас все выражается в деньгах: освоим 300 млрд рублей на строительство космодрома, и редко кто проверит, построен он или нет. Даже в «Стратегии-2020» говорилось об увеличении доходов населения до определенной величины в рублях, но не уточнялось, сколько этот рубль будет стоить к 2020 году.

Если у нас страна с экономикой, зависящей от нефти, то наш бюджет должен допускать отклонения, скажем, в 5%. То есть если мы недобираем по доходам 5%, то снижаем расходы на столько же либо берем их из резерва или привлекаем извне. Если доходы увеличились на 5%, расписываем их по отраслям или отдаем в резерв. Нельзя ни себе, ни президенту, ни населению ничего обещать, потому что страна давно находится в зависимой ситуации, а в мировой, как и в российской, экономике могут произойти вещи, о которых сегодня никто даже не догадывается.

ЕСЛИ ОПУСТЕЮТ ФОНДЫ…

- Замминистра финансов Алексей Лавров считает, что Резервный фонд России будет полностью израсходован в 2017 году. Другие источники, близкие к Минфину, утверждают, что фонд исчерпается уже в этом, а третьи - что в первой половине 2017-го... Главное, что все эксперты уверены: фонд опустеет совсем скоро и придется начать тратить Фонд национального благосостояния. Что вы думаете об этом?

- Нет сомнений в том, что Резервный фонд закончится, но, полагаю, он спокойно доживет до конца следующего года, а Фонд нацблагосостояния при нынешних темпах падения экономики даст возможность протянуть еще до конца 2019-го.

Радует, что правительство все же старается делать выводы из происходящего, например, дефицит в последние месяцы в процентном отношении к ВВП меньше, чем в начале года. Хотя это и происходит за счет сокращения финансирования отдельных программ, стоит рассматривать этот факт, как положительный.

Кроме того, не стоит забывать, что экономика подвижна и реагирует на любые события и новости. Если будет объявлено, что в Резервном фонде ноль, экономика тут же среагирует: упадет доверие к рублю, доллар начнут гнать вверх.

Этот процесс Центробанк и правительство уже не смогут остановить, но, как бы дико это ни звучало, он станет спасением - чем больше будет стоить доллар, тем больше будет наполняемость бюджета: ведь половина доходов (от экспортной пошлины на нефть и газ) номинирована в долларах, и чем он дороже, тем больше рублей поступает в казну. Правительство сбалансирует бюджет, сократив расходы на 15% и доведя курс доллара до 85-90 рублей, но при нынешней затухающей инфляции население сможет это пережить.

А ДЕНЬГИ РАЗДАЙТЕ ЛЮДЯМ

- Давайте обсудим предложения Столыпинского клуба, план которого по восстановлению роста экономики, как говорят, власть может взять за основу в этот кризис. На выполнение плана требуется около 2 трлн рублей, и, если начать его реализацию в IV квартале 2016 года, положительный эффект будет виден уже во второй половине 2017-го. 2 триллиона - почти весь Резервный фонд. Стоит ли пускать такие деньги на реализацию идей клуба?

- Я не за то, чтобы никому не давать денег ради подавления инфляции и тем самым окончательного убийства экономики, и считаю правильным предложение Столыпинского клуба бросить деньги в экономику в условиях кризиса. Так делалось в Америке, Европе, Японии - везде, где складывались непростые ситуации. Но в отличие от Столыпинского клуба я считаю, что деньги нужно давать не предприятиям, чтобы те что-то могли производить, а потребителям, потому что каждый россиянин является «отечественным потребителем», а «отечественными производителями» выступают далеко не все.

- Но ведь считается, что каждый рубль, вложенный в промышленный комплекс, дает пять рублей отдачи. Разве произведенный подъем не поможет экономике?

- Хоть убейте, я не видел никаких данных, подтверждающих правило про отдачу каждого вложенного рубля. Какой от него будет эффект, когда людям просто не на что будет покупать то, что будет производиться?

От того, что будет сделано больше на 200 штук танков «Армата», лучше станет жить лишь тысяче работникам этого предприятия, но эта тысяча своим потреблением не изменит ситуацию в экономике, и прирост ВВП будет равен всего лишь совокупной стоимости танков.

Поэтому я считаю, что два триллиона нужно дать населению. Проиндексируйте нормально пенсии, увеличьте минимальные зарплаты, прекратите «оптимизировать» образование и здравоохранение.

Пусть Центральный банк выкупит пакет облигаций Минфина, а тот направит полученные средства на финансирование потребления - это нормальная практика: в 2009 году в США Федеральная резервная система выкупила целиком один из траншей министерства финансов, и эта эмиссия помогла экономике в кризис. Усильте программу покупки жилья, автомобилей, товаров длительного пользования...

В конце концов, создайте систему талонов на питание, но не раздавайте их, чтобы не порождать спекулянтов, а раз в месяц распределяйте через собес малоимущим, которые, купив талоны номиналом 10 тысяч, заплатят за них, например, половину. Люди пойдут в магазины, купят товары, причем, скорее всего, российские, и это потащит экономику вверх.

Если дать много денег Уралвагонзаводу, Автовазу, Алмаз-Антею, фонду развития сельского хозяйства и прочим фондам, как предлагает Столыпинский клуб, половину денег украдут, часть уйдет на финансирование сотрудников фондов, часть будет потрачена на что-то, что не даст экономике ничего.

- Что вас еще удивляет в наших реформах и наших ответах на кризис?

- Хотя на тему, как выбраться из кризиса, существуют сотни стратегий, Россия все время изобретает велосипед и хочет идти своим путем.

Когда в 2008 году начался мировой кризис, в Великобритании и еще в 15 странах с начала 2009-го были запущены программы по выкупу старых автомашин при условии, что человек покупает новую. Мы ввели эту программу в конце 2010-го, чем сильно помогли нашему автопрому. Сейчас мы начинаем оптимизировать бюджет и эту программу режем первой. Зачем? Это же мера работает во всем мире и сработала в России!

(Продолжение следует)

Елена Хакимова

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 7 октября 2016 > № 1928937 Владислав Иноземцев


Сирия. Ближний Восток > Армия, полиция > snob.ru, 3 октября 2016 > № 1917337 Владислав Иноземцев

Как победить Исламское государство

Владислав Иноземцев

На прошлой неделе исполнился год с того момента, как российские летчики нанесли в Сирии первые удары по позициям террористов из «Исламского государства»* (хотя многие данные говорят о том, что основная борьба все это время велась против умеренной сирийской оппозиции). О необходимости «уничтожения» этого «государства» говорят сегодня все мировые лидеры, однако успехи в борьбе с ним остаются довольно скромными. За время, прошедшее с начала российской операции, террористы в Европе и странах Ближнего Востока лишь активизировались, число беженцев возросло, безопасности в регионе больше не стало, а военные преступления превратились в привычный инструмент борьбы, применяемый обеими сторонами. Наконец, нельзя не заметить, что пресловутая коалиция России и Запада, ради создания которой во многом и была начата война, так и не сложилась, а разногласия между ее сторонами сегодня заметнее, чем когда-либо прежде.

Никакого консенсуса относительно дальнейших шагов в борьбе с террористами нет и в помине, а численность сторонников «Исламского государства» как на Ближнем Востоке, так и за пределами зоны его возникновения не уменьшается, составляя, по минимальным оценкам, 130 тысяч человек практически во всех странах Ближнего Востока и Северной Африки (и еще столько же могут быть мобилизованы, если войска противников вторгнутся глубже на территории, захваченные инсургентами). Стоит также отметить, что правительственные сирийские войска серьезно деморализованы, и не следует полагать, что у режима Асада есть перспективы.

Учитывая опыт борьбы ведущих государств с сетевыми национально-освободительными/террористическими движениями, легко прийти к выводу, что ни одна из таких операций не заканчивалась победой. Начиная с войны во Вьетнаме, которую вели США, и в Афганистане, которую вел СССР, местные бойцы побеждали любые регулярные армии. Неудача коалиционных миссий в Афганистане и Ираке показывает то же самое: внешние силы в конечном счете не могут обеспечить безопасность за пределами немногочисленных контролируемых ими районов и не могут даже организовать местные вооруженные силы на эффективную защиту всей территории того или иного государства. В то же время сегодня совершенно очевидно, что победа над «Исламским государством» в той или иной форме возможна только в случае, если будет сокрушен главный его оплот в северном Ираке и в восточной Сирии, без чего любые действия против исламистов в Европе, Северной Африке и иных регионах останутся паллиативными.

Что необходимо для подавления исламистского очага в сердце Ближнего Востока? Несомненно, прочная антитеррористическая коалиция западных стран и местных правительств, а также, вероятно, и других заинтересованных участников, включая Россию. Значительные материальные средства, выделяемые на борьбу с исламистами — судя по всему, не меньшие, чем потребовались США и их союзникам во время активной фазы войны в Ираке, а тогда затраты исчислялись $200–280 млн в день на протяжении нескольких лет, и их так и не хватило для окончательной победы. Готовность развитых стран продолжать операцию даже несмотря на практически неизбежные террористические атаки против их собственной территории и/или их граждан за границей. Но что важнее всего — необходима крупнейшая за последние десятилетия сухопутная операция, в которой потребуется задействовать десятки тысяч человек (группировка США в Ираке, напомню, достигала в некоторые моменты 175 тысяч человек, а все силы коалиции — 300 тысяч).

Возможно ли обеспечить столь масштабные скоординированные усилия? Лично я сильно сомневаюсь в этом. Широкую коалицию сегодня уже не построить; изоляционистские настроения в Америке будут нарастать; в Европе идея новой большой войны на Ближнем Востоке заведомо окажется непопулярной. Российская операция в Сирии, несмотря на всю ее риторику, была и остается попыткой спасти Асада, а не уничтожить террористические сети, и этот подход вряд ли изменится.

Есть ли альтернативы? На мой взгляд, они существуют, но, чтобы относиться к ним серьезно, нужно полностью пересмотреть ныне доминирующий подход к территориальной организации Ближнего Востока.

Сегодня все крупные державы, так или иначе вовлеченные в конфликт или стремящиеся способствовать его разрешению, исходят из сомнительного тезиса о необходимости сохранения и защиты суверенитета и территориальной целостности местных государств. Между тем все страны региона имеют относительно недолгую историю, в среднем 80–90 лет в нынешних границах, и при этом большинство из них возникло как результат деколонизации, отколовшись от Османской империи и затем получив независимость после британского или французского мандатов. Границы менялись и позже (вспомним хотя бы Объединенную Арабскую Республику в составе Египта, Сирии и большей части Палестины, существовавшую в 1958–1961 годах. Поэтому я бы изначально не исходил из того, что масштабное вмешательство внешних сил в региональную политику может оставить границы неизменными, не ограничивая государственный суверенитет и не перекраивая его пределы. Если сделать подобное допущение, возникает и возможность для следующего шага.

Сто лет тому назад Ближний Восток переживал не менее сложный период своей истории, чем сейчас. В те годы основной движущей силой перемен был не воинствующий ислам, а национальное/этническое пробуждение, выливавшееся в борьбу против Османской империи. И именно на него сделали ставку самые опытные геополитики того времени — британцы. Умевшие использовать индийские армии для войн в Африке, блестяще игравшие на всех противоречиях глобальной периферии, они поддержали Хуссейна ибн-Али аль-Хашими, эмира Мекки, начавшего в 1916 году восстание против турецкого владычества под лозунгами панарабизма, признав его «королем Аравии и арабских стран». При незначительной финансовой поддержке и координации действий с основной армией генерала Алленби, обеспечивавшихся британцами через небезызвестного полковника Лоуренса, нерегулярные арабские батальоны очистили от турецких сил весь Аравийский полуостров и заняли Акабу и эт-Тафилу. Итогом стало провозглашение нескольких арабских королевств, позднее объединившихся в Саудовскую Аравию. Потомки Хуссейна стали королями Ирака и Иордании.

К чему я сделал эту отсылку к истории? На мой взгляд, в условиях национального возрождения и при доминировании желания избавиться от диктата внешних игроков борьба с исламистскими движениями на Ближнем Востоке невозможна. Для того чтобы обнаружить силу, готовую принести на алтарь победы огромные жертвы и стать основным фактором наземной операции, нужно, как и сто лет назад, забыть о существовавших легитимностях и найти нового значимого участника конфликта. Участника, которому может быть обещан самый заветный приз: не только территории, ныне удерживаемые «Исламским государством», но и легитимная государственность. Уже на этом этапе становится понятно, кто может стать новым козырем в ближневосточном пасьянсе. Это, разумеется, курды.

Курды представляют сегодня один из самых многочисленных народов, не имеющих собственной государственности (по большинству оценок, их численность составляет до 30 млн человек, а ареал проживания — около 200 тысяч кв. км на территории Ирака, Турции, Сирии и Ирана). Курды являются одним из самых опасных противников «Исламского государства», которым удалось очистить от него ряд районов северного Ирака и вытеснить исламистов из северной Сирии. Создание независимого Курдского государства на не контролируемых центральными правительствами территориях как Ирака, так и Сирии — разумеется, в случае победы над «Исламским государством» и установления на этих землях демократического светского режима — стало бы таким предложением, на которое курды не смогли бы не среагировать, тем более что «Исламское государство» угрожает прежде всего их собственной безопасности и во многом ставит под вопрос их выживание как отдельного народа.

Иначе говоря, решение многих проблем могло бы быть найдено, если бы западная коалиция предложила курдам сделку: она способна предоставить им достаточное количество оружия и амуниции для борьбы с исламистами; поддержать действия курдских вооруженных соединений с воздуха; направить в район боевых действий необходимое количество военных советников; обеспечить вооруженные силы нового союзника системой связи и полным доступом к разведывательным данным о действиях противника — при этом было бы заявлено о признании государственности Курдистана в границах ныне контролируемых «Исламским государством» территорий Ирака и Сирии, без пересмотра границ Ирана и Турции. Пять постоянных членов Совета Безопасности ООН могли бы выступить гарантами сделки. На период военных действий Курдистан получил бы временное правительство. Власти Ирака и Сирии одобрили бы план окончательного размежевания границ Курдистана под международным контролем после завершения операции по уничтожению боевиков «Исламского государства».

Подобный шаг — и, я думаю, только он — мог бы радикально переломить ход войны с исламистами (не путать с «войной с террором», так как речь идет скорее о попытке создания de facto независимого теократического государства, для которого террор является методом борьбы, а не целью существования). Турция и Иран скорее выиграют от такого шага, так как после обретения государственности наиболее радикальные сторонники курдской независимости могли бы просто переехать в новую страну и способствовать процветанию своего народа, а не подрывать государственность соседей (тем более что наличие партнера в переговорах всегда облегчает диалог с меньшинствами). Не менее важной была бы сделка для Европы: осознав возможность самоопределения, курды по всему миру (только в Германии их живет до 800 тысяч) стали бы союзниками властей в борьбе с исламистами; кроме того, значительная диаспора могла бы стать источником инвестиций в будущее курдское государство, сформировав его правящие элиты и корпус квалифицированных управленцев.

Я, разумеется, не претендую на то, чтобы предложить единственно возможный вариант действий, но мне кажется, что ныне существующие инструменты не принесут успеха. Проблема, появившаяся в последние годы в регионе, состоит в вакууме государственности — и ныне существующие режимы не способны и не будут способны его заполнить. Внешние же игроки могут предложить лишь временное решение проблемы, так как эпоха колониализма осталась в прошлом и не вернется вновь. Ну а границы… Видимо, в какой-то момент — как много раз в истории — придется признать, что они представляют собой не более чем тонкие линии в пустынях и горах далеко еще не нашедшего своих окончательных форм региона.

* Запрещенная на территории России организация.

Сирия. Ближний Восток > Армия, полиция > snob.ru, 3 октября 2016 > № 1917337 Владислав Иноземцев


Россия > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 28 сентября 2016 > № 1912878 Владислав Иноземцев

Большой маленький рынок. Как Запад преодолел зависимость от нефтяных цен

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Живя в России, трудно не поверить в рассказы о том, что нефть находится в центре мировых геополитических игр, а Россия, как крупнейший ее производитель, выступает их важнейшим участником.

Действительно, нефть — наиболее активно торгующийся биржевой товар в мире, ее потребление в 2015 году оценивается в $1,86 трлн, причем 64,5% этого объема пересекает национальные границы. Нефть выступает основным источником дохода почти для каждого десятого жителя Земли — от нее критически зависят условия жизни граждан Нигерии, Анголы, Венесуэлы, Ирака, Ирана и ряда других государств, более 90% экспорта которых приходится на углеводороды. Несмотря на то что многие специалисты обещают наступление эры возобновляемых источников энергии (и таковая действительно имеет шансы стать реальностью), нефть до сих пор занимает почти 33% в глобальном энергетическом балансе. Но означает ли это, что ее роль остается и останется прежней?

Ряд экспертов связывают грядущие проблемы нефтедобывающих стран с тем, что глобальное потребление нефти сократится, товар этот станет излишним и цены на него рухнут. Такое утверждение, однако, кажется мне слишком прямолинейным и сомнительным — по крайней мере, катастрофические (для петрогосударств) ценовые минимумы 1989 и 1998 годов наблюдались на фоне растущего мирового потребления нефти (соответственно на 2,0% и 1,0%, что оставалось в пределах многолетней средней). Альтернативные источники энергии остаются довольно дорогими, и вряд ли их быстрое развитие возможно при падении цен ниже $50 за баррель. Проблема, на мой взгляд, состоит в другом — в том, что колебания на рынке нефти, оказывая не менее значимое, чем прежде, влияние на экономику ее производителей, уже практически не волнуют страны-потребители и, таким образом, радикально снижают шансы петрогосударств влиять на глобальные процессы.

Между 1973 и 1982 годами западный мир столкнулся с энергетическим кризисом — фактически единственным в своей истории. Резкий рост котировок нефти (с $2,48 за баррель в 1972 году до $35,9 в 1981-м в текущих ценах) привел к нарастанию инфляционных процессов (CPI в США в 1979 году достигла 13,3%), стремительному росту процентных ставок и обвалу инвестиций. Несмотря на то что с начала 1980-х ведущие экономики стали приспосабливаться к новой реальности, а затем и цены на нефть начали снижаться, удар нельзя было не признать очень чувствительным. Это был звездный час нефтяного и прочих сырьевых картелей, когда развивающимся странам показалось, что совсем немногое отделяет их от исторического реванша и установления нового мирового экономического порядка. Причина же такого положения крылась в одном довольно простом и очевидном факте.

Экономики большинства развитых стран в середине 1970-х относились к энергии и топливу как к ресурсу, предлагающемуся в избытке. В 1974 году все использовавшиеся в ФРГ автомобили потребляли столько же бензина и дизеля, сколько и все ездившие по дорогам объединенной Германии 40 лет спустя, хотя их стало почти втрое больше. В 1976-м двигатели самых больших американских легковых автомобилей по мощности превосходили двигатели легких бомбардировщиков времен Второй мировой войны. Все это и многое подобное приводило к тому, что общее потребление нефти в США (18,4 млн баррелей в сутки в 1979 году) оценивалось в текущих ценах в $213 млрд, или 8,3% ВВП Соединенных Штатов. В Европе показатели составляли 6,4–7,6%, но все равно не стоит сомневаться, что еще одного, например двукратного, роста цен ни одна западная экономика не выдержала бы без того, чтобы уйти в серьезный кризис, который мог затянуться не на один год.

За прошедшие 40 лет ситуация изменилась радикально. Если повторить тот же расчет и оценить в текущих ценах потребление нефти в США в прошлом году (даже не касаясь вопроса о том, какова в нем доля импорта), совокупный «чек» составит $370 млрд, или 2,1% американского ВВП. Иначе говоря, доля нефти в валовом продукте сократилась не на какие-то проценты, а в четыре раза — и ровно во столько же раз, рискну я предположить, снизилось и влияние петрогосударств, что бы они сами ни говорили о «возвращении истории», «вставании с колен» и неизбежном росте своей роли в глобальной политике. В отличие от 1970-х годов, рост цен на бензин в США с $0,96 за галлон в феврале 1999 года до $4,11 за галлон в июле 2008-го не привел к сокращению его потребления. Экономика стала слишком большой и диверсифицированной, чтобы замечать, сколько долларов надо отдать Чавесам и Путиным за импортируемые нефть и газ.

Рынок, который казался лидерам нефтедобывающих стран третьего мира гигантским, не утратил своего абсолютного масштаба — он скорее стал видеться экономикам-лидерам куда менее значимым. Именно поэтому сейчас не западные страны ссорятся друг с другом из-за того, как и где будут закупаться энергоресурсы (а именно это происходило тогда, когда европейцы решились увеличить закупки газа у СССР против воли США — вспомним знаменитую сделку «газ — трубы»), а производители борются друг с другом и с международными регуляторами за право поставить дополнительные объемы нефти и газа на наиболее привлекательные рынки.

В 2000-е годы, особенно в первой половине десятилетия, когда отечественные прогнозисты не могли поверить в новый тренд цен на сырье, были популярны рассуждения о том, выше какого уровня цен на нефть — $40, $70, $100 или $120 за баррель — мировую экономику ждет крах. Видимо, напрочь забыв об этих упражнениях ведущих российских исследователей, президент Владимир Путин в октябре 2014 года удивил мир утверждением о том, что такой результат станет неизбежен при падении цен ниже $80. Однако сейчас ясно, что ни сверхвысокие цены 2008-го и 2011–2013 годов, ни провалы начала 2016 года никого, кроме профессиональных трейдеров в развитых странах да работников министерств финансов в петростолицах, не волнуют.

Западному миру сегодня не нужно «полностью преодолевать» зависимость от нефти — она давно уже полностью преодолена. Ни сегодня, ни в будущем цены на энергоносители не способны спровоцировать кризиса; никогда больше эмбарго и иные искусственные ограничения не смогут дезорганизовать ведущие экономики мира. Именно поэтому новые картели нефте- и газодобытчиков сейчас нежизнеспособны: они не могут и не смогут выставлять ультиматумы противоположной стороне. Напротив, позволяя ценам колебаться под влиянием чисто спекулятивных факторов, западные державы «разрешают» петрогосударствам время от времени «накапливать жирок», а их руководителям — ощущать себя хозяевами жизни, рассуждающими о становлении многополярного мира.

Собственно говоря, в этом нет ничего нового. Ровно то же самое мы видели в 1980-х годах, когда за десятилетием высоких цен на сырье последовало их снижение — и в то же время, запустив инфляцию в развитых странах и повышение там процентных ставок, развивающиеся сами подписали себе финансовый приговор, поскольку оказались не в состоянии обслуживать собственные займы. Сегодня экспортеры нефти запредельно завысили свои обязательства уже не перед иностранными кредиторами, а перед собственными подданными — что также грозит в будущем большими проблемами (пример тому Венесуэла, но будут и другие).

Эксперты, как и генералы, готовящиеся к прошлой войне, часто полагают, что мировая динамика зависит от неких «мегатрендов», от появления новых великих секторов экономической деятельности, от возникновения каких-то источников чуть ли не неограниченного богатства. Но, как говорил знаменитый Фрэнсис Бэкон, оставшийся в памяти людей как выдающийся философ, «я не совершил ничего великого, но лишь счел незначительным то, что считалось великим».

Именно так и посчитали пионеры современной экономики: они не произвели на рынках великого переворота, но сделали так, что нечто, казавшееся великим, вдруг стало не слишком существенным.

Россия > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 28 сентября 2016 > № 1912878 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 сентября 2016 > № 1906744 Владислав Иноземцев

Жизнь после выборов

Владислав Иноземцев

Выборы 18 сентября закончились ровно так, как и следовало предположить. С одной стороны, бóльшая часть избирателей правильно поняла, что власть не собирается допустить перемен, и попросту воздержалась от похода на избирательные участки, ведь масштабы давления и неравенство сил не предполагали иного. С другой стороны, те, кто пришел, в общем и целом выразили согласие с мнением о том, что в стране все не так уж и плохо и требовать перемен сейчас не время. Как бы оппозиционеры ни убеждали нас в том, что народ готов консолидироваться в своем протесте, а им самим немного не хватило для успеха, верить в это, к сожалению, нет никаких оснований.

Результаты выборов нуждаются в стратегическом и тактическом осмыслении, однако уже сегодня можно, на мой взгляд, сделать ряд выводов.

Во-первых, уже в который раз мы видим, что, хотя российская политика и является исключительно персонализированной, реально в ней присутствует только одна персона. Действующий правитель является абсолютно доминирующей фигурой, на фоне которой любой иной политик заведомо выглядит пигмеем, недостойным внимания. Оппозиция не хочет понимать этого и потому радуется, что в этот раз у нее появились списки во главе с Явлинским или Касьяновым (и жалко, что не Навальным), при этом «лидеры» даже не могут представить себя не во главе списка. Выборы 18 сентября показали, что лидерская политика, ведущаяся «снизу», не может противостоять той же политике, навязывающейся «сверху». Сколько бы раз еще ни был выдвинут список ЛДПР во главе с Жириновским на парламентских выборах и сколько бы раз ни поучаствовал «подающий надежды» Явлинский в президентских, ничего не изменится. Персоналистская политика на уровне «верхов» — это в российских условиях эффективная практика управления; персоналистская политика на уровне «низов» — не более чем клоунада. Чем талантливее клоуны, тем грустнее выглядит это зрелище.

Во-вторых, пришла пора понять, что значительная часть населения может быть мобилизована не словами и лозунгами, а изменением базовых условий собственного существования. Для того чтобы таковое было осознано, необходимы радикальное снижение уровня жизни (то есть падение реальных доходов не менее чем на 25–40%) и серьезное ограничение гражданских свобод (прежде всего, отмена свободы выезда из страны, жесткое цензурирование прессы и интернета, существенное затруднение предпринимательской деятельности и т. д.). Так как в ближайшие годы ничего подобного не предвидится, у оппозиции не появится «зацепок», которые могли бы «развернуть» общественное мнение и подорвать электоральную основу режима. Иначе говоря, не только «лидерский» принцип построения оппозиции, но и сама ее повестка дня нуждаются в радикальном и достаточно быстром пересмотре, с тем чтобы в стране сформировались новые политические движения и силы, способные начать реальную игру на выборах 2021 года и попытаться определить значимые тренды в отечественной политике 2020-х годов.

Сказанное выше предполагает простой и понятный вывод: участие в президентских выборах 2018 года (например, для Явлинского) и даже в потешных учениях, предполагающих возможность такого участия (в том виде, например, в каком ими ныне пытается заниматься Ходорковский), бессмысленно. Прошедшие в воскресенье выборы показали потенциальные результаты как Миши-два-процента, так и Гриши-три-процента. Я не могу придумать повода уважающим себя рационально мыслящим людям быть задействованными в предстоящем через полтора года балагане. Размышления же о том, что Путин к этому времени задумается о преемнике и не будет выдвигать свою кандидатуру, я бы отнес к категории неудачных шуток (стоит заметить, что жеманных рассказов корреспонденту агентства «Блумберг» о том, что он еще не решил, будет ли участвовать в выборах, попросту не содержится в английской версии интервью.

В качестве альтернативы я предложил бы создать партию, которая могла впервые за последние десятилетия объединиться не вокруг вождя, а вокруг ряда базовых идей, которые срезонируют в сознании значительного числа избирателей и которые в совокупности создают четкий идеологический конструкт.

Такими идеями могли бы стать: в экономике — максимальное снижение налогов и регулятивных функций государства при соответствующем сокращении ассигнований на оборону, «борьбу с терроризмом» и обеспечение нужд бюрократии. Иначе говоря, населению нужно предложить механизмы, при задействовании которых оно будет меньше отдавать государству и меньше надеяться на его покровительство — просто потому, что поборы становятся все больше, а надежд на честное выполнение бюрократическим классом своих обязательств все меньше. Иначе говоря, в экономике нужно предлагать превращение России в самый большой в мире офшор — и проводить такую линию очень четко, без всяких исключений и оговорок относительного того, что оборона нам очень важна, а военно-промышленный комплекс есть залог нашего технического прогресса. Слуги государства никогда не будут голосовать за изменение режима, и потому нужно мобилизовывать тех, кто ему изначально не симпатизирует, а не пытаться «перевоспитать» убежденных «государственников».

В политической сфере нужно забыть про «демократию» и перенести акцент на «европейскость». Вероятный выход из ЕС Великобритании открывает совершенно новые возможности для соседей Европейского союза: можно попытаться разработать те же условия участия, которые есть у Швейцарии, Норвегии и в будущем могут оказаться у Соединенного Королевства. Страна признаёт европейское acquis communautaire, приводит свои законы в соответствие с ним и выплачивает ЕС несколько миллиардов евро в год за доступ к внутреннему рынку Союза, не имея при этом права на участие в принятии решений в Европарламенте и Евросовете. Такой шаг приведет к распространению на Россию правового поля ЕС, станет огромным стимулятором инвестиций из-за рубежа и послужит интеграции России в общеевропейскую экономику и повышению уровня жизни населения. «Суверенитет», о котором пекутся нынешние правители, следует прямо объявить менее значимым фактором, чем уровень жизни и качество государственного управления, которые без своего рода внешнего протектората улучшиться в России (причем не только в России, но и во всех постсоветских странах — посмотрите на Украину и сравните со государствами Балтии) не смогут.

В сфере культурной и интеллектуальной важнейшим требованием, которое легко соберет поддержку четверти или пятой части общества, следует сделать деклерикализацию российского общества, резкое сокращение роли церкви в жизни страны, полный запрет на публичное участие служителей культа в государственных мероприятиях, а государственных деятелей и политиков — в религиозных обрядах (что относится к любым конфессиям). Я не говорю о том, что религия ни в каком виде не должна преподаваться в государственных учебных заведениях или считаться научной дисциплиной. Уже сейчас поддерживаемая государством поповщина становится одним из важных факторов социального раздражения, а через 5–10 лет продолжения политики отупления общества она будет вызывать еще большее. При этом ни одна из всех принимавших участие в последних выборах партий не выдвигала лозунга деклерикализации нашего общества.

Тактически необходимо пересмотреть всю идеологию политического соперничества в России. Персоналистской партии власти нужно противопоставить максимально децентрализованную политическую силу, которая могла бы мобилизовать «низовые» движения и пробудить инициативы масс. С этой целью можно предложить, чтобы, с одной стороны, руководство партии было бы исключительно коллективным (например, состояло из восьми-десяти человек) и, с другой стороны, эти лидеры взяли бы на себя обещание не выдвигать свои кандидатуры на выборах любых уровней. Иначе говоря, они формировали бы идеологию партии, становились бы maitres d'esprit в изголодавшейся по новым концептам стране и создавали бы столь недостающий России образ будущего, в то время как в политической борьбе участвовали бы те, кто разделяет такую идеологию и готов посвятить свои силы непосредственному политическому процессу, рассчитывая на власть и известность, о которых мечтает каждый политик.

Для того чтобы к власти через пять или десять лет пришли думающие люди, стране необходима серьезная интеллектуальная элита, объединенная не столько смотрением в рот очередному Навальному, сколько общим и относительно адекватным мировоззрением. Этого не добиться просвещением, о котором говорят многие общественные деятели; эту задачу не решить выдвижением новых харизматических фигур в политике. Она может быть реализована именно на уровне создания влиятельных интеллектуально-политических течений, в русле которых будут действовать практические политики. Потому что все, что происходит в России почти двадцать лет, с 1996 года, — не более чем забалтывание реальной повестки дня и замена ее дискуссией по сугубо частным вопросам, ведущейся самовлюбленными «харизматиками», которые, как показали в том числе и недавние выборы, действительно очень далеки не только от народа, но и от понимания стоящих перед страной вызовов.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 сентября 2016 > № 1906744 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 16 сентября 2016 > № 1897627 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: «Экономику сдают силовикам»

На вопросы корреспондента «Мира Новостей» ответил известный экономист, доктор экономических наук, директор Центра исследований постиндустриального общества Владислав Иноземцев.

- Владислав Николаевич, как изменится ситуация в экономике после выборов 18 сентября 2016 года в Государственную думу?

- Никак не изменится. В существующей системе власти парламент играет скорее декоративную роль и принимает законы, идея которых возникла в Кремле или в Белом доме. Поэтому Государственная дума и ее состав никак не повлияют на хозяйственную политику, тем более что никаких неожиданностей не предвидится и состав Думы останется прежним - те же четыре партийные фракции, то же абсолютное большинство у «Единой России». Бюджет (правда, на один год, а не на три, но трехлетние бюджеты у нас никогда и не выполнялись, корректируясь в среднем по доходам на 28%, а по расходам - на 12%) Дума утвердит, практически не читая, так как поджимают сроки.

- Каковы ваши прогнозы на 2017 год в сфере экономической политики?

- Я бы сказал, что не на 2017-й, а существенно дальше она останется прежней. Еще год или полтора назад многие эксперты говорили о том, что падение цен на нефть, международные санкции и паника среди инвесторов «поставят российскую экономику на колени». Однако ничего такого не произошло. Жизненный уровень снижается, но серьезных протестов не зафиксировано. Стабилизировался курс. В приемлемых границах находится инфляция. В такой ситуации президент практически наверняка сочтет любое изменение курса опасным (или невозможным).

Реформы «по Кудрину» угрожают всевластию силовиков и «ручному управлению». Реформы «по Глазьеву» вполне могут запустить инфляцию и вызвать серьезное недовольство в массах.

Поэтому экономическую дискуссию о программе президента к выборам 2018 года я считаю чистой клоунадой. Путин пойдет на выборы, выиграет их, и ничего в сфере экономики в стране не изменится. Ведь главный его лозунг - «стабильность». Именно она важнее и роста, и благосостояния.

- Насколько справедливы прогнозы экспертов по поводу падения курса рубля по отношению к доллару? И до какого уровня он упадет?

- Я убежден, что рубль будет слабеть. Фундаментальная причина в том, что при нынешних ценах на нефть экономический спад продолжится (и, может быть, даже ускорится в 2017 году). А это значит, что доверие к национальной валюте будет снижаться. Кроме того, - и это куда важнее - федеральный бюджет дефицитен, налоги повышать сложно, а так называемые нефтегазовые доходы (в основном экспортные пошлины на нефть и газ) устанавливаются в долларах.

Если нефть не дорожает, то тот же эффект для бюджета может обеспечить падение рубля: за меньшее количество долларов бюджет получает больше рублей и выполняет свои обязательства.

Наконец, снижение рубля благоприятствует импортозамещению. Так что власти незаинтересованы в его укреплении. Я считаю реалистичным прогноз в 71-72 рубля за доллар на конец 2016 года и 80-85 рублей на конец 2017-го.

- О том, что сейчас проедается Стабфонд, не говорит только ленивый. Какие шаги государство делает не так? Какие вы посоветовали бы сделать?

- В отношении Стабфонда государство делает «все так». Он предназначался для финансирования бюджетного дефицита в сложные времена, он на это и используется. Было бы ошибкой тратить Фонд национального благосостояния на текущие проблемы, ведь он предназначался для поддержания стабильности Пенсионного фонда, но пока его и не тратят (скорее всего, это вопрос будущего года).

В чем государство ошибается, так это, по-моему, в том, что оно излишне потворствует силовикам, а сейчас, по сути, сдает им всю экономику. Около 10% ВВП тратится сейчас на армию, полицию и чиновников, то есть в значительной мере впустую (мы видели недавно, как живут полицейские полковники). При этом растут налоги, мы остаемся чемпионами по проверкам и ревизиям.

Я бы попытался снизить налоги (пока еще есть деньги в Резервном фонде), минимизировать препоны для малого бизнеса и предпринимателей-индивидуалов, отодвинуть силовиков от экономической сферы. Путин сам в начале своего правления снизил подоходный налог - и его стали собирать куда больше. Так и сейчас: нужно не доить бизнес в кризис, а дать ему возможность подняться. Потому что люди в погонах, как ни крути, ничего не производят.

Андрей Князев

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 16 сентября 2016 > № 1897627 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 16 сентября 2016 > № 1896066 Владислав Иноземцев

Околоноля. Откуда взялись отрицательные ставки и пойдут ли они глубже?

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Современная глобальная экономика функционирует по правилам, которые меняются так быстро, как они никогда не менялись в предшествующие десятилетия. В 1970-е годы экономисты удивлялись банальному, как сейчас кажется, феномену стагфляции — росту цен, происходящему в условиях хозяйственного спада; в 2010-х очередной новацией становится уже экономический рост на фоне отрицательных процентных ставок.

Сам по себе феномен отрицательной ставки процента выглядит противоестественно с точки зрения любой из описывающих движение ссудного капитала теорий. В рамках теорий А. Смита и К. Маркса кредит рассматривался как средство предоставления предпринимателю одного из факторов производства, и процент выступал формой вознаграждения собственников такого фактора наряду с прибылью и рентой. В концепции Е. Бем-Баверка и его последователей процент возникал из разницы в полезности благ настоящих и благ будущих, выступая своего рода «ценой ожидания». Согласно Дж. М. Кейнсу, процент — это монетарный феномен, который формируется стихийно, в ходе сопоставления спроса на деньги и их предложения. Однако, как бы ни трактовался процент, он не мог быть отрицательным. В первом случае деньги оставались фактором производства, во втором нельзя было предположить, что все в обществе становятся аскетами, отказывающимися от наличных благ в пользу гипотетических, третий исключал отрицательный спрос на деньги. Ни одно из этих допущений не является реалистичным и сегодня.

Впервые отрицательный процент был зафиксирован в Японии в 1991 году, когда дефляция вкупе с минимальной инвестиционной активностью привела к тому, что банки уже не могли прибыльно размещать деньги и, по сути, начали в такой форме взыскивать с клиентов комиссию за обслуживание счетов. Однако то было исключение, а сегодня оно превращается в правило: уже центробанки начинают взимать плату за то, что коммерческие банки держат средства у них на корсчетах.

По состоянию на 1 июля 2016 года это практиковали Европейский центральный банк (–0,2% годовых), Шведский государственный банк (–0,25%), Банк Швейцарии и Банк Дании (по –0,75%), а также Банк Японии (0,1% комиссии). С конца 2014 года отрицательную доходность начали приносить и бонды ряда национальных правительств — Германии, Швейцарии, Нидерландов, Австрии, Дании; к середине текущего года общая сумма гособлигаций с отрицательной доходностью составила в зоне евро Є2,6 трлн, причем в нее попали даже обязательства Италии, Испании и Португалии — стран, которым еще совсем недавно прочили дефолт (в Германии отрицательную доходность имели 76% всех Bunds на общую сумму Є781 млрд). Всего в мире отрицательную доходность имеют гособлигации общей стоимостью $11,7 трлн (то есть около трети всех гособлигаций), и их объем вырос на 12% менее чем за два месяца. Лидером остается Япония, на которую приходится более двух третей ($7,9 трлн) таких обязательств.

Естественно, возникает вопрос: какова причина данной ситуации и сколько может продолжаться такая вакханалия?

Первая часть вопроса имеет довольно простой ответ. Отрицательная ставка — это средство понуждения хозяйствующих субъектов к инвестированию. Столкнувшись с тем, что сбережение не приносит дохода, собственники денег должны начать покупать акции, недвижимость, вкладывать средства в расширение производства. «Отъем денег» у финансистов — такой же ultima ratio центральных банкиров, каким у королей, как известно, служили пушки. Почему этот метод работает сейчас, но не мог работать раньше, также понятно: на протяжении столетий любой, кто столкнулся бы с таким грабежом, мог просто положить деньги в сейф и расплачиваться наличными, но сейчас такая практика проблематична даже для частных лиц, а для производственных и финансовых компаний она и вовсе исключена. У корпоративных клиентов нет альтернативы банковским счетам и переводам — и если банк намерен брать, скажем, 0,4% годовых за лежащие на счетах средства, чтобы самому заплатить ЕЦБ 0,2% годовых и получить небольшую прибыль, то остается только уходить в менее убыточные гособлигации: почему бы, например, не купить трехлетние испанские бумаги с гуманной доходностью –0,09%?

Может показаться, что такая — хотя и странная — ситуация не выглядит катастрофической: новая система заставляет инвестировать тех, кто не очень хочет; открывает доступ к кредиту для стартапов; разруливает проблему с чуть ли не безнадежными государственными долгами (ведь если не только уже обращающиеся, но и вновь выпускаемые бонды будут иметь отрицательную доходность, дефициты бюджетов перестанут кого-либо волновать). Однако не приходится сомневаться, что новый тренд столкнется с препятствиями — и тут мы подходим ко второй части вопроса.

Несомненно появятся посредники — достаточно вспомнить возникновение рынка «евродолларов», обусловленное потребностями Советского Союза и вызвавшее размывание монополии американских банков на долларовые депозиты. В нашем случае наверняка найдутся банки за пределами стран зоны евро или иены, которые предложат клиентам гарантированное размещение средств под 0%, — как появятся и рейтинговые агентства, которые присвоят таким фондам самые высокие оценки надежности. Сегодня не составит проблем так захеджировать риски, чтобы такое размещение действительно оказалось надежным, а выпустить некий депозитный сертификат, депонируемый в банках и принимаемый в расчетах, станет лишь делом времени — во всяком случае наивно предполагать, что негативные ставки могут и дальше идти вниз.

Сегодня банки применяют отрицательный процент только к корпоративным клиентам, но никто еще не попытался распространить его на физических лиц — ведь у тех есть простой ответ: забрать свои деньги. Сберегательные и пенсионные счета в любой развитой стране вряд ли могут быть подвергнуты подобной «стрижке» — для банков это обернется слишком большими проблемами. Конечно, финансисты найдут способы поживиться и тут: повышением комиссий за снятие наличных, платой за трансакции по платежным картам и т. д., но все же определенным препятствием поведение частных клиентов не сможет не стать. Это также формирует понимание того, что отрицательные ставки в любом случае будут скорее колебаться на нынешних уровнях, чем уйдут вниз.

Можно предположить и еще один вариант, а именно, что отрицательные номинальные ставки все равно окажутся реально положительными (что может произойти в случае, если дефляция будет еще более быстрой). Конечно, отрицательные ставки поражают воображение, но финансисты наверняка найдут способы сделать данное явление временным. Или хотя бы свести ставки к, скажем так, «околонолю». Да и разве кто-то сомневался, что автор одноименной книги почти что провидец?

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 16 сентября 2016 > № 1896066 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 сентября 2016 > № 1899754 Владислав Иноземцев

Путь к экономическому спасению

Владислав Иноземцев

Проходят месяц за месяцем и квартал за кварталом, но нашей экономике так и не удается оттолкнуться от пресловутого «дна». Инфляция упорно не хочет укладываться в целевые значения; рост государственных инвестиций далеко не всегда обеспечивает реализацию заявленных проектов; розничный товарооборот сокращается. Эксперты предлагают разные пути «запуска» экономического роста, борясь при этом не столько за реалистичность программ развития, сколько за благосклонное внимание президента. И, что удивительно, никто не обращает внимания на фактор, который, казалось бы, давно уже должен оказаться в центре общественного внимания.

Чем сильна Европа? Качеством жизни и историей, влекущими туда туристов на время, а состоятельных людей — навсегда. Чем берет Америка? Средоточием мозгов и инновационной экономикой, «потворствующей» созданию новых товаров и услуг. Что есть у России? Если верить словам ее лидеров, то самое важное в стране и народе — наша несравненная духовность, придающая всем нам моральную чистоту и не всегда осознаваемую особость. Но в той же Европе ее история давно капитализирована в ценах старинных замков и квартир на тихих улицах уютных городков, не говоря уже о средствах, оставляемых там каждый год почти 60 миллионами туристов. В Америке ее инновационность воплощается в интеллектуальной собственности, оцениваемой в сотни миллиардов, если не триллионы долларов. И только российская духовность не включена в «хозяйственный оборот».

На мой взгляд, пришло время исправить эту ошибку. Прежде всего следует пересмотреть оценки ВВП. В стране сияют на солнце купола более чем 36 тысяч православных храмов и почти 800 монастырей (позволю себе ограничиться пока ведущей конфессией, ведь говорил же в 2002 году нынешний патриарх: «…Мы должны вообще забыть расхожий термин: многоконфессиональная страна: Россия — это православная страна с национальными и религиозными меньшинствами (курсив мой. — В. И.)». Если предположить, что «добавленная стоимость», создаваемая на одной службе, составляет мизерные 100–120 тыс. руб., получим, что за год неучтенный валовый продукт достигает 3,5 трлн руб., что составляет более 4% общероссийского показателя (правда, такая оценка может быть несколько занижена, так как она ставит производство духовных ценностей строкой ниже сельского хозяйства [4,7% ВВП], а «приоритет духовного над материальным» и «сохранение и приумножение традиционных российских духовно-нравственных ценностей [как] стратегическая цель обеспечения национальной безопасности» закреплены в Стратегии национальной безопасности России (ст. 78 и 76), в которой о фермерах ничего не сказано). Таким образом, простой учет данного сектора увеличит ВВП страны на 4%, что может нивелировать спад 2015 и 2016 годов. Если (но это вопрос дискуссионный) «подключить» к процессу и представителей других конфессий, то статистика вообще не должна бы показывать кризисные явления, по недосмотру нашей отчетности отмечавшиеся в стране в последние годы.

Но это только самое очевидное обстоятельство. Куда важнее может оказаться вклад духовности в выполнение отдельных проектов, которые не воплощаются у нас в жизнь исключительно в силу бездушного подхода к их реализации. То, что российская политическая элита постепенно приходит к осознанию данного обстоятельства, иллюстрируется недавним молебном, совершенным в помещениях строящегося стадиона «Зенит», в котором приняли участие митрополит Петербуржский и Ладожский Варсонофий, около 20 священников и 30 их помощников, а также все светское руководство города на Неве. Участники таинства, как отмечает «Фонтанка.ру», обошли все помещения стадиона, площадь которого превышает 280 тыс. кв. м, и освятили Державную икону Божией Матери, которая впоследствии будет храниться в одном из помещений объекта. Если стадион теперь чудесным образом будет достроен в срок, экономический эффект священнодействия составит не менее 3–5 млрд руб. — и, на мой взгляд, должен быть немедленно реплицирован на всех сложных инвестиционных стройках в разных регионах России. Прежде всего следует организовать встречный крестный ход по местам проложения прóклятой, судя по всему, автомобильной трассы Москва — Петербург, да и регионы несомненно выйдут со своими предложениями. Если не бросать работу на самотек, можно достаточно легко довести долю инвестиций в ВВП с нынешних 17,9% до искомых 25%, недавно обещанных В. Путиным.

Существенные недоработки очевидны и в осуществляемой на государственном уровне политике импортозамещения. РПЦ двусмысленно уклоняется от решительных действий в данной области. Лишь изредка можно увидеть на бутылках с минеральной водой пометки о том, что таковая освящена кем-то из священнослужителей. Я убежден, что реальный толчок нашей промышленности могла бы дать тотальная маркировка импортных товаров бирками с информацией о том, до какой степени морального разложения дошли в странах-производителях и какие негативные последствия в нескольких поколениях может нести подлинно духовным россиянам потребление подобной продукции.

Для подъема отечественного автопрома непереоценимые последствия могло бы иметь предание персональной анафеме всех граждан, приобретающих автомашины, либо ввозимые в Россию из-за рубежа, либо производимые со степенью локализации менее 70% (замечу, что, с одной стороны, все данные о собственниках таких транспортных средств в полном объеме имеются в органах, осуществляющих их регистрацию, и, с другой стороны, применение подобных протекционистских мер не запрещено соглашениями, заключенными в рамках ВТО). Данную тему можно было бы продолжить, но не будем утомлять читателя.

Не меньше возможностей духовные скрепы открывают и в деле регулирования финансовой сферы. Известно, что Центральный банк для борьбы с инфляцией активно берет денежные средства банков в депозиты, ограничивая давление денежной массы на рынок. Министерство финансов готовится к наращиванию внутреннего долга для покрытия не снижающегося пока дефицита федерального бюджета. В такой ситуации удивляет отсутствие массового предложения качественных индульгенций — частных и корпоративных, обычных и привилегированных. Если бы данные ценные бумаги обеспечивали не только отпущение прошлых грехов (что свойственно было ранее отсталым католическим финансистам), но отпускали бы и будущие, в пределах некоторого периода (можно выпустить 1-, 3- и 5-летние бумаги разных серий), спрос на них составил бы не менее 2–2,5 трлн руб. в год, что, во-первых, способствовало бы снижению текущей инфляции на 1,5–2,5 процентных пункта и введению ее в целевой коридор Банка России, и, во-вторых, практически покрыло бы дефицит Пенсионного фонда и поставило бы точку в крайне раздражающей граждан дискуссии о «неминуемом» повышении пенсионного возраста. Если бы трансферт этих средств со счетов Патриархии в ПФР осуществлялся, минуя федеральный бюджет, серьезные для страны проблемы были бы решены в полном соответствии с намерениями президента не повышать налоги ни до, ни после 2018 года.

Список предложений можно продолжить — но, я думаю, читатели без труда добавят дополнительные полезные для страны и народа инициативы, лежащие в данном тренде. Моя задача состояла лишь в постановке чрезвычайно важной проблемы — в пересмотре отношения к российской духовности и ее проявлениям как к чему-то «внеэкономическому», а иногда даже затратному и препятствующему хозяйственному росту. Сегодня, когда кризис нравственный и идейный угрожает нашей стране даже больше, чем экономические неурядицы, как никогда необходимо творческое осмысление возможностей, открываемых перед Россией этой чертой ее великого народа. Руководству страны, ее интеллектуальным лидерам, церковным иерархам и простым мирянам следует задуматься над тем, как превратить наши важнейшие нематериальные активы в нечто более осязаемое, что сможет подтолкнуть наше развитие и заставить весь мир — в котором, замечу, сегодня нематериальные активы играют невиданную ранее экономическую роль — осознавать и учитывать все богатство ресурсов современной России и все ее неограниченные возможности.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 сентября 2016 > № 1899754 Владислав Иноземцев


Узбекистан > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 августа 2016 > № 1877920 Владислав Иноземцев

Начало сложных времен

Владислав Иноземцев

Смерть — это такое событие, о котором невозможно сказать, что оно случилось вовремя. Однако что-то произошедшее так не ко времени, как кончина президента Узбекистана, трудно даже представить. Вполне вероятно, что похороны многолетнего главы бывшей советской республики пройдут в дни, когда созданному им государству исполнится четверть века — и следующие двадцать пять лет его существования практически наверняка окажутся даже более сложными, чем минувшие.

Я не буду спекулировать на тему преемника — сейчас об этом говорят все эксперты; не буду гадать о том, окажутся ли новые власти страны более пророссийскими, или проамериканскими, или прокитайскими; очевидно лишь, что с уходом Ислама Каримова бывшая советская Средняя Азия вступает в период, когда практически ничто не выглядит прочным и устойчивым.

Узбекистан, несмотря на его внешнеполитические «непоследовательности», за годы независимости сумел (как и его северный сосед, Казахстан) стать в экономическом и политическом отношении в полной мере «многовекторным» государством. Его экспорт ориентирован на Россию менее чем на 20%, и почти такие же доли приходятся на Турцию и Китай; импорт из России в целом также соответствует импорту как из Южной Кореи, так и из Китая. В страну приходили и приходят как европейские (MAN, ТеliaSonera), так и корейские (Daewoo) и китайские (Hayer) компании; быстро развивается промышленность, а темпы роста даже в последние годы достигали 6–9%. За время, прошедшее с распада СССР, в республике существенно выросла добыча полезных ископаемых; страна находится в первой десятке мировых производителей золота, урана, хлопка, природного газа. Однако эти экономические успехи обеспечивались прежде всего крайне низкими доходами населения и сопровождались колоссальным ростом неравенства.

Экономические успехи делали эффективным любое промышленное производство с иностранным участием — и неудивительно, что доля промышленности в ВВП за 20 лет выросла с 14 до 26%, а доля сельского хозяйства сократилась более чем вдвое. По сути Узбекистан мог бы стать новым «азиатским тигром», однако этому помешало сразу несколько факторов. Во-первых, власти все же не уделяли достаточного внимания промышленному развитию, которое не могло спасти страну от нарастающей безработицы (сейчас, по неофициальным данным, она превышает 20%); как следствие, многие узбеки устремились за границу, прежде всего в Россию, что создало совершенно иную модель роста. Во-вторых, авторитарный стиль управления рождал волюнтаризм, распространявшийся и на экономику. Как следствие, инвестиционный климат становился все менее благоприятным, а ведение бизнеса считалось иностранными предпринимателями исключительно рискованным. В-третьих, Узбекистан не претендовал и не претендует на статус глобализированной промышленной страны: индустриальный экспорт (пример — те же «УзDaewoo») ориентирован практически исключительно на рынки России и стран СНГ. Поэтому бедность стала в стране хронической (средняя зарплата составляет не более $150) и порождает массу проблем.

Низкие доходы населения и неравенство обусловлены несколькими факторами и делают Узбекистан уязвимым как в экономическом, так и в политическом отношении. Прежде всего следует отметить клановость и семейственность, практически полностью закрывшие нормальные «кадровые лифты». Кроме того, следует учесть, что за четверть века большая часть русских и «русскоязычных» была выдавлена из страны, а распределение значимых должностей давно проводится лишь среди этнических узбеков (что, в свою очередь, вызывает недовольство таджиков, составляющих более трети населения). Разрыв в благосостоянии между жителями городов и сельским населением продолжает расти — и все это на фоне жиреющей бюрократии, которая живет в подчеркнуто закрытых сообществах. Подобное неравенство — так же как и устойчивая бедность — усиливают ощущение бесперспективности жизни у сотен тысяч людей, что становится благодатной почвой для распространения экстремистских идеологий и деятельности сторонников радикальных исламских течений.

Уход Каримова, который на протяжении многих лет удерживал страну с применением крайне жестких методов в отношении не только оппозиции, но и любых нелояльных к нему людей, может иметь крайне серьезные последствия. Кто бы ни стал его преемником, он столкнется с длинным списком экономико-социальных вызовов.

Прежде всего, в стране практически наверняка затормозится экономический рост, так как и иностранные инвесторы, и узбекские олигархи будут остерегаться инвестировать в условиях политической неопределенности (а в масштабах бывшего СССР это первый случай, когда диктатор уходит при отсутствии четко обозначенного преемника). Вряд ли удастся избежать передела собственности между кланами, что также усилит экономическую дезорганизацию. Наконец не нужно сбрасывать со счетов и тот факт, что за последние два года из-за кризиса в России в Узбекистан вернулись до 600 тысяч гастарбайтеров, а трансферт финансовых средств из России на родину сократился с $5,64 млн в 2014 году до $3,06 в 2015 году и имеет шанс снижаться и далее. В отличие от соседней Туркмении, где основой национальной экономики является газовая отрасль, узбекская экономика более диверсифицирована, а следовательно, в ней присутствует и большее число групп влияния, у каждой из которых свои интересы и свои представления о перспективах страны и ее будущем лидере. Дадут знать о себе и региональные различия — противоречия между бедными и относительно успешными районами никто не отменял, а Ферганская долина остается самым взрывоопасным местом.

При этом узбекские силовики представляют собой далеко не только средство подавления политической оппозиции: это огромная масса людей, практически легально «кормящихся» за счет поборов с предпринимателей и населения, поставленных в очень жесткие условия. Соответственно, любое заметное снижение жизненного уровня, не сопровождающееся сокращением собираемой дани (а последнее вряд ли произойдет: чем больше неопределенность, тем разнузданнее коррупция), способно вызвать массовые протесты населения, причем не из-за пресловутого отсутствия демократии, а по чисто экономическим причинам.

Для того чтобы в стране не произошло социального взрыва на фоне экономического кризиса и роста исламского экстремизма, Узбекистану необходимы реформы — совершенно не обязательно демократические, но направленные на сокращение бюрократического и силового произвола и на достижение определенной корреляции между ростом экономики и уровнем жизни. В какой-то мере можно сказать, что стране следует перейти от нынешней северокорейской модели к южнокорейской, пусть и такой, которая в этой стране существовала в годы военной диктатуры. Иного пути у новых властей Ташкента практически не остается: попытка и дальше «давить» народ, выжимая последнее на обеспечение процветания «начальников» различного уровня, неизбежно приведет к бунту, в котором объединятся бедняки (в том числе и вернувшиеся из России), представители этнических меньшинств и исламисты. Этот бунт, в отличие, например, от произошедшего в Андижане в 2005 году, будет намного более масштабным, так как практически наверняка окажется поддержан представителями тех кланов, лидеров которых «ототрут» от власти в уже начавшейся в столице борьбе. Попытка «либерализовать» десятилетиями строившееся авторитарное общество заведомо обречена на провал и может привести лишь к стремительной исламизации страны, обладающей самыми большими в Центральной Азии населением и армией. Следует также заметить, что переходный период в Узбекистане будет очень показательным еще и потому, что достигнутая страной экономическая и политическая «многовекторность» должна будет пройти проверку на прочность: интересы России, Китая и Турции — стран, которые сегодня объявляют друг друга чуть ли не ближайшими союзниками, — в Среднеазиатском регионе отнюдь не выглядят тождественными.

Стоит ли надеяться, что узбекское руководство сумеет ответить на этот вызов? Я думаю, что вероятность успешного и мирного перехода от эпохи первого президента в дальнейшей истории страны как в Узбекистане, так и в соседних государствах крайне невелика. Для того чтобы она реализовалась, нужны сразу несколько условий: во-первых, консенсус среди элиты относительно того, что окончательные «разборки» по вопросу о «престолонаследии» стоит на время отложить; во-вторых, демонстрация на первых же этапах «нового времени» определенной экономической либерализации ради убеждения населения в том, что намного лучше начать больше зарабатывать, чем выходить на баррикады; в-третьих, последовательный отказ от розыгрыша любых националистических «карт», способных взорвать общество, и наконец, в-четвертых, поддержание прежней внешней политики без изменения курса в пользу одного из многочисленных «друзей», что может вызвать болезненную реакцию остальных. Хотя все эти условия выглядят очевидными, в чрезвычайной ситуации реализовать их будет, на мой взгляд, достаточно тяжело. И даже если новый лидер будет объявлен в ближайшие дни, совершенно не очевидно, что транзит можно считать успешно закончившимся.

Конечно, хотелось бы пожелать Узбекистану мира и процветания — и не только потому, что его народ вполне их заслуживает, но и потому, что серьезная дестабилизация этой страны способна стать началом сложных времен для всей Центральной Азии, привести к масштабной радикализации региона, похоронить российские интеграционные проекты и заставить российские власти надолго забыть про внешнеполитические дилеммы «ориентации на Запад» или «поворота на Восток», приковав все их внимание к Югу.

Узбекистан > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 августа 2016 > № 1877920 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 29 августа 2016 > № 1877925 Владислав Иноземцев

Империя на обочине

Владислав Иноземцев

Отклик Эдуарда Лозанского на мою недавнюю статью не вызывает у меня ничего, кроме признательности. Сам по себе наш спор разрешится уже очень скоро, после объявления итогов выборов в США; но, что важнее, мой тезис о том, что «сегодняшний выбор Запада — это выбор между жестким отношением к России, которое в конечном итоге приведет ее к новому 1991 году, и потворствованием формирующемуся авторитарному режиму, становящемуся все более опасным для соседей», не вызвал у г-на Лозанского поиска ответных аргументов, а лишь его «весьма покоробил». Причем потому, что «напомнил известный призыв Ленина к поражению царской России в Первой мировой войне, а все мы знаем, к чему он привел». Я благодарен Эдуарду за подсказку, потому что там, где кончаются аргументы и появляются оскорбленные чувства, всегда скрыто что-то достойное внимания.

Прежде чем перейти к существу вопроса, замечу: хотя мой визави обижается также и на то, что я называю его путинистом, в своем отношении к рассматриваемому тезису он полностью разделяет позицию нынешней отечественной политической элиты. Позицию, которая кажется мне крайне странной, ведь успешная эксплуатация большевиками этого лозунга (который, как принято, мой оппонент переврал — речь велась не о поражении России в Первой мировой войне, а о поражении собственного правительства в империалистической войне) привела к успеху Октябрьского переворота/революции и к утверждению советской власти, которую в России сейчас восхваляют на все лады. Я уж не говорю, что лозунг был выдвинут той успешной партией, чей боевой отряд — славная ВЧК и наследовавшие ей организации — воспитал большинство сегодняшних обитателей Кремля. Почему он столь противен тем, кто полагает «величайшей геополитической катастрофой ХХ века» крах Советского Союза, а не Российской империи, остается только гадать, так как разумной оценке продукты сознания создателей нооскопов и их хозяев вряд ли поддаются. Ведь, если быть последовательным защитником того, что «катастрофически рухнуло» 25 лет назад, можно за многое обижаться на Ленина — но не за то, что он эту страну создал.

Обратимся, однако, к более существенным моментам и задумаемся: актуален ли сегодня ленинский подход?

Прежде всего подчеркну то, чего не хочет видеть современная российская элита и ее симпатизанты в стране и за рубежом: большевистская пропаганда сто лет тому назад не была бы столь успешной, если бы содержала призыв, например, о принесении России и русского народа в жертву мировой революции; речь шла, повторю, о «поражении своего правительства» и о том, что в таком случае возникают идеальные предпосылки для «превращения империалистической войны в войну гражданскую». Ленин в той статье 1915 года писал: «Противники лозунга поражения про­сто боятся самих себя, не желая прямо взглянуть на очевиднейший факт не­разрывной связи между револю­ционной агитацией против правительства с содействием его поражению». По сути, констатировалось, что в стране с не слишком идеологизированным и просвещенным населением для формирования значимой оппозиции и ее прихода к власти даже не экономический, а политический провал господ­ст­вующего класса выступает важнейшим условием консолидации противосто­я­щих ему сил. Задачей революционеров было не уничтожение страны, а, гово­ря современным языком, смена режима, который не мог быть модернизиро­ван демократическими методами. Блестящий стратег, Ленин успешно решил эту задачу. Царский режим был свергнут, а империя — которая, по словам Владимира Путина, была «той же Россией, только называвшейся по-дру­гому» — восстановлена.

Рассмотрим с таких же позиций ситуацию, складывающуюся в России сто лет спустя. Что представляют собой действия нашего правительства на международной арене, как не империалистическую войну? От Приднестровья до Крыма, от Южной Осетии до «Новороссии» — под разными предлогами с разной степенью правового «прикрытия» — Россия вмешивается в дела государств, суверенитет которых она сама ранее признала, с целью их дестабилизации и по сути увеличения если и не собственной территории, то сферы влияния. Эта политика не может оправдываться расширением НАТО, о котором Эдуард Лозанский рассказывает как о важнейшей ошибке западных правительств, равно как и сравниваться с ним. Присоединявшиеся к альянсу государства не теряли своих территорий, а само НАТО не отторгало российских. Кто в мире сегодня выступает против расширения ОДКБ или ШОС? Никто. Вступать в них или нет — выбор потенциальных участников, как и вступление в НАТО или любой иной военный альянс. Проблема же Крыма или «Новороссии» совершенно в ином: в данном случае власть использует империалистические по своему характеру действия в качестве средства консолидации общества в условиях отсутствия видимых успехов в большинстве иных сфер общественной жизни.

В чем в такой ситуации нелогичность принятия ленинского лозунга — утверждения желательности поражения собственного правительства для утраты объединяющего шовинистов в его поддержке общего основания? Такое поражение, будучи видимым и даже очевидным, продемонстрировало бы, что у власти нет никаких значимых достижений, что она строит свою популярность на мифах, что выдвигаемые националистические и имперские лозунги нереализуемы и вредны. Ленин, на мой взгляд, был совершенно прав, утверждая, что «кто стоит за лозунг “ни побед, ни поражений”, тот сознате­льный или бессознательный шовинист, … но во всяком случае … сторонник те­перешних правительств, теперешних господствующих классов». Более того, сегодня лозунг желательности провала внешнеполитических авантюр собственного правительства куда более безобиден: в отличие от времен Первой мировой войны, на территории России нет вражеских армий; воссоединение соседних с нами стран не несет для нас потенциальной угрозы; поражение в новой «холодной войне», которую Москва все-таки развязала, как и поражение в ей предшествующей, не несет угрозы независимости России и судьбам ее народа; государство с крупнейшим в мире ядерным арсеналом не может быть оккупировано никакой внешней силой. Иначе говоря, поражение собственного правительства в 2010-х годах может быть только его собственным поражением, но не поражением страны.

На это обычно отвечают, что в современной России степень поддержки населением действующей власти настолько высока, что эта власть может полностью ассоциироваться со страной и народом. Я убежден, однако, что такое утверждение неверно в принципе: ни одно правительство ни в одной стране не может отождествлять себя со страной и народом: государства и нации — куда более масштабные исторические феномены, чем отдельные правители. Россия не закончится в случае смены нынешнего режима, как не закончилась она ни в 1613-м, ни в 1917-м, ни в 1991 году; как не закончилась Германия в 1945-м или Испания в 1975-м. Поддержка абсолютного большинства никогда не спасала государства от провала в случае, если она направлялась на обеспечение агрессивной и империалистской внешней политики. Напротив, именно неудача в обеспечении имперских целей может сегодня самым безболезненным для общества образом подорвать «легитимность» власти и запустить механизм ее отторжения народом. Иначе говоря, именно в такие моменты от интеллектуальной элиты требуется бросить решительный вызов политической верхушке и переосмыслить понятие патриотизма в таком ключе, чтобы оно относилось прежде всего к народу и обществу, а не к государству и власти.

В свое время выдающийся польский интеллектуал и демократ Адам Михник назвал одну из своих книг «Антисоветский русофил». В этом названии скрыт серьезный смысл: можно выступать против проявлений советскости, но быть другом российского народа. В такой же степени можно быть патриотом, желая поражения собственной власти, даже если она сознательно ввязывается в войну и/или политическое противостояние с другими странами лишь для того, чтобы обеспечить национальные единение и мобилизацию. Поэтому сегодня, на мой взгляд, невозможно называть себя противником путинского режима, но при этом восторгаться присоединением Крыма и расширением «русского мира». Занимая последнюю позицию, гражданин поддерживает режим в самом на сегодняшний день важном: в его абсолютизации государственной власти и государственного «интереса» над интересами отдельных граждан и народа в целом.

Поражение, особенно заслуженное, — чрезвычайно мобилизующее явление. Если посмотреть на историю всех успешно модернизировавшихся в последние десятилетия в экономическом и социальном отношении стран — Германии, Японии, Кореи, Тайваня, Китая, — толчком к ускоренному развитию там служило либо военное поражение, либо мощный экономический провал, который заставлял элиты менять свое отношение к традиционности и прогрессу. В истории России наблюдается практически то же самое: потребовались унизительные поражения под Азовом и Нарвой, чтобы были начаты реформы Петра I; разгром в Крымской войне — для завершения эпохи крепостного права; неудачи в той же Первой мировой — для революций и переворотов 1917 года. На мой взгляд, события 1990-х годов, хотя и были унизительными для значительной части россиян, воспринимались и воспринимаются не как заслуженное поражение, а скорее как случайная и досадная неудача (и власть поддерживает такую трактовку). Именно это обусловливает нежелание перемен и развития, демонстративный отказ от модернизации, попытки не создать, а скорее «придумать» новую реальность, в том числе и за счет внешнеполитических авантюр.

Если нынешние тренды сохранятся в ближайшие годы и десятилетия, они могут завести страну в беспрецедентный исторический тупик просто потому, что остальной мир развивается как никогда динамично, и, оставшись на обочине на какое-то время, мы рискуем больше никогда не вернуться на главную дорогу. Россия сегодня напоминает мне Германию, какой она была бы в 1950 году, если бы советские армии остановились на границах СССР, а союзники ограничились бы освобождением Франции. Или Ирак после первой войны в Заливе, но во главе с Саддамом Хусейном. Имперское наследие не преодолено, модернизация не начата, построение демократического правового общества снято с повестки дня. В этой ситуации без мощного потрясения возобновление развития невозможно (тут опять хочется вспомнить наших лидеров, которые радостно цитируют слова Петра Столыпина о «великих потрясениях и великой России», хотя сами прославляют великую советскую Россию, которая родилась как раз из потрясений начала ХХ века) — и потому лозунг поражения собственного правительства в его наиболее безумных внешнеполитических предприятиях актуален не менее, чем в ленинское время.

Даже если это весьма коробит г-на Лозанского.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 29 августа 2016 > № 1877925 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 22 августа 2016 > № 1870741 Владислав Иноземцев

Нелиберальная Россия

Владислав Иноземцев

Последние кадровые назначения в центре и на местах, полное эмоций письмо С. Глазьева А. Кудрину, волна нападок на премьера Д. Медведева и многие другие недавние события спровоцировали дискуссию о том, откажутся ли власти от формально исповедуемого ими экономического либерализма — свободного движения капиталов, рыночно формирующегося курса рубля и относительно ответственной бюджетной политики.

Данное обсуждение, однако, кажется мне совершенно бессмысленным, как и вопрос о том, кто сейчас находится в отечественной элите в большинстве — «либералы» или «силовики». Тому есть две причины.

Во-первых, и это нельзя не видеть, говоря о «либералах», в России, как это часто у нас происходит, не понимают (а скорее, умышленно извращают) содержание этого понятия. Уже больше 30 лет либералами в мире называют не столько адептов ничем не ограниченного рынка (они чаще всего именую себя либертарианцами), сколько сторонников социального государства в экономике, максимальной открытости в политике и равенства в общественной жизни. Содержание современного либерального подхода — в противовес консервативному и неоконсервативному — прекрасно изложено, например, в книге нобелевского лауреата П. Кругмана «Кредо либерала», и это показывает всю неадекватность обвинений отечественных экономистов-рыночников в «либерализме». В российской экономике сегодня нет практически ничего либерального: здесь доминирует тотальный монополизм; финансовые успехи компаний зависят в большей степени от меры их сотрудничества с властью, чем от чего-либо иного; социальное неравенство остается запредельно высоким, а интересы креативного класса вообще никак не представлены на политическом уровне (о других моментах — чуть ниже).

В российской экономике заметно причудливое сочетание государственного капитализма с финансовой открытостью, которая призвана обеспечить наиболее благоприятный режим его функционирования: приток дешевых инвестиций и заемного капитала извне и вывод прибылей в иные, более безопасные юрисдикции; льготные ставки подоходного налога даже для сверхвысоких доходов; относительно простой режим создания новых предприятий и достаточно условная борьба с различными схемами ухода от налогов. В данной системе основным принципом является не помощь индивидуальному предпринимательству и мелкому бизнесу, а потворствование крупным корпорациям. Если применять к нам американскую терминологию, то мы явно живем не в «либеральную эпоху» Great Society, а скорее, в Gilded Age, в которую крупному капиталу было позволено практически все.

Во-вторых, что намного более существенно, сформированная в стране система вообще не предполагает никакого деления на «либералов», «консерваторов» или «социалистов», на «демократов» и «государственников», на «силовиков» или сторонников мягкого «общественного договора». Все эти разговоры можно было вести до тех пор, пока в России существовали элементы народовластия и от общественного мнения хоть что-то зависело (как и от результатов выборов). Между тем вся история последних 15 лет — это история становления корпоративного государства фашистского типа (какое было построено в свое время в Италии или существовало в Германии почти все 1930-е годы). В такой системе основным качеством любого человека является статус «винтика», его функциональная пригодность к работе в единой структуре, управляющей обществом в соответствии с волей вождя. «Либерализм» в данном случае может быть — и довольно часто является — не более чем имиджем, за которым ничего не стоит.

Является ли, например, «либеральной» российская ФАС, которая позволяет беспрепятственно существовать 100-процентному монополисту на рынке алюминия в лице компании «Русал», «ограничивая» ее тем, что она не может реализовывать свою продукцию на внутреннем рынке более чем на 5% дороже, чем указывают текущие котировки алюминия на Лондонской бирже металлов, но при этом активно прессует Google за злоупотребления доминирующим положением на рынке приложений для смартфонов, работающих на системе Android? Разумеется, нет — эта служба отрабатывает заказ на то, чтобы «не трогать» отечественных олигархов и «прижимать к ногтю» компании из враждебной Кремлю части мира. Можно ли говорить о «либерализме» правительства, которое недавно отложило приватизацию компании «Башнефть», чтобы не продавать ее государственным структурам Татарстана или «Роснефти»? Вряд ли — просто правительство отдает себе отчет в том, что бюджет невозможно наполнить, перекладывая деньги из одного кармана в другой (наращивая потом дотации регионам или организовывая налоговые поблажки «Роснефти»). Стоит ли считать «либералом», например, И. Шувалова, который действует как типичный использующий свое служебное положение чиновник, зарабатывающий на связях с представителями крупных компаний, зависящих от распределения госзаказа, инсайде и других возможностях, открываемых занимаемой им должностью? Я не думаю, что одна лишь риторика в поддержку рыночных мер (большинство из которых не реализуются) может заслужить ему подобный комплимент. И так далее.

Дебаты А. Кудрина и С. Глазьева, показушные противостояния Д. Медведева и И. Сечина, сколько бы ни уделялось им внимания, не имеют ничего общего с борьбой «либералов» и «силовиков». Российская политическая верхушка сегодня является намного более сплоченной, чем когда бы то ни было. Она объединена деньгами, ради которых живут и действуют наши чиновники; страхом перед возможной дестабилизацией ситуации; и конечно, сознанием огромных нарушений законов и Конституции, формирующих мощную круговую поруку. Решения, которые принимаются сегодня и будут приниматься в ближайшие годы, определяются и будут определяться только одной идеологией — идеологией личного и корпоративного выживания нынешней элиты и ее вождя, а вовсе не либеральными, консервативными или социалистическими представлениями отдельных «политиков».

Либеральная система — в любой ее интерпретации — предполагает наличие конкуренции в экономике и в политике. Это обеспечивает ей если и не устойчивость, то последовательность и преемственность. Задачей либерализма в его современном понимании является формирование центристской и взвешенной позиции, вокруг которой способны консолидироваться мыслящие граждане. Популистская система предполагает массовую экзальтацию и минимальное осмысление происходящих процессов со стороны населения (идеально об этом: Умберто Эко, Ur-Fascism). Проблема, однако, состоит в том, что ценой функционирования подобной системы является ее невоспроизводимость в условиях отсутствия вождя. Ни один суперперсоналистский режим — даже тот, который не был уничтожен в войне, — не мог существовать без его создателя (можно вспомнить Испанию Ф. Франко, Пoртугалию А. Салазара, Парагвай А. Стресснера и массу других). Опыт 2008–2011 годов явственно показал невозможность сохранения системы в неизменном виде, даже притом что ее создатель лишь немного отпускает «вожжи», оставаясь активным политическим субъектом. И этот факт свидетельствует о том, что отечественная политическая система давно прошла «точку невозврата» и не может быть реформирована.

Все это, на мой взгляд, подталкивает к выводу о бессмысленности споров относительно «судеб либерализма» в России. Сегодня внутри сложившейся системы нет и не может быть либералов, а что будет через несколько десятилетий, покажет только время.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 22 августа 2016 > № 1870741 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 22 августа 2016 > № 1867295 Владислав Иноземцев

Благословенная пустота: в чем польза плохой исторической памяти

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Одним из основных лейтмотивов российского дискурса является возвращение — возвращение к духовным основам, к советскому опыту, к индустриальной экономике, к прежним геополитическим доктринам. Власть, похоже, упорно и последовательно хочет найти точку опоры, обнаружить какие-то преимущества в сегодняшнем положении страны, протянуть в пространстве и времени линии исторической преемственности.

Однако слишком многое говорит сейчас о том, что такая стратегия в нашем положении выглядит целиком и полностью контрпродуктивной. Мир меняется слишком быстро, чтобы его можно было трансформировать, опираясь на уроки истории и на принципы ушедших времен.

Взглянем на геополитику. В России она трактуется в основном в макиндеровском изложении: мы стремимся контролировать «срединные земли» в Центральной Азии, рассматриваем в качестве нашего главного преимущества огромные пространства страны, тщимся изобразить себя «соединителями» Европы и Азии. При этом, оказывается, мы не понимаем простой истины: в XXI веке экономики лучше всего соединяют не «солидные просторы» континентов, а «пустота» океанов. Это в XIX веке важнейшими промышленными регионами были упрятанные вглубь от береговой линии Рур и Силезия, Урал и район Великих Озер — сегодня около 70% глобального валового продукта создается на территориях, отстоящих от океанического побережья менее чем на 100 миль, а 77% мирового товарооборота обеспечивается морским транспортом. Экономика изменилась, и она никогда не станет такой, как прежде. Именно поэтому в США с середины ХХ века разобрали 2/3 всех построенных в стране железных дорог, мы же по-прежнему бредим Транссибом. Страны, которые сумели использовать к собственной выгоде свободу передвижения по «пустыне» Мирового океана и приблизили свои экономические центры к побережьям, переиграли тех, кто увлекся расширением и освоением своей континентальной территории.

Посмотрим на экономику. Где в последние 30–40 лет сформировались самые современные глобальные экономические центры? Сингапур и Дубай, Доха и Эр-Рияд — они появились там, где недавно были пустыни или небольшие деревни. Пудонг, новый район Шанхая, или Цяньхай рядом с Шэньчжэнем, где создается китайская «Кремниевая долина», — это тоже территории, до последнего времени остававшиеся очевидным greenfield’ом. Не привязанные к тем или иным сложившимся производственным и организационным цепочкам, они стали идеальным местом, где реформаторам удалось претворить свои планы в жизнь. Выбрав кусок безжизненных барханов и построив там самый крупный в мире пассажирский аэропорт, власти эмирата Дубай идеально использовали «пустоту» как конкурентное преимущество, за несколько лет превратив виртуальную реальность авиаперевозок между Европой и Азией в главный источник пополнения своего бюджета. В России же мы «модернизируем» аэропорты, выстроенные под потребности экономики советского типа, и, наращивая кольцевые дороги вокруг Москвы, консервируем зацикленность на освоенных пространствах и их дальнейшем использовании.

«Пустота» будущего — это лучшее место для эксперимента и развития, чем заполненное обломками исторических конструктов прошлое

Обратимся к технологиям. Сегодня нет более успешных компаний, чем те, что сделали ставку на освоение виртуального пространства, — вне зависимости от того, глобальны они или локализованы. Американская JDS Uniphase проложила в США оптические кабели, которые cпособны обслужить в пять раз больше интернет-трафика, чем сейчас генерируют все американские пользователи, — но обанкротилась из-за распространения беспроводных систем передачи данных. Социальные сети, облачные технологии и многое другое, что существует в виртуальном пространстве, обеспечивают своим создателям и акционерам вполне конкретные миллиарды долларов. Даже аутсайдеры технологического прогресса получают от него выгоду, создавая центры для хранения данных, занимаясь процессингом платежных систем или располагая на своей территории кол-центры глобальных корпораций. И только Россия пытается построить свою собственную систему платежных карт, сохранить данные своих компаний и граждан под своим контролем, ограничить использование новых возможностей интернета. Похоже, мы упорно стремимся к осязаемости в мире, где пустота становится лучшей средой для бизнеса, а виртуальность — важнейшим из конкурентных преимуществ.

Оценим стиль и образ жизни. Сегодня между богатыми и бедными странами существует масса различий, но одним из наиболее разительных выступает отношение к мегаполисам: если в бедных странах они каждый год притягивают к себе до 30 млн человек, то в богатых они теряют жителей, предпочитающих жить вдали от городских неудобств. Креативные экономики требуют творчества и допускают автономную занятость, тогда как хозяйственные системы, основанные на массовом производстве и/или управляющиеся централизованно, склонны к гипертрофированному сосредоточению ресурсов и людей. Именно поэтому в той же Америке сегодня дисперсия регионального подушевого ВВП составляет 2,15 раза, а в «единой» России — 16,8 раза. Но нам враги не указ — в России по-прежнему нет «освоения пустоты», нет центробежных тенденций; напротив, все большая часть населения и все большее количество ресурсов сосредотачиваются в Москве, а структуры власти и управления не только не принимают сетевого характера, но коснеют все больше.

Наконец, коснемся идеологии. Модернизация, как показывает опыт нескольких последних десятилетий, наиболее успешно проходит там, где у народов не остается в прошлом позитивного опыта, который можно рассматривать в качестве определенного идеала. В Корее и на Тайване после поражения в гражданских войнах, в Сингапуре после изгнания из Малайской Федерации, в странах Восточной Европы после падения просоветских диктатур — везде основным стремлением было создать новую страну, чтобы как можно дальше уйти от страшного прошлого. И в каждом случае модернизационный успех был следствием масштабного социального проектирования, не восстанавливавшего традиции, а уничтожавшего их. Мир XXI века — это, наверное, самая податливая среда, которая только существовала в истории цивилизации, и возможности социального инжиниринга сейчас велики как никогда. Соответственно, и в этом случае «пустота» будущего — это лучшее место для эксперимента и развития, чем заполненное обломками исторических конструктов прошлое. Самыми успешными народами в наше новое время обречены быть те, кто имеет самую плохую историческую память. И опять-таки в России власти стремятся к совершенно обратному…

Мы вступаем в мир, где наибольшей ценностью является свобода маневра, а наибольшим преимуществом — «благословенная пустота», понимаемая в геополитическом, экономическом, технологическом, культурном и идеологическом смыслах. Уничтожение любых рамок, максимальный уход от привычности и канона — единственный залог успеха развивающихся стран в XXI столетии. Конечно, есть и иной вариант, вариант приверженности традиции и patrimoine, сохранения существующего и максимальной его «капитализации». Этот путь тоже реален, но чтобы идти по нему, нужно, во-первых, иметь что капитализировать, а во-вторых, смириться с тем, что развитие будет медленным. Сохранять лидерство таким образом можно, но добиться его нельзя. Думаю, что окончательные выводы применительно к России читатель сделает сам.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 22 августа 2016 > № 1867295 Владислав Иноземцев


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 августа 2016 > № 1859839 Владислав Иноземцев

Выбор Америки. Патриотизм против беспринципности

Владислав Иноземцев

Избирательная кампания в Соединенных Штатах выходит на финишную прямую. Основные соперники определились, как определились их позиции и их методы агитации, и практически впервые со времен завершения холодной войны вопросы отношений с Россией стали часто обсуждаться обоими кандидатами.

Причина известна, и состоит она не только в обеспокоенности агрессивностью России и предпринятым ею перекраиванием границ в Европе, но также и в том, что практически впервые один из ведущих претендентов на пост главы «единственной в мире сверхдержавы» публично восхищается лидером другого государства, находя в современном иностранном политике чуть ли не пример для подражания (если я не ошибаюсь, никогда ранее человек, желавший оказаться в Белом доме, подобного себе не позволял). «Симпатии» Дональда Трампа к Владимиру Путину настолько гротескны, что в прессе начали появляться предположения, не является ли этот американский миллиардер… российским агентом.

Конечно, Трамп — не российский агент. Он действует в данном случае исходя из принятой им стратегии ведения кампании: с одной стороны, противоречить оппонентам во всем, в чем можно и нельзя (и тут все ясно: если демократам Путин видится опасным соперником, то для республиканцев он потенциальный союзник); с другой стороны, вызывающий и провоцирующий стиль поведения, несомненно, сближает обоих политиков (и Трамп, если он действительно хочет заставить избирателя поверить в то, что он готов на решительные меры, не может не выражать симпатий российскому лидеру, уже продемонстрировавшему свой «кураж»).

Дружить или не дружить с Путиным, восхищаться им или презирать его — дело личного выбора любого политика. Важнее другое: сторонники Трампа начинают предлагать американским избирателям, а также, пусть и неявно, и всему западному миру весьма специфический выбор. Не так давно его сформулировал бывший советский диссидент, а ныне убежденный путинист Эдвард Лозанский: полагая, что Трамп, при всех его недостатках, не допустит жесткого противостояния с Россией, эксперт советует американцам: «Голосуйте за Трампа, если вы выступаете за мир, или за Хиллари, если вы хотите войны».

Эта логика не нова: не раз и не два политики разных стран предпочитали договариваться со своими партнерами о разделе сфер влияния, разграничении своих интересов и воздержании от враждебных действий ради сохранения мира. В подавляющем большинстве случаев агрессивные лидеры рассматривали такие переговоры исключительно как демонстрацию слабости и как средство вынудить оппонента пойти на уступки. Всемирную конференцию по разоружению, открывшуюся в Гааге 2 июня 1907 года, отделяли от начала Первой мировой войны семь лет. Соглашение, достигнутое в Мюнхене 30 сентября 1938 года, после которого Чемберлен заявил, вернувшись в Лондон, что он «привез мир нашему поколению», состоялось всего за год до начала Второй мировой. Про позорный договор о ненападении между СССР и Германией от 23 августа 1939-го и раздел Польши я не говорю — этот «вечный мир» не уберег Советский Союз от вероломного вторжения. В общем, как только кто-то начинал рассуждать о мире или уступках, тут же находилась сторона, использовавшая это в своих интересах.

Соединенные Штаты, что бы о них ни говорили советские и постсоветские пропагандисты, бóльшую часть своей истории не были сторонниками военных действий за рубежом. Однако они не раз и не два ввязывались в войны, когда их правительство понимало, что оставаться пассивным наблюдателем нельзя. При этом следует заметить: всякий раз формулировки оказывались схожими. Обращаясь к Конгрессу с предложением объявить войну Германии, президент Вильсон 2 апреля 1917 года сказал: «Право ценнее мира (the right is more precious than peace)». Говоря о причинах участия США в войне на Корейском полуострове, президент Трумэн говорил 8 января 1951-го: «Более ценными, чем мир, являются свобода и справедливость — вещи, которые наполняют нашу жизнь смыслом и которые мы признаем более важными, чем наше собственное существование (more precious than peace are freedom and justice — the things that give meaning to our lives, and which we acknowledge to be greater than ourselves)». И даже сталкиваясь с возможностью глобального ядерного конфликта, госсекретарь Хейг повторил эту фразу в самой знаменитой «редакции»: «Есть вещи поважнее, чем мир (there are things more important than peace)», что во многом стало девизом президентства Рейгана, на протяжении восьми лет которого холодная война была практически выиграна западной цивилизацией, а СССР оказался на грани краха.

Сегодня Запад стоит перед сложным выбором, вовсе, однако, не сводящимся к тому, который описывает Лозанский (хотя в свое время, насколько мне известно, он был большим приверженцем Рейгана и по сей день именует себя консерватором рейгановского типа). Это выбор между минимизацией экономического ущерба, снижением международной напряженности, отказом от защиты «не слишком нужных» союзников и «расширительной» трактовкой международного права и суверенитета государств и последовательной позицией отстаивания прав подвергшегося агрессии, соблюдением принципа коллективной безопасности и совместного противостояния неправовым действиям. При этом такой выбор не предполагает дилеммы войны и мира — история свидетельствует о том, что с появлением у ведущих держав ядерного оружия прямой военный конфликт между ними невозможен. Даже в октябре 1962 года, когда логика «Карибского кризиса», казалось бы, не оставляла шансов на мирный исход, он тем не менее состоялся. Даже объявление «Звездных войн» в начале 1980-х годов не привело к тому, что СССР нанес превентивный ядерный удар до того, как Америка смогла защитить себя новым противоракетным щитом. Сегодня, после четверти века глобализации и четверти века упадка российской экономической мощи, речи о войне между Соединенными Штатами и Российской Федерацией не идет и идти не может. Поэтому сегодняшний выбор Запада — это выбор между жестким отношением к России, которое в конечном итоге приведет ее к новому 1991 году, и потворствованием формирующемуся авторитарному режиму, становящемуся все более опасным для соседей.

За прошедшие 30 лет в американской политике многое изменилось. Партия Рейгана выдвигает в президенты человека, который прямо говорит о готовности признать результат насильственного перекраивания границ в Европе и заявляет, что Америка не связана Североатлантическим договором, если речь идет о странах, которые не стóят того, чтобы защищать их от возможной агрессии. Партия Картера, напротив, выставляет человека, судя по всему, готового, конечно же, не к войне, но к жесткому отстаиванию тех подходов, которые на протяжении последних десятилетий были прерогативой республиканцев. Учитывая, что именно эти подходы и традиции больше отвечают американскому духу, чем призывы уступить «праву сильного» (что имплицитно означает, что Америка не стала «снова великой», а, напротив, опустилась в мировой «табели о рангах» на много уровней), можно не сомневаться, что, солидаризируясь с Россией, Трамп сам уничтожает свои президентские перспективы.

Россия не только вернулась в американскую политику — она с ее имиджем стала тем фактором, который вполне сможет разрушить президентские амбиции любого, кто провозгласит себя местным Putinversteher'oм. Какими бы оскорблениями ни осыпал Трамп Клинтон, вопросы о его странных связях с Россией будут множиться. Почему Дмитрий Рыболовлев купил у него дом ровно вдвое выше рыночной цены, после чего снес его, ни разу там даже не появившись? Какие еще финансовые операции связывают его с различными бизнесами околокремлевской элиты? Не из-за них ли он так благоволит к Путину и России? Все эти моменты не столь мелки, чтобы они не оказались в центре внимания прессы. Опять-таки, даже если российские спецслужбы и не стоят за теми хакерскими командами, которые взламывают сервера Демократической партии и переписку ее лидеров, американским избирателям будет активно внушаться обратное — и потому симпатии к России будут восприниматься как потворствование тем, кто вмешивается в национальный демократический процесс. А грань между беспринципностью и патриотизмом будет в глазах избирателей становиться все более отчетливой.

Америка — страна, которая была создана на основе принципов, а не интересов, руководствуется в политике идеалами, а не выгодой, и не делает свой выбор под давлением и в силу необходимости. Там действительно считают, что есть вещи поважнее, чем мир — особенно сейчас, когда никто не верит в возможность глобальной ядерной войны и не считает Россию чем-то иным, кроме сборища вороватых чиновников и не слишком благополучных граждан. Поэтому Клинтон относительно легко выиграет ноябрьские выборы, а Лозанскому следовало бы уже сегодня начинать вспоминать, чем он занимался в рейгановскую эпоху, ведь она имеет все шансы вернуться.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 августа 2016 > № 1859839 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 августа 2016 > № 1855961 Владислав Иноземцев

Как Медведев стал главным оппозиционером

Владислав Иноземцев

Появление на знаменитом (применительно к России — прежде всего своей бесполезностью) портале Change.org петиции об отставке премьер-министра Российской Федерации Дмитрия Медведева, обращенной к президенту Российской Федерации Владимиру Путину, достаточно примечательно. И даже не тем, на что все в первый момент обратили внимание: что бессмысленно обращаться за подобным решением к президенту; что говорить правду о положении в стране не столь уж неправильно; что некомпетентность у нас — не порок, а добродетель и т. д. Я могу согласиться с авторами петиции в том, что «рыба гниет с головы», но «голова» нашей системы вовсе не Медведев. А если человек «спал на открытии Олимпийских игр в Сочи», то, наверное, это было самым правильным, если он хотя бы отчасти понимал, в каких помещениях на тех Играх развернется борьба за медали. Однако все это шутки, а хотелось бы поговорить о вещах вполне серьезных.

Почти 250 тысяч не самых безразличных к судьбам страны россиян считают признаком наличия у них гражданской позиции прошение об отставке главы российского правительства. Я допускаю, что Дмитрий Анатольевич может у кого-то оставлять впечатление человека недалекого и не во всем компетентного, возможно даже, что эти его реальные (или иллюзорные) качества и стали основной причиной его появления в Кремле в 2008 году. В то же время я хочу обратить внимание уважаемой публики на несколько немаловажных обстоятельств.

1. В 2008-м президент Дмитрий Медведев пришел на главный пост в стране как человек с принципиально новой повесткой дня. Вместо рассказов о «вставании с колен» и «утверждении государственности» он прямо признал, что «энергетическая сверхдержава» на деле не в состоянии конкурировать в современном мире, и призвал к немедленной модернизации российской экономики. Да, этот термин в итоге оказался дискредитированным (так же как были до того дискредитированы в России понятия демократии или либерализма), но кто сейчас будет настаивать на том, что Дмитрий Анатольевич был неправ? Что принесло нам увлечение нефтью и газом? Ощущение всемогущества, вылившееся в нарушение европейских границ и в войну с ближайшим соседом. Да еще рухнувший рубль и обесценившиеся пенсии, как только выяснилось, что нефть не всегда будет такой дорогой, как хотелось.

Модернизация, о которой говорил тогда президент, была жизненно необходима стране. России нужна была — и сейчас нужна — новая индустриализация, ориентированность на передовые постиндустриальные страны и существенная демилитаризация экономики. Конечно, программы реформ у Медведева не было, так как на серьезные экономические и политические изменения его никто не уполномочивал (52,5 млн человек, проголосовавшие за него на выборах, ни тогда, ни сейчас в нашей стране никого не интересовали и не интересуют), но, повторю, призывая меняться, Дмитрий Анатольевич действовал намного более рационально и дальновидно, чем в то время могло показаться. Не кажется ли странным господам либералам сегодня откровенно поносить премьер-министра, как если бы у них был «в рукаве» кто-то более достойный? Почему сейчас модно молиться на Кудрина, более всего знаменитого тем, что он отнял половину денег у региональных бюджетов, передав их центру, и создал резервные фонды, продлевающие дни прогнившей системы? Какие еще есть достойные «сменщики»?

2. За годы пребывания у власти Медведев проявил себя последовательным сторонником сближения с Западом. Принятая при нем концепция внешней политики была первой в истории страны, в которой говорилось о том, что главной задачей внешней политики является содействие экономическому развитию Российской Федерации. В эти годы, проявив принципиальность в ответе на агрессию Грузии против Южной Осетии, президент сумел за короткий срок минимизировать потенциально негативные последствия для страны, вывести на новый уровень отношения с Европой и запустить «перезагрузку» с Соединенными Штатами. Уровень политической напряженности в отношениях России и внешнего мира оказался наименьшим в XXI столетии, а активность в сфере взаимных инвестиций, научных и технологических обменов — наивысшей. Наиболее социально активные группы населения увидели в России перспективы и надежды на будущее: несмотря на то что в 2009 году в стране бушевал кризис, из нее эмигрировали 36 тысяч человек, тогда как в 2015-м — 365 тысяч.

Несколько медведевских лет были во внешней политике временем правды. Демократии назывались демократиями, а диктатуры — диктатурами. Если бы народное восстание в Ливии случилось тремя годами позже, вероятнее всего, гробы с телами наших солдат приходили бы не только из Пальмиры и Алеппо, но еще и из Сирта или Мисраты — однако позиция президента привела к тому, что Россия не стала вмешиваться в не имевший к ней отношения конфликт, а Каддафи закончил свои дни так, как того и заслуживал международный преступник.

3. За время своего пребывания в Кремле Медведев существенно изменил политическое «поле» в России. Не будь его там, «дело Болотной» прошлось бы по первым протестантам, которые вышли на ту же площадь еще в декабре 2011-го. В России не появились бы десятки политических партий, не началось бы то брожение, которое в обществе никогда уже не будет полностью изжито, хотя власть очень старается (это при Медведеве мэром Ярославля был избран Урлашов, которого недавно отправили в колонию на 12 с половиной лет по ничем не подтвержденным обвинениям). Именно при Дмитрии Анатольевиче были декриминализированы десятки экономических «преступлений», существенно ослаблено давление на бизнес, предпринята попытка (!) перевода на рыночные рельсы всесильных госкорпораций, в советы директоров которых решено было запретить входить чиновникам. За четыре года мы не слышали ни об одной крупной попытке «передела» бизнесов, никто из крупных предпринимателей не оказывался за решеткой только потому, что в каком-то силовом ведомстве его бизнес приглянулся очередному начальнику. Это все уже забыто? Сейчас мы негодуем оттого, что пенсионерам в Крыму, который вообще-то не стоило и присоединять, не обеспечивают индексацию? Кроме этих копеек нам ничего не нужно?

Напомню еще один момент — как раз о том, «где деньги». За три срока своего пребывания в Кремле Путин, часто вспоминающий о том, сколь дорог нам Советский Союз, простил советских долгов на $131 млрд — приблизительно по $10 млрд за каждый год президентства. Почти переезжая в Белый дом в апреле 2008 года во время своего визита в уже упоминавшуюся Ливию он списал долг в $4,5 млрд, притом что Ливия экспортировала нефти на $135 млн в день, а валютные резервы этой страны достигали $60 млрд. За четыре года президенства Медведева подобные списания составили… менее $2 млрд. Это тоже, видимо, подтверждение некомпетентности Дмитрия Анатольевича? Список его разумных — в отличие от принимавшихся некоторыми иными российскими политиками — решений можно продолжить.

4. В заключение этой части позволю себе коснуться еще одного обстоятельства. О чем в последнее время активнее всего говорят наши оппозиционеры? Разумеется, о коррупции. О $100 млн, заработанных Шуваловым на кредите другу-олигарху и потраченных на личный самолет и квартиры в Лондоне и Москве. О г-не Ролдугине и прошедших через офшор скромного виолончелиста $2 млрд. О Якунине, руководителе дотируемой монополии, и его усадьбе со знаменитым шубохранилищем. О Чайке и его детях, ведущих бизнес с отъявленными уголовниками и членами их семей. О Ткачеве и его самых больших в Европе латифундиях, в основном сконцентрированных в крае, где он долгое время губернаторствовал. И о многих других. Никого из 250 тысяч подписантов не удивляет и не заставляет хотя бы о чем-то задуматься тот факт, что ничего подобного про Медведева не сообщает даже Навальный? Эти честные граждане надеются, что на смену Медведеву, если отставка все же случится, придет Кудрин — тот честнейший бывший питерский чиновник, который фигурировал вместе с Владимиром Владимировичем в уголовном деле №144129, возбужденном по удивительным операциям корпорации «Двадцатый трест» и положенном, разумеется, под сукно.

Конечно, прежние заслуги (а тем более не вполне реализованные намерения) не обязательно должны делать политика объектом поклонения общества. Учитывая это, задумаемся о месте Медведева в нынешнем политическом «раскладе».

«По долгу службы» Дмитрий Анатольевич является руководителем «Единой России» — партии, о которой я не стану подробно распространяться. Конечно, настоящий либерал вряд ли простит такое приличному человеку. Но, извините, кто сделал за последние месяцы больше для дискредитации этой политической силы: Медведев или, скажем, Касьянов, прославившийся разве что блестящей кражей ныне возглавляемой им партии у отстоявшего ее в ЕСПЧ Рыжкова? Или Явлинский, уже в который раз рискующий побороться на президентских выборах с самим Путиным? Могу ошибаться, но Дмитрий Анатольевич действует сегодня как самый серьезный лидер российской оппозиции — каким бы смешным это утверждение на первый взгляд ни казалось.

Никто не знает, как сложится российская история. Пока можно однозначно утверждать, что, если завтра с главой государства что-то случится, Медведев окажется и. о. президента и, несомненно, выиграет досрочные выборы, вспомнив все о тех, кто не дал ему этой возможности в 2012 году. Дмитрий Анатольевич никогда не попытается дестабилизировать нынешний режим, но в случае, если таковой войдет в «зону турбулентности», он сможет «очеловечить» его намного более адекватным образом, чем любой из нынешних лидеров оппозиции (у которых, тем более, нет даже гипотетических шансов стать главой государства).

Поэтому, я убежден, сегодня следует поддерживать нынешнее положение Медведева, в том числе и потому, что любая альтернатива окажется либо более коррупционной, либо менее компетентной, либо склонной к экономическому или политическому авантюризму. Еще раз повторю: у Дмитрия Анатольевича много недостатков, но в то же время его слова и дела периода пребывания в Кремле, его позиция во властной иерархии и целый ряд его персональных качеств более чем достаточны для того, чтобы петиция о сохранении нынешнего премьера в Белом доме собрала в десятки раз больше голосов в свою поддержку, чем появившаяся на прошлой неделе. Но это, конечно, могло бы случиться, только если бы в России имелось достаточно рационально мыслящих людей. Судя по всему, их остается все меньше и меньше.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 августа 2016 > № 1855961 Владислав Иноземцев


Россия > Образование, наука > snob.ru, 2 августа 2016 > № 1848990 Владислав Иноземцев

Злокачественное высшее образование

Владислав Иноземцев

Существующие в наше время классовые различия

объясняются главным образом разницей

в качестве полученного образования…

Ф.Фукуяма. Конец истории и последний человек

В конце прошлой недели в правительстве обсуждалась — практически впервые в столь конкретной форме — инициатива по существенному, до 40%, сокращению набора абитуриентов на бюджетные места в вузы и увольнению 10–12 тысяч их преподавателей и профессоров. Как и следовало ожидать, пресса и интернет ответили возмущением на подобные планы, но, на мой взгляд, это один из тех редких случаев, когда инициативы властей заслуживают полной поддержки.

Образование — это такая материя, в которой практически каждый считает себя специалистом. Я не стану присоединяться к этому большинству, но поделюсь некоторыми своими довольно дилетантскими соображениями.

На мой взгляд, образование, если оно претендует на качественный характер, должно носить определенный оттенок элитарности. Бессмысленно пытаться обеспечить высшее образование для всех, особенно в наше время, в которое, с одной стороны, менее половины бывших студентов работает по специальности, а с другой — мир открывает широкие возможности для самообразования и повышения квалификации. Превращаясь в обыденное, образование перестает цениться, ведь совершенно правильно писал П. Дракер о том, что бум высшего образования в Америке случился только тогда, когда разрыв в доходах выпускников вузов и школ достиг в середине 1920-х годов 3,2–3,5 раза). Именно это и вызвало колоссальный приток молодых людей в колледжи, конкуренцию за места — и, соответственно, повышение уровня образования. Естественно востребованное образование стало основой дальнейшего экономического роста. В итоге доля работников с полным или неоконченным высшим образованием в общей рабочей силе к началу XXI века в ЕС достигла 20,6%, в странах — членах Организации экономического сотрудничества и развития — 27,4%, а в США — 34,8%. На фоне лидеров Советский Союз выглядел более чем достойно: незадолго до его распада соответствующий показатель составлял 29,2% [рассчитано по: Народное хозяйство СССР за 70 лет, Москва: Финансы и статистика, 1987, сс. 414, 418].

Чтобы поддерживать такие показатели, достаточно иметь компактную, но эффективную, то есть не распыляющую кадры и ресурсы, систему образования, которая оставалась бы исключительно привлекательной для молодых людей. В Советском Союзе высшее образование оставалось престижным, не было доступно всем и каждому и предполагало определенный статус. В разгар перестройки советское студенчество составляло всего 1,8% населения страны.

В современной России этот разумный баланс был нарушен. С 1992 по 2008 год число вузов в стране выросло в 1,8 раза — с 626 до 1,13 тысячи, а численность студентов лишь очной формы обучения увеличилась в 2,1 раза, до 3,45 млн человек [см.: Россия в цифрах 2009, Москва, 2009, табл. 8–10, с. 139], что составляло на тот момент 2,7% жителей страны. В результате накануне кризиса 2008-2009 годов Россия вышла на… первое место в мире по доле в общей численности рабочей силы граждан с полным или неоконченным высшим образованием. Таковых в стране, по данным Международной организации труда, было 54,0% против 35,7% в США, 34,3% в Швейцарии, 28,1% в Германии, 24,4% в Малайзии и 17,2% в Бразилии. Замечу: Россия по показателю ВВП в текущих рыночных ценах отставала по итогам 2014 года от Швейцарии в 6,8 раза, от США — в 4,22 раза и опережала Бразилию менее чем на 10%. Если применить ныне сложившиеся валютные курсы, соотношения будут еще менее благоприятными. Зачем России такое масштабное образование? Лично для меня это остается загадкой.

Еще более удивительным является состояние преподавательских кадров. Почти половина профессоров, преподававших в российских вузах на момент распада СССР, уже вышли на пенсию или умерли. Около 15% эмигрировали. Остальные приближаются к пенсионному возрасту. Новая когорта ученых сформировалась в 1990-е годы, когда ценность знания была максимально девальвирована. К ним прибавилось значительное количество докторов и кандидатов наук, по которым плачет «Диссернет». На протяжении 2000-х годов Северо-Кавказский федеральный округ производил больше докторов и кандидатов, чем Санкт-Петербург — и это, я думаю, говорит о многом (хотя и в Санкт-Петербурге происходили занимательные вещи). В последние годы Минобразования попыталось реформировать систему обучения, начав предъявлять дополнительные требования к профессорско-преподавательскому составу, ответом на что стал единственный в мире феномен фейковых «научных» публикаций, выходящих в «рецензируемых» журналах, удивительным образом включенных в базу РИНЦ и других индексов научного цитирования, а также сотни «заочных конференций» и других инновационных форм создания видимости научной деятельности в российских вузах (о том, что «большими учеными» являются все наши чиновники, я даже не говорю).

Простая математика подсказывает, что для того, чтобы в российской экономике трудилось такое же количество лиц с высшим образованием, как и в США (в процентном отношении к совокупной рабочей силе), российские вузы не должны выпускать ни одного специалиста в течение… 12 лет. Для того чтобы наши профессора и преподаватели обеспечивали такой же объем публикаций в расчете на одного специалиста, как в не слишком выдающейся по этому показателю Франции, нынешнее количество статей и книг должно продуцироваться в семь раз меньшим числом ученых. Поэтому сократить и 10, и 40, и 70 тысяч преподавателей можно, на мой взгляд, без малейшего для сферы образования ущерба. Отказаться от приема на бесплатное обучение в вузах 40% абитуриентов тоже было бы очень разумным шагом (вкупе с резким ограничением числа коммерческих вузов) — по крайней мере, это обеспечило бы рост конкуренции и появление в вузах более достойных и мотивированных вчерашних школьников, чем сейчас.

Если говорить о более комплексных вещах, мне кажется, что России нужна радикальная реформа образования, рассчитанная на 10–15 лет. Она должна прежде всего предполагать постепенный отказ от платного высшего образования при параллельной реформе финансирования лучших университетов (правильнее создать при них крупные эндаументы, из которых вузы могли бы получать средства для своего развития, зависящие не от числа студентов и доли «платников», а от качественных показателей и — в будущем — от успешности выпускников, которые могли бы жертвовать в эти фонды часть своих состояний). Кроме того, следует запретить любые формы совместительства для преподавателей и профессоров (за исключением редких случаев чтения «гостевых» лекций или курсов), чтобы сформировать реальную картину доходов в тех или иных вузах и тем самым запустить механизм конкуренции за должности в них). Следует провести масштабную ревизию существующих вузов и начать их сокращение, «сжимая» студенческую массу не менее чем на 5–10% ежегодно; при этом начать следует с вузов в небольших городах: образование наиболее эффективно там, где исследователи и преподаватели наиболее концентрированы (пытаться создать «коллективы мирового уровня» в каждом областном центре — это бессмысленное распыление сил и снижение стандартов). Нужно также стремиться не приближать образование к гражданам, а делать его инструментом территориальной мобильности, формируя более самостоятельных молодых людей, готовых ради получения качественного обучения менять место жительства и привычные паттерны поведения.

В отношении к образованию сегодня сталкиваются «экономический» и «общечеловеческий» подходы, и пока в России побеждает последний. Как следствие, в стране ежегодно отвлекаются от той производственной деятельности, которой эта страна реально живет, миллионы людей, а государство, компании и частные лица тратят десятки миллиардов рублей на деятельность, которая в нынешних конкретных условиях является даже не бессмысленной, а контрпродуктивной. Искусственно расширяя предложение «квалифицированных» кадров, мы разрушаем механизм здоровой конкуренции, обескровливая реальный сектор экономики и крайне завышая представления молодежи о будущих условиях ее жизни. Как показывает мировая практика, даже наиболее богатые, конкурентоспособные и технологически успешные страны не являются такими «образованными», как проваливающаяся в «третий мир» Россия.

Россия > Образование, наука > snob.ru, 2 августа 2016 > № 1848990 Владислав Иноземцев


Россия > Армия, полиция > snob.ru, 28 июля 2016 > № 1848983 Владислав Иноземцев

Начало войны избранных

Владислав Иноземцев

Недавние драматические события — аресты руководителей управления Следственного комитета по Москве и обыски у главы Федеральной таможенной службы — породили множество версий относительно конфликтов внутри силовых органов и рассуждения о чуть ли не готовящемся перевороте. В кругах серьезных исследователей российской элиты начались разговоры о «чекистократии-2», приходящей на смену прежним элитным группам, представители которых знали В. Путина задолго до того, как он стал президентом Российской Федерации. Вполне может быть, что речь идет только о смене поколений или о борьбе «отдельных групп» силовиков за влияние на Кремль, но мне кажется важным отметить несколько иной срез проблемы, в некоторой степени еще более тревожный.

Владимир Путин всегда опирался на выходцев из силовых структур, из которых происходит и он сам, — это хорошо известно. Однако на протяжении всех 2000-х годов легко заметными были две тенденции. С одной стороны, немалая часть ближайших друзей президента (пусть даже знакомых ему по службе в КГБ) расставлялась на ключевые посты в сфере бизнеса: «Газпром», «Рособоронэкспорт», ВЭБ, «Роснефть» — лишь некоторые из примеров. С другой стороны, значительное влияние на президента оказывали те, кто, также будучи его давними знакомыми, непосредственно ушли в бизнес, пусть и тот, что был тесно связан с Кремлем: тут вспоминаются Г. Тимченко, А. Ротенберг, братья Ковальчук, В. Якунин, Н. Шамалов и многие другие. Оба эти тренда указывали на то, что созданная в стране политическая система должна была гарантировать возможность для избранных заниматься бизнесом и условия для высших лиц государства получать от этого выгоду. Панамские офшоры, предельно непрозрачный «Сургутнефтегаз», «Газпром» с его «дочками» — все это укладывалось в хорошо известную в мире схему сrony capitalism, где при всей его российской специфике второе слово было важнее первого.

Иначе говоря, в 2000-е годы силовики — какими бы влиятельными они ни казались — выступали инструментами обогащения первых лиц, которые в то время искренне надеялись на то, что они станут частью глобальной финансовой элиты, а их богатство будет умножаться вместе с успехами страны. Совершенно неслучайно в 2008 году А. Миллер мечтал о том, что капитализация «Газпрома» «в ближайшие 7–8 лет» достигнет… $1 трлн. Насколько бы ни были забыты демократические принципы, как бы ни попиралась свобода прессы, в какой бы мере судебная система ни была подчинена исполнительной власти, логика действий власти оставалась экономической. Именно поэтому важнейшими активами оставались реальные ресурсы: шла борьба за новые лицензии на добычу нефти и газа; за участки под застройку в крупнейших городах; за право получить разрешение на организацию свободных экономических зон; за монопольные или квазимонопольные позиции в торговле; за сельскохозяйственные угодья в пригодных для аграрного бизнеса регионах; за предоставление частот для сотовой связи — иначе говоря, борьба за возможность делать бизнес «под крылом» государства. Да, этот бизнес мог быть не вполне «чистым», его могли массированно «крышевать», но он все равно оставался бизнесом. Бизнес-идеология захватившей Россию бюрократии в итоге делала ее договороспособной — даже после войны на Кавказе в 2008 году отношения с Европой были нормализованы, «не успев испортиться». Такой подход потребовал активного вмешательства государства во время кризиса 2008–2009 годов, в результате чего ценой сократившихся резервов был обеспечен рост благосостояния населения и сохранение основных олигархических корпораций. Эта же идеология привела к мечтам о модернизации — несбыточным, но совершенно верно отражавшим ответы на вызовы, с которыми сталкивалась страна.

Однако Россия так и не стала частью западного мира. Более того, попытка «перезагрузки», предпринятая на фоне масштабной волны «цветных революций», показалась «национальному лидеру» авантюрой. Обогащение в какой-то момент стало выглядеть иррациональным, так как вполне реальной оказывалась вероятность того, что все «нажитое непосильным трудом» окажется не формальной, а реальной собственностью Ролдугиных и им подобных, так как подлинные хозяева даже не смогут воссоединиться со своими состояниями, сосредоточенными за пределами российских границ. Кроме того, важнейшим фактором стала считаться безопасность «первого лица», которому не хотелось повторить путь М. Каддафи и даже В. Януковича. Соответственно, возобладала неэкономическая логика выстраивания власти — и в этой новой реальности бизнес оказался лишним, а задачи были радикально переформулированы.

С одной стороны, основной акцент был перенесен на безопасность — как поддерживаемую популистской легитимностью (Сочи, Крым, пикирование с Западом), так и чисто «техническую» (переформатирование служб охраны, создание Национальной гвардии и т. д.). В этой логике лица, положительно зарекомендовавшие себя в последние годы, пошли на повышение и по сути окружили президента плотным кольцом силовых структур, которые в итоге должны гарантировать его личную безопасность (думаю, уроки турецкого путча не пройдут бесследно и усиление лично подчиненных главе государства не вполне конституционных структур продолжится). Основной упор в «идеологической работе» был перенесен на апологию особости и автаркии; воспитание населения в духе неприязни к Западу; ограничение поездок за рубеж работников силовых структур и «национализацию элиты» через запрет владения собственностью и счетами за границей и т. д. Россия превратилась в «осажденную крепость», а тем, кто недавно считал себя почти глобальной элитой, рекомендовано было довольствоваться тем, что можно найти дома. Это означает, что теперь силовики заинтересованы не в том, чтобы заработать на процветающей стране, а в том, чтобы контролировать ее в любом виде, пусть даже деградирующую и нищую (неудивительно, что с момента возвращения В. Путина в Кремль в 2012 году поквартальные темпы роста ВВП устойчиво падали, но это так никого и не возбудило, даже в период нынешнего кризиса правительство избегает каких бы то ни было мер активной поддержки населения и бизнеса). Лозунг момента понятен: население и предприниматели — это крепостные и тягловые; их интересы нам неважны, для нас главное — сохранить резервы и контроль над финансовыми потоками.

С другой стороны, и это вытекает из только что отмеченного, роль бизнеса сегодня сведена практически к нулю. Власть предержащие понимают: большинство российских бизнесов (за исключением сырьевых) убыточны — и сегодня никто не борется за землю, лицензии, разрешения на строительство или нечто подобное. Интерес представляет только то, что «зубами вырвано» у предпринимателей: средства, полученные в виде налогов, таможенных пошлин, арендных платежей, разного рода сборов или штрафов. «Экономика активов» 2000-х годов скукожилась до «экономики бюджетных потоков» 2010-х. Предпринимательское сообщество практически низведено до положения бессловесных плательщиков дани — вполне характерно, что по тому же «закону Яровой» никто даже не попытался услышать его мнения (в той же степени, как и по «Платону», сносу киосков в Москве и по большинству иных схожих тем). Полностью забывая об экономике, власти открывают перед собой еще бóльшую свободу действий: их не связывают никакие правила, никакие экономические рациональности, никакие соображения выгоды. «Новые силовики» не «крышуют» бизнес — они его уничтожают, считая, что идеология выше политики, а политика — выше экономики. Страна под их руководством выпадает из мирового сообщества еще и потому, что они не видят и не хотят видеть выгодности соблюдения правил. Современная Россия становится совершенно недоговороспособной.

Однако неэкономическая элита сталкивается с двумя проблемами. Первая понятна: никто не идет на государеву службу ради служения Отечеству; все хотят жить в домах, увешанных картинами Айвазовского, и иметь шкаф с большим количеством коробок от обуви, набитых чем-то иным. Однако с каждым новым раундом «зачистки» предпринимателей добиваться этого будет все сложнее. Мало ввезти Courvoisier 1912 года под видом герметика — нужно еще и иметь возможность его продать по выгодной цене, что становится все более сложным ввиду недостатка средств у «среднего класса». Поэтому обогащаться можно будет, только «отрывая» от государственного, т. е. от принадлежащего хозяину, а не «кормясь» со своих вотчин — а это рискованно. С другой стороны, по мере истощения «сторонних» денежных потоков конкуренция за контроль над бюджетным финансированием будет только расти. Именно этим и объясняется «обострение», которое практически все наблюдатели отмечают уже на протяжении целого года: аресты губернаторов, чистки в ФСБ и СК, а теперь, возможно, и на таможне. Власть сейчас будет пытаться совершить невозможное: она захочет, чтобы ее слуги, обученные только воровать, по-прежнему воровали у других, а не у нее самой. Однако, во-первых, этих «других» будет становиться все меньше (самые умные либо переводят свои активы за рубеж, либо распродают все что можно и готовятся к «повышению степени своей персональной мобильности»), и, во-вторых, если люди привыкли воровать, то им все равно, кто станет их жертвой.

Скорее всего, мы присутствуем при зарождении двух новых тенденций. В политической (внутри- и внешне-) сфере российские власти будут становиться все менее предсказуемыми и все более картинно будут нарушать все мыслимые правила (от международных соглашений до регламентов WADA). В экономической сфере ньюсмейкерами окончательно станут одни только силовики, а число их разборок друг с другом будет стремительно приближаться к количеству их «наездов» на представителей бизнеса.

Является ли это агонией режима, как могут подумать некоторые? Вовсе нет — скорее напротив, «война всех против всех» в силовых структурах авторитарного общества и есть тот инструмент, который и держит эти структуры «в тонусе», а заодно и сплачивает обывателей. Во времена «больших чисток» в СССР или в сегодняшней Северной Корее проблемы решались и решаются куда более жестко — и этим режимам суждено было прожить десятилетия. Поэтому есть все основания понаблюдать за начавшимся шоу: эта сага будет долгой и захватывающей. Главное — выбрать безопасное место и запастись попкорном.

Россия > Армия, полиция > snob.ru, 28 июля 2016 > № 1848983 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 19 июля 2016 > № 1834368 Владислав Иноземцев

4 простых вопроса о внешней политике России

Владислав Иноземцев

Внешняя политика — сфера, которая в России занимает многих людей даже больше, чем вопрос о том, достаточно ли у них денег, чтобы завтра сходить в магазин. О ней могут рассуждать бесконечно, а экспертом в ней считает себя практически каждый. Все знают при этом, что государство должно об­ла­дать «реальным суверенитетом»; что мир полон врагов, происками коих обу­словлены те немногочисленные и эпизодические трудности, с которыми нам иногда приходится сталкиваться; что у страны должны быть не постоянные союзники, а постоянные интересы. Собственно, именно последний тезис и вызывает желание задать самому себе и всем заинтересованным лицам четыре простых вопроса о том, насколько рациональна нынешняя внешняя поли­тика России, если принимать во внимание некоторые очевидные и легко верифицируемые факты.

1. Почему мы дружим с теми, кто обижает русских?

Итак, начнем с самой близкой во всех смыслах слова сферы — с постсовет­ского пространства. Не будем вдаваться в описание наших отношений с составляющими его странами (они в целом известны); коснемся лишь одного их аспекта — так называемого «русского мира». Российские политики и прези­дент нашей страны неоднократно подчеркивали, что поддержка и защита наших соотечественников за рубежом для нас важнее всего (что показывает, например, аннексия Крыма). Это, если быть последовательным, должно воп­лощаться в особых отношениях с теми странами, где русскоязычное население чувствует себя «как дома», и, напротив, в более напряженных — с теми, где жизнь русских оказывается невыносимой. Если при этом предполо­жить, что русскоязычные граждане не являются мазохистами, способны де­лать рациональный выбор и не страдают инфантилизмом, то производной от положения русских в постсоветских странах является доля их в населении этих стран и скорость «оттока» в Россию. И тут мы видим интересные вещи. Если обратиться к демографической и миграционной статистике, окажется, что наиболее быстро сокращается доля принадлежащих к «русскому миру» именно в тех странах, дружба с которыми провозглашается в Кремле чаще всего, и наоборот:

Сегодня, таким образом, доля русскоязычных в дружественной нам Сред­ней Азии сократилась в 2,8 раза по сравнению с 1989 годом, тогда как в «фашис­тской» Прибалтике — всего на 19% (замечу: в Средней Азии процесс продол­жался неснижающимися темпами в 2000-х и 2010-х годах, тогда как в странах Балтии в это время он почти остановился). Самым крупным — на 2,6 млн че­ловек — было сокращение числа соотечественников у нашего основного союзника, Казахстана. Это оз­начает, что под завесой рассуждений об интеграции мы солидаризуемся с теми, кто не учитывает интересы русскоязычной диа­споры — и, следователь­но, если новомодный термин «национал-предатели» и подходит к кому-то в России, то прежде всего к людям из Кремля и со Смоленской площади.

2. Почему мы сближаемся с «глобальными изгоями»?

Россия — относительно успешная в экономическом и социальном смыслах страна, гарантирующая гражданам значительное число свобод и занимающая довольно высокое положение в рейтинге человеческого разви­тия (Human Development Index), составляемом ООН (50-я позиция в 2015 году), а также в других международных сопоставлениях. В подавляющем большин­стве случаев другие страны, в том числе и многие авторитарные государства, стремятся сократить отрыв от лидеров и блокироваться с теми, кто может этому помочь. Так что при «прочих равных» это должно предполагать, что нашими союзника­ми вполне могли бы выступать государства, находящиеся на схожем уровне социального развития; а в идеале, разумеется, и на более высоком. Однако, если взглянуть на знаковые голосования в ООН (например, на знаменитое голосование по резолюции A/RES/68/262 «О территори­альной целостности Украины» от 27 марта 2014 года), окажется, что все наши «друзья» (против этой ре­золюции проголосовали Армения, Белоруссия, Бо­ливия, Венесуэла, Зимбабве, КНДР, Куба, Никарагуа, Сирия и Судан) зани­мают по большинству позиций куда более скромные позиции в мировых рейтингах, то есть что мы солидаризируемся прежде всего с теми, кого мо­жно назвать «глобальны­ми изгоями» (outcasts). Сотрудничество с такими странами контрпродуктивно, так как оно указывает прочим потенциальным контраген­там на специфику твоего собственного государства и выступает векто­ром, указывающим на потенциальное направление твоего собственного раз­вития — и, хотя этот вектор четко указывает вниз, Россия, похоже, совер­шенно этим не обеспокоена.

3. Почему мы торгуем с теми, с кем невыгодно?

Это, конечно, печально, но даже в таких ситуациях не все безнадежно, если правительством движет банальная выгода. Тот же Китай, например, в по­следние два десятка лет стал торговым и инвестиционным партнером де­сятков государств, с которыми не хотят иметь дела «чистоплюи» из Европы или Америки. В Африке и Азии китайцы сотрудничают с самыми одиозны­ми режимами, но такое сотрудничество обеспечивает Китай дешевым сырьем и рынками сбыта для своих товаров. Совсем иначе обстоит дело в России: возьмем наших нынешних или недавних больших «друзей» — на­пример, Сирию (военный союзник), Венесуэлу (идеологический союзник), Никарагуа (единственную страну, признавшую Абхазию и Южную Осетию), Вьетнам (якобы стремящийся вступить в зону свободной торговли ЕврАзЭС), Ливию (при Каддафи), Анголу (с которой мы намерены «возвращаться в Африку), или Монголию (где Россия заинтересована в совместных проектах в добывающих отраслях).

Оценим средний объем экспорта России в эти страны в 2015 году и сравним его со списанием советского и российского долга этих государств в 1996–2016 гг. Как видим, даже в условиях сохранения нашего экспорта данные страны будут по сути получа­ть наши товары бесплатно по 5–20 лет или более (а некоторые чуть ли не вечно).

Иначе говоря, мы активнее всего дружим с теми, кто наносит нам наибо­льший вред (про Белоруссию, как часть Союзного государства, я не говорю). Характерно, что в период списания долга Ливия имела валютные резер­­вы, более чем в 10 раз превышавшие сумму списания, Монголия пять лет до мо­мента прощения долгов показывала самые высокие в мире темпы эко­но­ми­ческого роста, Вьетнам с 2000 года нарастил свой подушевой ВВП в 6,2 ра­за, а Никарагуа могла бы расплатиться с нами, например, акциями нового ка­нала, строительство которого сейчас активно ведется и который может стать конкурентом Панамскому. Это ли не мазохизм? Как соотносится все это с интересами страны? И как — что довольно занятно — следует воспринимать тот факт, что если в 2000–2007 и 2012–2014 гг. Россия списывала в среднем по $14 млрд ежегодно, то в 2008–2011 гг. прощено было менее $1 млрд? Не был ли президент Медведев бóльшим патриотом, чем сам Путин?

4. Почему мы портим отношения с теми, кто в нас инвестирует?

Наконец, политическое сотрудничество в современном мире обычно связано не просто с масштабностью экономических контактов, но с одним более частным показателем, а именно с инвестициями, приходящими в экономику из той или иной страны или региона. Сила политического союза между теми же США и Европейским союзом обусловлена не только солидарностью по «ценностным» вопросам, но и тем, что стороны проинвестировали друг в друга почти по $2 трлн каждая, и разрыв отношений чреват экономичес­кой катастрофой в стиле «гарантированного взаимного уничтожения». На этом «фронте» в России дела обстоят вообще феерически: мы уверенно и жестко идем сегодня на обострение наших отношений практически со всеми странами, которые наиболее активно инвес­тировали в Россию (я не буду сейчас принимать во внимание офшорные центры, через которые репатри­ируется беглый отечественный капитал), и пытаемся в то же время переори­ентироваться на государства, инвестиционный инте­рес которых к нам минимален, а возможности технологического трансферта из которых достато­чно ограниченны.

Зачем это делается, не вполне понятно. Мне кажется, что тут мы пытаемся обменять блага уже имеющиеся на некие будущие преференции и возмож­ности, однако пока явных признаков того, что этот обмен успешен, нет: те же китайские инвестиции и кредиты, которые должны были заместить попав­шие под санкции, пока мелькают только в подписываемых коммюнике, но не в официальной экономической статистике.

*****

Подводя итог, можно еще раз повторить вопрос: если Москва упорно про­водит курс на сближение со странами, откуда бегут наши соотечественники; если все наши союзники — автократические и малоразвитые стра­ны, сотруд­ничающие с нами только из-за материальных выгод и готовые нас предать как только они закончатся; если наши экономические связи, а следовательно, и забота о благосостоянии нашего населения, дикту­ют нам необходимо­сть сближения с Западом, а мы разворачиваемся на Восток — не является ли этот курс предательством национальных ин­тересов Российской Федерации?

Что ответит на это Мария Захарова?

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 19 июля 2016 > № 1834368 Владислав Иноземцев


Россия. Турция > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 4 июля 2016 > № 1834366 Владислав Иноземцев

Турецкое перемирие

Владислав Иноземцев

Разрыв между Россией и Турцией, произошедший в ноябре прошлого года после того, как турецкие ВВС сбили российский Су-24, а поддерживаемые турецкими властями сирийские повстанцы убили его пилота, оказался преодолен на прошлой неделе практически так же неожиданно, как и начался. После нескольких попыток возобновления отношений и неуклюжих заявлений турецкого премьера о том, что слова руководителей страны были «не совсем извинениями», а о возмещении ущерба речь то ли шла, то ли не шла, стороны договорились провести прямые телефонные переговоры. Накануне этого исторического события террористы (по странному совпадению, выходцы из России, причем из ее «самого стабильного» региона) убили несколько десятков человек в главном стамбульском международном аэропорту — и у президентов возникла дополнительная тема для обсуждения и для взаимной поддержки, так что переговоры прошли хорошо.

Итог известен: извинения приняты; компенсаций, вероятно, не потребуется, так как семья погибшего летчика с негодованием от них отказалась; с 7 июля в совершенно безопасные, как уже стало очевидно, турецкие аэропорты полетят чартеры с российскими туристами; лидеры обеих стран проведут в ближайший месяц личную встречу; большинство российских санкций будут отменены. Вероятнее всего, из-за возвращения турецких фруктов и овощей на российский рынок цены в данном сегменте не снизятся — отечественные ретейлеры не замечены в переписывании ценников «в сторону уменьшения», — а турецкие строители в страну не вернутся (падение в строительном секторе за I квартал составило 5,8%, и особенно оно заметно в дорогих проектах, которые в основном вели турецкие фирмы), однако в любом случае нормальные отношения лучше «торговой войны».

Какие уроки можно вынести из «турецкого» кризиса? Большинство из них достаточно очевидны.

Во-первых, мы дважды получили подтверждение того, что российский народ для российской власти не более чем быдло, которое можно использовать в своих интересах как только заблагорассудится. Если нашему мачо захотелось поссориться с турецким, то интересы пенсионеров, которые лишатся зелени и овощей, потому что не смогут за них переплачивать, не в счет (о защите наших аграриев не хочется и вспоминать, так как большая часть периода эмбарго на турецкие овощи пришлась на зимне-весенний период). Если мачо решил возобновить с бывшим противником отношения, то россияне могут смело ехать в самое «пекло» (никаких ограничений на посещение Турции из-за разгула терроризма самый гуманный в мире российский МИД и не думал объявлять). Главное — геополитика; экономические и гуманитарные соображения несущественны. Это, я думаю, самое важное последствие кризиса: предельно четкое выражение отношения власти к народу.

Во-вторых, очень важно время, в которое началась нормализация отношений.

С одной стороны, на протяжении последних месяцев Турция вела оживленные переговоры с Европейским союзом о размене своей «ответственной» позиции по вопросу о беженцах на безвизовый режим въезда для турецких граждан и солидный пакет финансовой помощи от Брюсселя. Переговоры, в некоторые моменты казавшиеся близкими к завершению, в итоге к заветному результату не привели. В то же время резко обострились отношения Анкары и Вашингтона — и в результате турецкое правительство оказалось если и не изгоем, то, по крайней мере, почувствовало себя более чем некомфортно. В Кремле оценили ситуацию — и, будучи и сами загнанными в угол, протянули Ак Сараю руку дружбы. Дружбы, я убежден, сугубо временной и ситуативной.

С другой стороны, примечательно, что возобновление отношений совпало с масштабным терактом в аэропорту имени Ататюрка. Многие годы Москва изображает борьбу с террором в качестве своего важнейшего приоритета (хотя сама является одним из крупнейших в мире поставщиков террористов — от организаторов взрывов в Бостоне и убийц неугодных чеченцев в Катаре и Вене до тех же стамбульских боевиков). Примирение с Эрдоганом крайне напоминает известный звонок Путина Бушу-младшему 11 сентября 2001 года — за ним, как мы помним, последовал «медовый месяц» в отношениях с США, продлившийся, правда, недолго. Чего-то подобного я жду и сейчас — борьба с террористами сможет сплотить Москву и Анкару, но лишь временно: стороны скоро поймут, что террористами они считают совершенно разных людей и бороться с ними намерены по-разному.

В общем, момент примирения указывает на его случайный — и потому временный — характер.

В-третьих, важным фактором улучшения российско-турецких отношений, несомненно, стали растущие сомнения Москвы в своем недавнем союзнике — Иране. Еще в прошлом году казалось, что эта страна — а она является одним из серьезных соперников Турции за влияние на Ближнем Востоке — главный партнер России (и Сирии). Однако после нормализации отношений с Западом ситуация стала меняться. Практически ни одна надежда Москвы на хозяйственные выгоды от снятия с Тегерана санкций не оправдалась. Иран закупает «Боинги», подписывает миллиардные контракты с европейскими технологическими компаниями, приглашает западных грандов к разведке новых месторождений углеводородов. Более того, существенно снизилась активность иранской поддержки сирийских правительственных сил. Понеся существенные потери, иранцы отозвали из Сирии значительную часть своего военного и технического персонала; отчасти и по этой причине операции армии Асада стали намного менее успешными, зато повстанцы перешли в наступление на всех фронтах. Похоже, без диалога с Анкарой не обойтись, ведь бесславно уходить из Сирии не хочется.

В-четвертых, Турция остается одной из крупнейших соседних с Россией экономик. Товарооборот с ней в 2013 году составил более $32,7 млрд. Между тем сейчас становится понятным, что экономическое взаимодействие с Европой будет парализовано еще по меньшей мере на год, тогда как с Китаем оно по-прежнему так и не налаживается в тех масштабах, о которых мечтают в Кремле. Недавно в Санкт-Петербурге Путин говорил о том, что «уже в июне с нашими китайскими коллегами мы планируем дать официальный старт переговорам о создании всеобъемлющего торгово-экономического партнерства в Евразии с участием государств Европейского экономического союза (так на сайте, но, вероятнее всего, имелся в виду Евразийский экономический союз. — Прим. автора) и Китая». Однако визит в Пекин принес только весьма лаконичную новость о подписании Заявления о начале переговорного процесса по разработке соглашения о торгово-экономическом сотрудничестве между ЕАЭС и КНР, то есть ничего не принес. На таком фоне не разбрасываются и Турцией.

Так что для России возвращение к более нормальным, скажем так, отношениям с Турцией — вполне естественный шаг. Он позволяет несколько сократить масштаб международной изоляции, продемонстрировать, что Москва может не только вводить санкции, но и отменять их (хотя боится делать это в случае, если санкции установлены с двух сторон — по крайней мере так Путин объяснял, почему Кремль не хочет отменять ограничения по импорту продовольствия из ЕС в одностороннем порядке). Для Турции этот шаг столь же объясним: страна стремится вернуться к нормальным отношениям со своими ближайшими соседями на фоне растущей отчужденности от Европы и США (одним из подтверждений можно считать и восстановление контактов между Анкарой и Иерусалимом, практически прерванных шесть лет назад после известного инцидента с «флотилией свободы»). Так что не приходится сомневаться, что ближайшие месяцы и даже несколько лет станут периодом оживления российско-турецких отношений.

Однако сохраняется вопрос о том, долгим ли окажется это оживление — и это сейчас самое важное. Лично у меня есть в этом сомнения — как минимум по трем причинам.

1. Экономические отношения между Россией и Турцией по-прежнему будут омрачаться отсутствием глубокого взаимопонимания в основной сфере путинских интересов — газовой. В последнее время «Голубой поток» заполнен менее чем на 65%, а разногласия по поводу очередной гигантской стройки так и не преодолены, причем, судя по всему, проблемы имеются не только с европейской, но и с турецкой стороны. Россия серьезно «давит на газ», ведь даже при всей оскорбленности Путина атакой на российский самолет никто в Москве и не задумался о том, чтобы «перекрыть газовую трубу», что могло быстрее выбить из Эрдогана извинения и компенсации. Поэтому, если прогресса на этом «фронте» не будет, можно ждать отката, ведь Кремль сейчас наверняка рассчитывает на быстрое и заметное продвижение вперед.

2. Остаются разногласия по Сирии. Хотя многие обозреватели и политики поспешили отметить быстрое сближение позиций обеих сторон, очевидно, что практически единственной силой, которая может серьезно подорвать позиции «Исламского государства» (организации, запрещенной на территории Российской Федерации), остаются курды, а единственным обещанием, на которое они могут «клюнуть», — фрагментация Сирии с образованием курдского государства, на что Анкара пойти не может. Поэтому после некоторого периода возросшего взаимопонимания Россия и Турция, по-видимому, снова разойдутся как в оценках всего сирийского конфликта, так и в понимании желаемого каждой из сторон его исхода. Я не думаю, что из-за российских туристов на турецких курортах и турецких помидоров в российских магазинах отношение Эрдогана к Асаду может претерпеть существенные изменения.

3. Что также существенно, у Турции имеются — и становятся все более различимыми — интересы на постсоветском пространстве: в Азербайджане, Туркмении и Казахстане. Турция активно поддерживает создание в регионе транзитных путей, огибающих территорию России, и уже сейчас она является вторым после Китая крупнейшим инвестором в Центральной Азии. Россия, в свою очередь, все внимательнее относится к евразийскому проекту — по сути, единственному оставшемуся у нее инструменту интеграции во что бы то ни было или чего бы то ни было. Я не исключаю, что активность Анкары в регионе (я и не говорю про ее поддержку Баку в карабахском конфликте) станет дополнительным раздражающим Москву фактором.

Сейчас, разумеется, никто не знает, как поведут себя два политика, которые после периода взаимной неприязни решили снова подружиться. Время покажет. Единственное, чего стоит пожелать, — чтобы дружба с Турцией не аукнулась России бóльшим числом гробов, чем конфликт с ней.

Россия. Турция > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 4 июля 2016 > № 1834366 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 24 июня 2016 > № 1805541 Владислав Иноземцев

Спасти подполковника Путина

Владислав Иноземцев

Несмотря на бодрые заявления отечественных чиновников, экономическая ситуация в России остается тяжелой. Возможность возвращения к росту пока выглядит неочевидной; бизнес-климат в стране называют «весьма враждебным» даже самые успешные предприниматели; программа экономических реформ не будет принята как минимум в ближайший год; напряженность в отношениях с внешним миром не снижается. Бюджет сводится с дефицитом, а накопленные резервы будут исчерпаны через полтора-два года — и то если сырьевые цены снова не пойдут вниз.

Сегодня, и это всем известно, за влияние на президента борются экономисты, призывающие к либерализации, и те, кто стремится усилить роль государства в экономике, в том числе и через наращивание денежной эмиссии. По некоторым вопросам оппоненты согласны друг с другом, однако различий в их позициях куда больше, чем точек соприкосновения. Президент колеблется, понимая, что каждый из предлагаемых вариантов таит в себе значительные риски. Время уходит. С момента начала кризиса 2008 года — своего рода «первого звоночка» для путинской системы — прошло десять лет, но страна практически застыла на месте, если сравнить ее «достижения» с теми, что можно наблюдать в Китае и Сингапуре, Дубае и Эр-Рияде.

В такой ситуации, вероятно, возможны самые неожиданные предложения, и одно из них могло бы сводиться к созданию того, что, я уверен, немедленно будет названо «экономической опричниной» — к формальному разделению народного хозяйства на государственный и частный секторы.

Если описывать это предложение кратко, я бы начал с того, что серьезной проблемой России является не столько излишняя доля государства в активах, сколько неопределенность ее границ. Это приводит к тому, что интересы бизнеса и государства пересекаются постоянно, а защита последних оборачивается непрекращающимся «кошмарением» предпринимателей. При этом основная часть доходов не извлекается правительством из среднего или мелкого бизнеса и не обеспечивается налогами с граждан, а связана именно с деятельностью крупных компаний или проистекает из налогов на экспорт и импорт. Поэтому суть предложения сводится к консолидации (хотя могут спросить — куда уж дальше) крупных компаний и ослаблению давления на частное и индивидуальное предпринимательство.

Что имеется в виду? Возьмем хотя бы несколько крупных госкомпаний — «Роснефть», «Газпром», «Башнефть», «Транснефть», РЖД, «Аэрофлот», ВТБ и Сбербанк, Ростехнологии и ряд других. Первые две из них в 2015 году заплатили в бюджет в виде налогов и пошлин более 2 трлн руб. каждая, что в совокупности составило около трети федеральных доходов. Все вместе крупнейшие госкомпании обеспечивают более половины доходов федерального бюджета. В то же время многие из них, скажем так, не слишком эффективны: у того же «Газпрома» эксперты выявили бесполезные траты более чем на 2,4 (!) трлн руб. за шесть лет; себестоимость продукции и услуг госкомпаний растет, а многие рынки оказываются потерянными. При этом капитализация «национальных достояний» сократилась более чем в пять раз за последние восемь лет, опустившись с $1+ трлн до менее чем $200 млрд. И, на мой взгляд, вместо того чтобы выжимать из рыночных секторов экономики «последние копейки», повышать налоги и сборы, устраивать бесконечные проверки и в итоге уничтожать бизнесы и рабочие места, власти правильнее было бы заняться тем, что она уже имеет.

Сегодня в Кремле обсуждается вопрос о продаже части акций госкомпаний для покрытия бюджетного дефицита. На мой взгляд, правильнее всего было бы пойти другим путем.

Принадлежащие государству контрольные пакеты акций следовало бы передать в национальный инвестиционный фонд — такой, например, как сейчас создается в Саудовской Аравии, или такой, какие существуют в Сингапуре и Объединенных Арабских Эмиратах. Приоритетом деятельности такого фонда являлось бы пополнение казны и повышение эффективности государственных компаний, а не «инвестиции» в футбольные клубы, пустые трубы и самолеты для менеджеров. Наблюдательный совет, который мог бы возглавить президент Путин, должен состоять исключительно из профессионалов международного класса, ранее не связанных с российским бизнесом. Соответственно, управление всеми входящими в холдинг компаниями следует поручить успешным международным менеджерам, полностью деполитизировав коммерческую деятельность этих корпораций.

Сегодня сложно понять, чем являются «Газпром» или РЖД — спонсорами спортивных мероприятий и внешнеполитических акций или ориентированными на повышение core results компаниями. Задачей реформы должно стать превращение их в своего рода cash machines для государственного бюджета. Газ должен не «разворачиваться на Восток», а продаваться туда, где это наиболее выгодно; нефтяные компании не должны строить судостроительные предприятия, а заниматься органическим наращиванием добычи; про шубохранилища я и не говорю. Учитывая масштабы превышения смет госкомпаний над аналогичными сметами за рубежом, издержки можно снизить как минимум на треть, прибыли существенно увеличить, массу ненужных расходов — «порезать». В перспективе 3–5 лет несложно удвоить сумму выплачиваемых 10–15 госкомпаниями налогов, пошлин и особенно дивидендов (в том числе и за счет сокращения инвестпрограмм). Не менее важной в данном контексте является и другая задача — повышение капитализации всего национального инвестиционного фонда в 2–3 раза и продажа 20–25% его акций крупнейшим международным инвесторам.

Иначе говоря, пришло время для того, чтобы проявить по-настоящему государственный (а не чиновничий) подход к управлению крупной собственностью. Результатом может стать рост налоговых поступлений от такой «опричнины» как минимум до 10 трлн руб. в год, или 2/3 доходов федерального бюджета, и повышение капитализации государственных активов на $150–250 млрд, что эквивалентно еще одному годовому доходу бюджета.

При этом основная цель заключается не только в решении текущих проблем. «Спасти подполковника Путина» от неминуемого краха сложившейся в России экономической системы можно только в случае, если через 10–15 лет (а этот горизонт, я убежден, находится вполне в рамках предполагаемых им сроков его управления страной), когда в мире резко снизится потребность в ископаемых энергетических ресурсах и большинстве других видов производимого в России сырья, страна обладала бы устойчивой саморазвивающейся неолигархической экономикой. В этом аспекте предлагаемая стратегия повторяет то, что было сделано китайскими властями на первом этапе реформ, в 1980–1990-х годах.

Обладая мощным источником стабильных налоговых поступлений и регулируя их размер в случае падения цен на нефть за счет валютного курса, российские власти могли бы пойти на максимальную либерализацию экономической деятельности за пределами «корпорации». Иначе говоря, нужно ориентироваться не на то, чтобы выгодно продавать имеющиеся компании, а на то, чтобы в России создавались тысячи новых. Налоги на частный бизнес следует снизить, с тем чтобы в стране появлялись новые рабочие места, в которые перетекала бы рабочая сила, высвобождаемая на предприятиях «корпорации», ведь немыслимо, когда в «Газпроме» занято в три раза больше работников, чем в Shell, при втрое более низкой выручке, а в РЖД — в 12 раз больше персонала, чем в железных дорогах сопоставимой Канады! Частный сектор, таким образом, будет сопряжен с повышением эффективности государственного. Более того, продолжительное освобождение от налогов должно на время превратить Россию в своего рода большой офшор, в который могли бы приходить иностранные компании и развиваться свои — с пониманием того, что после 10–15-летнего периода налоги начнут повышаться, так как золотые дни «корпорации» останутся позади.

Имея прочную опору в виде эффективного государственного сектора — а во всем мире он может управляться эффективно, если государство имеет лишь титул собственника, позволяя компании развиваться по рыночным законам, — российские власти могли бы сделать страну привлекательной для инвестиций. А независимые инвесторы за 10–15 лет «покоя» от бессмысленной своры «силовиков» создали бы основы той экономики, на которую в будущем и могла бы быть переложена пресловутая «налоговая нагрузка» — разумеется, постепенно и аккуратно. Повторю: как показал тот же китайский опыт, политическое руководство, сосредоточив полный контроль над крупнейшими компаниями, вполне может допустить опережающее развитие частного сектора, которое — каким бы успешным оно ни стало — не будет угрожать авторитарной «стабильности».

Россия, судя по всему, не собирается становиться европейской страной — даже в экономической сфере. Это печально, но не катастрофично, потому что Азия демонстрирует массу впечатляющих примеров того, как от Китая до Саудовской Аравии государство выбирает разумную стратегию отделения бизнеса от политики, которая в большинстве случаев приносит достаточно впечатляющие результаты. Нам, я уверен, наконец следует начать учиться — если не у Запада, то у Востока. Потому что в «чистом» виде никакой идеологический проект — ни новая «либеральная революция», ни возвращение во времена Госплана — спасти нынешний режим, на мой взгляд, уже не сможет.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 24 июня 2016 > № 1805541 Владислав Иноземцев


Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 22 июня 2016 > № 1815486 Владислав Иноземцев

Не готовы к обороне: почему России невыгодно воевать

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

В последнее время в новостях все чаще мелькают сообщения о неожиданных военных маневрах, об успешных испытаниях новых ракет, о росте объемов российского оружейного экспорта — и в целом о «возвращении» России на мировую сцену как мощной военной державы. Я не буду рассуждать о политических и моральных аспектах того, насколько нужна современному миру новая гонка вооружений, в которую Россия пытается его затянуть, начав пересмотр послевоенных границ в Европе. Ограничусь чисто экономическими моментами.

В 2015 году Российская Федерация потратила на «оборону» (я ставлю это слово в кавычки, так как на нас никто не нападал и не собирался этого делать — истории неизвестны случаи агрессии в отношении ядерной державы) 3,28 трлн рублей — 5,4% ВВП (по оценке SIPRI) страны, войдя в пятерку мировых лидеров по росту расходов на эти цели за последние десять лет. Замечу: в европейских странах НАТО военные расходы составили в прошлом году 1,75% ВВП, а в США — 3,9%.

Это означает (в самом первом приближении), что мы идем тем же путем непропорционального увеличения трат на военные нужды, который в свое время привел к краху экономику Советского Союза.

Еще больше впечатляет тот факт, что американцы из федерального бюджета тратят на армию на 35% меньше средств, чем на здравоохранение, а мы — в 8,4 раза больше. В Германии оборонные расходы составляют лишь 9% выплачиваемых в стране пенсий, а у нас — почти 40%. Насколько разумно заниматься военными играми сегодня, когда, с одной стороны, они провоцируют те же страны НАТО на наращивание своих сил у наших границ и, с другой стороны, пожирают бюджетные средства, которых критически не хватает на большинство социальных программ (пресловутая индексация пенсий в соответствие с темпом инфляции в 2016 году потребовала бы 540 млрд рублей, или 1/6 военных расходов)?

Силовики, окончательно «приватизировавшие» Россию, наверняка расскажут, что любой обычный гражданин недооценивает существующую опасность и на оборону надо тратить намного больше. Придворные экономисты привычно расскажут о поддержании «высокотехнологичных отраслей» и о выгодах оружейного экспорта. Однако не секрет, что до 80% применяемой в ВПК электроники поступает по импорту (на «замещение» этой продукции уйдет, по признанию самих чиновников, до 15 лет), а экспорт вооружений из России приносит столько же, сколько экспорт нефти за 34 дня — так что, если бы мы вкладывались в современные технологии нефтедобычи, выгод было куда больше. Между тем имеются три обстоятельства, которые существенно обесценивают всю эту риторику.

Во-первых, военные производства в России обладают исключительно малым мультипликационным эффектом. Если, например, Boeing или Airbus в США и Европе производят 25-40% военной продукции и 60-75% гражданской, то у нас ВПК отсутствует на рынке потребительских товаров или оборудования для «гражданки», и, следовательно, никакого spillover экономического роста не происходит. Компании, получающие госзаказ в «оборонке», не пускают часть средств и не реинвестируют прибыли в своих «дочек», работающих на рынок, — и тем самым мы лишены возможности простимулировать широкий экономический рост, чего удается достичь в других странах.

Во-вторых, военный сектор в России (как в свое время и в СССР) остается предельно огосударствлен. Если в США в среднем деньги, полученные победителем тендера Пентагона, доходят до более чем 400 фирм по сложной цепочке субподрядов, то в России они практически полностью «вертятся» внутри сложных конгломератов, выстроенных не ради повышения эффективности производства, но исключительно для того, чтобы не выпустить бюджетные деньги «на сторону», т. е. не поделиться ими с частным сектором. Это не только снижает конкуренцию и повышает издержки, но и создает стимулы к еще большей консолидации и огосударствлению в данном секторе.

В-третьих, что также немаловажно, часто упоминаемый «трансферт» военных технологий в гражданский сектор хорошо работал до тех пор, пока и в военной, и в гражданской индустрии доминировало массовое производство — тогда самолеты, строившиеся как военные, позднее перепрофилировались в гражданские, танки превращались в трактора, а устройства радарного излучения — в микроволновые печи. Но по ходу прогресса ситуация изменилась: как показано в работе Дж. Элика и его коллег, конец 1980-х стал последним десятилетием, на протяжении которого был заметен чистый трансферт военных технологий в гражданский сектор [Alic, John A., et al. Beyond Spinoff: Military and Commercial Technologies in a Changing World, Cambridge (Ma.): Harvard Business School Press, 1992]; 1990-е отметились затишьем, а с 2000-х поток начисто развернулся в противоположную сторону.

Конечно, все это не интересует застрявшую в советских представлениях о мире российскую элиту — ведь для нее наращивание оборонных расходов и производства вооружений имеет два «позитивных» следствия: статистически это способствует росту ВВП в условиях кризиса, а политически — поддерживает социальную стабильность во многих регионах.

Нынешние военные расходы при всей коррумпированности цепочки, по которой проходят бюджетные деньги, добавляют к ВВП до 1,5%, тем самым превращая практически неизбежный (например, в 2016 году) спад в минимальный, но рост. Кроме того, учитывая, что в ВПК работают до четверти занятых в обрабатывающей промышленности, расходы на этот сектор поддерживают благосостояние 5-6 млн россиян (вместе с членами семей «тружеников тыла»), что ни много ни мало 10% активных избирателей.

Однако и то и то приносит лишь иллюзорный эффект, создавая мифы об экономическом росте и электоральной поддержке. Мифы, которые рассеются в тот же миг, когда растают бюджетные резервы. Но, к сожалению, тогда новая гонка вооружений может оказаться уже реальной — и ситуация вполне повторит историю четвертьвековой давности. Задумываются ли об этом те, кто нынче предпочитает генерировать иллюзии, а не оценивать реальность? Похоже, что нет.

Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 22 июня 2016 > № 1815486 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 20 июня 2016 > № 1805531 Владислав Иноземцев

Оцепеневшая страна

Владислав Иноземцев

На протяжении почти целого десятилетия Россия жила, руководствуясь тем, что принято было именовать путинским консенсусом. Политологи начали утверждать, что в стране произошел «размен»: власть позволила народу заниматься своими частными делами, развивать бизнес, нормально зарабатывать, накапливать собственность, свободно путешествовать по миру, но в качестве компенсации de facto потребовала ни в какой форме не вмешиваться в политику и не оспаривать ее «право» на распоряжение основными богатствами страны так, как она посчитает нужным. Этот «консенсус» привел к демонтажу многих политических институтов, к отказу от соблюдения ряда статей Конституции, отмене массы политических свобод, но в то же время он оказался довольно устойчивым, пережив даже экономический кризис 2008–2009 годов. «Надлом» произошел позже — зимой 2011 года, когда часть народа, до этого добровольно отказавшаяся от участия в политике, неожиданно решила вернуть себе отнятые права.

Власть, казалось, испугалась происходящего — и сначала пошла на некую «либерализацию», а потом ответила антизападной истерией, агрессией против Украины, оккупацией Крыма и масштабным «вставанием с колен». На этот раз политологи вновь устремились на поиски консенсуса и сочли, что в новых условиях население готово смириться с некоторым падением уровня жизни в случае, если власти обеспечат резкое повышение «роли России в мире», особое уважение ее со стороны западных стран и возвращение квазисоветского «сверхдержавного» статуса. Невероятная поддержка Путина после присоединения Крыма была названа точкой формирования «нового путинского (крымского) консенсуса» — и эксперты принялись обсуждать его основные черты. Между тем сегодня становится ясно, что больших успехов нет: Россия остается страной-изгоем; санкции не отменяются; мы впервые за 32 года можем не принять участие (и причем в первый раз не по своей воле) в Олимпийских играх; да и Украина вовсе не стала ни частью России, ни ее униженным вассалом.

Отсутствие заметных достижений в области как экономики, так и внешней политики после весны 2014 года заставляет задуматься о том, следует ли искать в российской действительности элементы консенсуса. В чем он может, в конце концов, заключаться? Готовы ли граждане не обращать внимания на информацию о выявлении очередного Ролдугина лишь потому, что Крым — наш? Согласны ли они терпеть 15-процентную инфляцию и обесценение рубля в обмен на гордое «посылание» Запада и укрепление российского суверенитета? Не ездить на турецкие или египетские курорты из-за обострившийся войны с терроризмом, которую якобы предпочтительнее вести не внутри страны, а за ее пределами? Пока все эти ограничения не вызывают резкой реакции у населения, но назвать их продуктом осмысленного выбора или элементом «нового консенсуса» я не могу — хотя я (и не только я) считал прежний порядок устойчивым, потому что он демотивировал коллективные действия и делал народ неспособным к осмысленному и организованному сопротивлению.

Сегодня все более реалистичной представляется мне иная трактовка как того, что происходило прежде, так и того, что может ждать нас в будущем.

Я исходил бы из того, что никакого «второго путинского консенсуса» никогда не было. Консенсус предполагает договоренности, а у Путина сложно заметить склонность к таковым. Все первое десятилетие своего правления президент/премьер-министр создавал условия для консолидации власти и «зачистки» политического пространства, что к началу 2010-х годов и было достигнуто. С каждым годом воспоминания о правах у народа все более выветривались: перестали выбирать губернаторов; практически исчезли оправдательные приговоры в судах; бизнес в огромной степени оказался подчинен «силовикам» и чиновникам; митинги и собрания оказались, как и партии, de facto запрещены, и т. д. Конечно, кое-какие реминисценции о несогласных оставались — можно вспомнить, как обсуждалась в обществе судьба Ходорковского. Периодически поднимались «волны» коррупционных скандалов и преступлений, связанных с властью чиновников, мало кого оставлявшие равнодушными. Однако этот естественный интерес к нарушению прав или злоупотреблению властью постепенно угасал — и, собственно, последние несколько лет показывают, что он практически исчез; соответственно, народ перестал быть стороной любого торга с властью или участником какого бы то ни было консенсуса.

Происходящее в последние годы в России сложно представить себе в любой современной стране. Мы помним события на Болотной площади, вылившиеся в якобы имевшие место неповиновение полиции и нанесение материального ущерба городскому хозяйству. По итогам — когда двое полицейских были госпитализированы менее чем на неделю, а ущерб был нанесен только уличному асфальту — 23 человека были приговорены к тюремным срокам общей продолжительностью 65 лет (для сравнения: в ходе недавних беспорядков в Марселе, которые обошлись городу и его жителям в Є2,6 млн, а четверо стражей порядка были ранены, сроки в один-два года получили три человека). И что? Кого в России беспокоит сейчас судьба Удальцова? Я не говорю про безвинно осужденного и подвергающегося ныне издевательствам со стороны тюремщиков Мохнаткина, не представляющего угрозы для государства и пострадавшего исключительно за свою «несовременную» верность конституционным нормам и идеалам.

Россияне при этом проходят мимо вопиющих злоупотреблений власти — от похороненного «дела Магнитского» до разоблачений бизнеса генпрокурора, представленного Навальным. Давно забыта как кадыровская Чечня, так и действия силовиков на Северном Кавказе, из-за которых значительная часть местного населения помещена в неофициальный статус «подозреваемых» и ограничена в правах (вполне логично ожидать, что скоро такие случаи появятся и в Москве, ведь не зря принимают законы о возможности вынесения «предупреждений», из-за которых граждане без суда могут стать невыездными, например). Российская конституция не предполагает поражения в правах из-за наличия у гражданина вида на жительство в другой стране, зарубежной недвижимости или счетов, но на деле таковое имеет место быть, а контроль за «соответствующими вопросами» постоянно ужесточается. В стране появились миллионы невыездных, которые не могут пересечь границу из-за финансовых обязательств или из-за работы в силовых ведомствах, даже не имея в последнем случае доступа к государственной тайне. Все это, повторю, не имеет никакого отношения ни к Крыму, ни к «вставанию с колен», ни к чему-нибудь еще, что может рассматриваться как элемент «общественного договора» поздней части бесконечного путинского правления.

Все происходящее сегодня выглядит скорее не как участие народа в некоем «новом соглашении» с властью, а как его полное оцепенение, в условиях которого эта власть по сути делает все, что ей заблагорассудится. Консенсуса нет — есть произвол тех, кто чувствует себя абсолютно безнаказанным; и есть непротивление тех, кто понимает весь масштаб непреодолимости действий российской верхушки. Это то состояние, к которому Путин стремился, на мой взгляд, с первого дня своего воцарения в Кремле и которого он наконец достиг. Может ли такое состояние быть устойчивым? Да. Но может ли оно быть вечным? Вряд ли.

Оцепеневшей страной легко управлять, но ее поведение сложно прогнозировать. Отнимая права, власть в конечном счете оказывается в положении, когда их вроде бы можно вернуть в случае кризиса — и в том и есть возможность торга, — но любые уступки тут же начинают трактоваться как капитуляция. Сколько потребовалось усилий, чтобы погасить эффект неосмотрительно проведенной Медведевым либерализации законодательства о партиях? Сложная борьба в данной сфере заняла больше года, да и сейчас эта тема не полностью закрыта. Можно ли в случае чего пойти на поводу у недовольных и освободить не одного политзаключенного или не пару заложников, а тысячи человек, приговоренных к реальным срокам по выдуманным обвинениям? Не думаю. Насилие над бессловесным обществом не только создает внутри него невидимое верхушке напряжение, но и лишает власть реальной возможности отступления и торга в том случае, если таковые потребуются. Похоже при этом, что отечественную политическую элиту это совершенно не заботит: она последовательно уничтожает даже самые гротескные формы «обратной связи». Ни разу в последние годы не сокращался срок полномочий Государственной думы; но, что особенно достойно внимания, она никогда не распускалась за несколько месяцев до новых выборов. Кремль осознанно или непредумышленно изображает себя диктатором — и страна не подает даже признаков обеспокоенности.

Ситуация, которая сложилась в России перед новым избирательным циклом, не выглядит такой спокойной и предсказуемой, какой была в 2010-м, или даже — несмотря на снижение уровня поддержки Путина — в 2013 году. За последнее время власти удалось «убрать» из прежнего консенсуса одно из его условий. Уровень жизни населения больше не растет — при этом никто не знает, каким он может оказаться, если санкции останутся в силе еще долгие годы, нефть замрет на нынешних ценовых уровнях, а финансовые резервы исчерпаются. Зато власть не только не делает ничего, чтобы по мере сил восстановить благосостояние, — она покусилась и на неполитические свободы, которыми пользовалось население в более благополучные времена (возможность заниматься бизнесом, ездить за рубеж, относительно беспрепятственно пользоваться объективной информацией). Политические «разделительные линии» при этом практически полностью сместились к понятиям «свой — чужой», «друг — враг», «патриот — предатель», а также к иным группам, между которыми по определению не может быть компромиссов. В итоге той «отдушины», которая оставалась у населения прежде, больше нет, и это серьезно снижает шансы режима на выживание.

Еще одним важным моментом выступает и личностный фактор. В условиях «путинского консенсуса», несмотря на эпитет «путинский», акцент все же делался на слове «консенсус». Именно поэтому система спокойно пережила формальную смену власти в 2008 году — и осталась бы столь же устойчивой, реши Путин окончательно отойти от дел в 2012-м. Сейчас ясно, что новая конфигурация вообще не предполагает ухода президента в какой бы то ни было перспективе: Россия оказывается в состоянии Казахстана или Узбекистана, с той только разницей, что вопрос о новом лидере может не стоять еще пару десятилетий. Поэтому и шанс на спасение системы посредством смены ее персонального воплощения сегодня также отсутствует.

«Если говорить откровенно, — отмечал Андропов на Июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС, — мы еще до сих пор не знаем в должной мере общество, в котором живем и трудимся» (Андропов, Юрий. Избранные речи и статьи, Москва: Политиздат, 1984, с. 418). До краха Советского Союза оставалось восемь лет — как сейчас до завершения последнего легитимного срока пребывания президента Путина у власти. Как и тогда, мы живем сегодня в оцепеневшей стране, внутренние напряженности в которой не хотим понимать. Чем это закончится, покажет только время.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 20 июня 2016 > № 1805531 Владислав Иноземцев


Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 20 июня 2016 > № 1797303 Владислав Иноземцев

Янукович возвращается: власть создает на Украине новую «семью»

Российский экономист Владислав Иноземцев считает, что на Украине повторяются времена, которые привели к Майдану.

Светлана Шереметьева, Апостроф, Украина

Многие действия украинского руководства со стороны напоминают поступки кремлевской власти и могут свидетельствовать о том, что на Украине создается очередная «семья», считает известный российский экономист, директор Центра исследований постиндустриального общества Владислав Иноземцев. Во второй части интервью «Апострофу» он рассказал о том, почему не верит в выполнение Минских соглашений, о своем видении решения проблемы Донбасса и о том, почему у России «денег нет» на Крым.

«Апостроф»: Несколько вопросов об Украине. Недавно у нас поменялось правительство — премьера Арсения Яценюка сменил Владимир Гройсман, из власти практически убрали грузинскую команду реформаторов. Как вы оцениваете эти изменения?

Владислав Иноземцев: Когда страна находится в переходном и реформаторском периоде, то, как ни парадоксально, чем больше есть в ее правительстве несогласия, а еще лучше, различных интересов, тем лучше. Потому что при различных интересах развивает определенный баланс. Когда у вас сидят во всех возможных инстанциях люди из Винницы, то это уже не правительство, а горсовет Винницы какой-то.

— Который переехал в Киев…

— Именно так. Как будто на Украине больше нет других областей. Поэтому, знаете, это уже сразу вызывает подозрение. А с учетом того, что происходит в украинской экономике и в других системах, а также того, что сделал Янукович… Новые люди уже достаточно много сделали своей политикой, но лично у меня не возникает ощущения, что это абсолютно чистая и нормальная команда. Вот за что, например, мне кажется не очень следует любить того же Путина. За то, что подбор кадров идет исключительно из личной приязни. На Украине происходит то же самое. По сути, сегодня сложилась такая ситуация, которая была у Януковича.

После Майдана у вас возникло множество новых лидеров, я не говорю хороших или плохих, Яценюк, Ярош, Кличко. И у каждого из них были свои интересы. И любое решение проходило в виде торга, что, в принципе, нормально. Любая демократия, как бы она ни развивалась, всегда сопрягает интересы отдельных группировок, кланов, партий, чего угодно. Сейчас это все ушло, и появилась такая монолитная группа, которая снова «работает». Это может закончиться тем же, чем закончилось у Януковича. Потому что, если нет никаких противовесов, если нельзя ничего контролировать извне, это все приведет к тому, что просто возникнет очередная «семья», которая будет работать только на себя.

— Но когда премьером был Яценюк, у них с Порошенко существовал конфликт интересов, а результата не было…

— На самом деле, как бы мы не относились к Яценюку, за время, пока было его правительство, все-таки было предпринято очень много реформ. Они, конечно, все были медленными, я понимаю, за что Саакашвили постоянно их критиковал, но они шли. Давайте посмотрим, что будет сейчас, потому что собственно, если они пойдут дальше, то ради Бога, я был бы очень рад. Я поддерживаю усилия Украины по движению в ЕС и по развитию демократических норм, становлению более прозрачного государства. Но вопрос заключается в том, что этот процесс происходит очень долго. И это нельзя не учитывать. Слишком долгий процесс. И все-таки, понимаете, если вы приходите к власти и говорите, что, «вот, мы такие демократические и все делаем по правилам», то зачем же эти правила вы уже с первого момента нарушаете?

— Вы о назначении генпрокурора?

— Да. Я, конечно, глубоко уважаю господина Луценко, но из-за него переделали конституционные требования к должности генерального прокурора. Когда Путину нужно было поставить своего большого камрада Чурова в Избирком РФ, то он отменил требование, что у главы Избиркома должно быть юридическое образование. Все (в Украине) идет тем же путем. Это может быть, конечно, и не так, но со стороны это выглядит одинаково.

— А как вы оцениваете усилия официального Киева в отношении выполнения Минских соглашений?

— С первых дней у меня было ощущение, что Минские соглашения в принципе не могут быть выполнены. И то, что они не выполняются, в общем-то, не удивляет. Почему они не могут быть выполнены? По нескольким причинам. Во-первых, начнем с самого формального момента: кто такой господин Кучма, чтобы быть официальным представителем на переговорах? То есть, этот вопрос сам по себе странен. Не может бывший президент брать обязательства от имени страны.

— А кто должен был поехать? Порошенко?

— Конечно, я понимаю и его, потому что, каким образом Порошенко мог подписывать документы с этими бандитами? Сама по себе конфигурация была безнадежна. Она могла бы сработать, если бы этот документ подписывали Ангела Мергель и Путин. Это можно было бы понять, потому что в таком случае Путин выступал бы гарантом того, что это будет соблюдаться ДНРовцами, а Ангела Меркель — что это будет соблюдаться Порошенко. Это, по крайней мере, была бы хоть какая-то пропорциональная конструкция. Либо должен был подписывать Порошенко с бандитами из ДНР и при этом Путин и Меркель подписались гарантами. Но то, что получилось, было, на мой взгляд, абсолютно бессмысленным. Это если подходить с «технической стороны».

— А по формулировкам?

— Это второй момент. В этом документе были указаны моменты восстановления границы и проведения выборов, с учетом так называемой федерализации. Я не очень большой сторонник федерализации, мне кажется, что украинская государственность в нынешнем виде — не очень ее требует. В итоге получилось два непризнанных образования. У них есть свои «руководители». И давайте представим, если выборы в этих отдельных регионах Донецкой и Луганской областей все-таки состоятся, кто может быть там избран? Там не может быть избран губернатор какой-то из этих областей, потому что не вся область контролируется. Если выбирать не губернатора, то кого? Мэра Донецка? Ну, хорошо. Руководителей отдельных районов? Допустим. А они должны подчиняться назначенному губернатору Донецкой области, или нет? Это тоже вопрос. Но это все не прописано. То, что эти люди вдруг согласятся спуститься с небес от руководства хоть и не признанным, но «государством», в какие-то мелкие местные чиновники, на мой взгляд, маловероятно. Тот факт, что на выборы никто не идет и не соглашается, сразу подталкивает к ответу, для чего это все делается. Если к этому вопросу привязано все остальное, то ясно, что ничего не будет выполнено.

— А как в таком случае быть?

— Мне кажется, что для Украины этот вариант опасен. Это подрыв нынешней государственной структуры, и в какую сторону дальше это может пойти и куда привести, сложно сейчас сказать. Я думаю, что если правительство (Украины) этому противится, то оно поступает правильно.

— А как вы относитесь к последним заявлениям Савченко о возможности проводить напрямую переговоры с лидерами так называемых ДНР и ЛНР, оставив за рамками Россию? Вы читали об этом?

— Да, конечно, я думаю, что это разумный взгляд на ситуацию.

— Да? Но и на Украине, и в России Савченко вызвала довольно неоднозначную реакцию этим заявлением…

— Мне кажется, что в отношениях с этими псевдореспубликами у Киева есть только два варианта действий. Первый: каким-то образом с ними замириться, как предлагает Савченко, действительно сказать, что «мы вас признаем, мы гарантируем определенный уровень взаимоотношений, определенные экономические свободы, бюджетную самостоятельность, но с одним условием — мы закрываем границу, и Москва здесь не при чем». То есть, да, мы понимаем, что есть такие бандиты в Донецке, которых вы представляете, и мы готовы с вами торговаться. Так сказать, откупаться от вас вашей определенной самостоятельностью. Мы будем дотировать ваш бюджет, который вы будете сами у себя расписывать, но только без участи Москвы. Для этого нужно сказать: давайте успокоимся, помиримся, восстановим границу, мы готовы дать любые гарантии того, что будет так. Мы готовы снова становиться в новом формате, мы не подвергаем сомнению, например даже через 10 лет, ваши полномочия, мы помогаем вам восстанавливать ваше народное хозяйство, привлекаем инвесторов и так далее… Но без Кремля.

Для этого им нужно предложить очень хорошие условия, потому что эти люди любят только деньги. Поэтому, естественно, разговор должен быть очень конкретным. Я думаю, что в этом отношении Порошенко и часть его окружения как люди бизнеса должны быть очень изобретательны. И мне кажется, что договориться есть большие шансы. Савченко права, говоря о том, что здесь можно что-то делать. Но для этого нужно просто перестать рассказывать о своем патриотизме, о единой Украине, а начать говорить очень практично и прагматично.

— А какой тогда второй вариант?

— Второй вариант заключается в том, чтобы просто прекратить с ними общаться и реально выставить новую границу. Как это было сделано в свое время в Германии. Тогда в конституции ФРГ написали, что временно оккупированные и отпавшие территории всегда могут вернуться в состав Германии, если этого они захотят, то есть признать фактически их независимость, как это было в Германии, и все, выставить новую границу. Четко заручиться поддержкой Запада в том, что за этой границей — это война. И перестать провоцировать их, потому что не только боевики, но и украинские военные, судя по всему, достаточно активно участвуют в боевых действиях на востоке. В данном случае, отвести войска на несколько километров или десяток километров, установить новое заграждение, новую границу, призвать поставить международных наблюдателей на эту одностороннюю границу. Не на «донецкую», а на «украинскую» сторону. Объявить всему миру, что признаете эти территории ушедшими и начать жить дальше без них.

— А это не будет второе Приднестровье?

— Вопрос не в этом, будет ли Приднестровье, а в том, что Приднестровье Молдова по-прежнему считает своей территорией. Молдова не признала Приднестровье, никто его не признал. Второй вариант, о котором я говорю, заключается в признании. То есть, вы считаете, что это не Украина, «это не часть взбунтовавшейся Молдавии», это Донецкая республика, она может идти к России, если та захочет, если их возьмут, быть независимой, если у них будет на что жить. Но это не Украина, все, точка. Все средства, что тратятся сейчас на политическую ситуацию, используются для обустройства беженцев. Вы заявляете, что все, кто хочет оттуда уехать, получат статус беженцев. Вы заявляете, что все, кто хочет оттуда уехать, получат государственную помощь. А те, кто остаются — вы им не судья. Работайте, живите, как хотите, идите с Богом. Вот так получилось.

Поэтому лучше либо договариваться с ними без Путина, либо просто окончательно отказываться от них. Я думаю, что и то, и другое — лучше, чем эта бесконечная ситуация, которая есть сейчас. Потому что, судя по той же самой Абхазии, Осетии, Россия может поддерживать этих своих «союзников» десятилетиями.

— А экономически это для России возможно? Сейчас она поддерживает Донбасс, разве это никак не бьет по карману россиян?

— В нынешних условиях трудно сказать, никто ведь не знает точно, сколько там выделяется. Официально конвой стоит, в общем-то, копейки. Наверняка Кремль может мягко и не очень мягко просить у народа это дело финансировать. Каким-то образом это дело запускается в государственные банки. Я думаю, что есть много вариантов, которые не касаются бюджета и непосредственно на него не влияют. Поэтому какой-то оппозиции финансирования Донбасса в России нет. Я думаю, что пока и не появится.

— А Крым? Там ведь тоже «денег нет»?

— Вы знаете, то, что сказал Медведев, это же правда. В Крыму после присоединения к России резко повысили зарплаты и пенсии, но соответственно так же выросли и цены. Понятно, что общий итог по большому счету не изменился, а может, стал даже и хуже. Я думаю, что, скорее всего, и не изменится. Там какая ситуация, как я понимаю: пенсии и пособия выросли больше, чем зарплаты, а цены выросли где-то посередине между зарплатами и пособиями. В результате получилось так, что те, кто работают, ощутили себя хуже, а те, что живут на пенсии, могут себя чувствовать чуть лучше, чем на Украине. Но в целом получилось примерно то же самое. А собственно, на что можно было рассчитывать? Но ожидания были очень большие, и сейчас они как бы потихоньку развеиваются. И у народа появляется некие элементы недовольства. Это и выплеснулось на встрече с Медведевым. Вот он и честно сказал, что денег нет, потому что простой факт, если речь идет об индексации пенсии, то они идут по всей России. Если их нет, или они маленькие, то они маленькие и их нет. Поэтому в данном случае Медведев прав, а проблема в Крыму — это проблема ожидания.

Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 20 июня 2016 > № 1797303 Владислав Иноземцев


Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 20 июня 2016 > № 1797293 Владислав Иноземцев

Смешно слышать, что санкции против России вредят Евросоюзу

Российский экономист Владислав Иноземцев рассказал, как у Путина манипулируют данными в надежде доказать, что санкции против РФ вредны для ЕС.

Светлана Шереметьева, Апостроф, Украина

В пятницу, 17 июня, Совет Европейского Союза продлил на год санкции против России за аннексию Крыма. Аналогичное решение о продлении ограничительных мер в отношении РФ за агрессию на Донбассе ожидается на следующей неделе. В первой части интервью «Апострофу» известный российский экономист, директор Центра исследований постиндустриального общества Владислав Иноземцев рассказал, какие аргументы использует Кремль, чтобы склонить европейцев к смягчению санкционного режима, и почему России ничего в этом отношении не светит.

«Апостроф»: В февральском интервью «Апострофу» вы говорили, что, по вашему мнению, санкции против России не снимут еще по крайней мере 5-6 лет. Но сейчас мы видим, что Сенат Франции призвал смягчить санкционную политику, а еще 12 евродепутатов из разных стран поддержали отмену персональных санкций в отношении глав ФСБ и Совбеза РФ. Означает ли это, что отношение ЕС к России все-таки смягчилось, или речь по-прежнему идет о маргинальных группах в европейской политике?

Владислав Иноземцев: Я думаю, в первую очередь речь идет о том, что Кремль активизирует попытки что-то изменить, так как несколько месяцев назад для него возникали достаточно обнадеживающие ощущения. Видимо на них возлагали определенные надежды, которые сейчас российский МИД и «центр поддержки народных групп влияния» стремятся выполнить. То есть, здесь речь идет скорее о том, что брошены дополнительные средства на этот процесс. Создается активная иллюзия того, что некоторые люди в ЕС выступают против санкций. Но, как мне кажется, все равно это вещь не слишком системная. Одно дело — покрасоваться в кампании Путина, как было с Ренци (премьер-министр Италии Маттео Ренци, — прим. ред.), а другое дело — проголосовать на Европейском совете против продления санкций в отношении Российской Федерации.

Поэтому та часть людей, которая выступает за подобные резолюции во Французском сенате — это всего лишь «группа товарищей», которая давно куплена с потрохами, и уже много лет замечена в постоянном общении с Москвой, потому что, скорее всего, имеет какие-то свои личные интересы. Я не буду утверждать, что это исключительно корыстные интересы, но совершенно очевидно, что там заложен какой-то личный мотив.

В Кремле надеются, может быть не на этот случай, который будет 21 июня (по сообщениям ряда СМИ в этот день ЕС будет принимать решение о продлении санкций против РФ, — прим. ред.), но, по крайней мере, на конец года. Уж слишком часто об этом стали говорить в последнее время. Соответственно, если не сейчас будет такая радикальная попытка со стороны РФ «дать бой», значит позже. Но сейчас точно ничего (отмены санкций, — прим. ред.) не произойдет, и ничего у них не получится. Потому что, объективно говоря, ничего не изменилось из того, что действительно нынешнюю политику ЕС могло смягчить. Насилие ведь на востоке Украины продолжается, и ситуация в зоне АТО по-прежнему не утихает.

— Могли ли повлиять на отношение Запада к России частичный вывод войск из Сирии или, например, освобождение Савченко?

— Да, это, конечно же, будет отмечаться. Но, в любом случае, Минские соглашения предполагали масштабные операции по обмену и освобождению всех военнопленных. Кроме того, ведь Савченко никто в Москве военнопленной не признавал. Все ее считали «преступницей», осужденной российским судом. Поэтому выдать эти несколько случаев помилования и размена за выполнение Минских соглашений, по-моему, совершенно не реалистично.

— Какие тогда аргументы, по вашему мнению, Кремль будет пытаться использовать, чтобы убедить Европейский союз отменить санкции?

— По-сути, у Кремля есть только один аргумент. Он постоянно рассказывает о том, что санкции приводят к потерям в самом Европейском союзе из-за снижения экономического взаимодействия с РФ. И да, действительно, Европейский союз теряет очень много от накопившегося товарооборота с Москвой. Товарооборот за последние два года рухнул почти в два раза. Поэтому, конечно же, многие европейские компании, которые были ориентированы на российский рынок и активно с ним сотрудничали, теперь в убытке или недополучают прибыль.

Но проблема заключается в том, что Москва очень умело выдает факт общего сокращения торговли за следствие санкций. В то же время, если разобраться, они почти никак не влияют на товарооборот. Нет ведь никаких санкций ни против производителей автомобилей, ни против итальянских производителей одежды, или еще кого-то в этом же роде. Санкции есть только против поставщиков продовольствия в Россию: алкогольные напитки, спагетти, пасты, макароны… А все остальные не могут экспортировать в Россию не потому, что им запрещают, а просто потому, что в России предприятия стали меньше покупать новое оборудование, граждане стали меньше покупать дорогих товаров и так далее. Поэтому, если сейчас санкции отменить, то совершенно не факт, что резко увеличится объем товарооборота с Россией, и европейские компании снова будут продавать в Россию столько, сколько продавали. Это абсолютная иллюзия. Кремль активно пропагандирует, что так оно и будет, и считает все сокращение торговли, это последствия санкций. Но на самом деле это очень смешно слышать.

— А как бы вы все-таки оценили реальное влияние санкционной политики Запада в отношении России за два последних года?

— Я недавно готовил материал для одной австрийской газеты, и достаточно серьезно исследовал эту тему по Австрии. Получается, что сокращение экспорта в Россию за счет австрийских санкций, чуть-чуть по оборудованию и в основном по продовольствию, — это примерно 160 миллионов евро в год, при том, что ВВП Австрии, по-моему, где-то в пределах 150 миллиардов. То есть, получается, что это меньше 0,1%. Это, в общем-то, и есть цена этого вопроса. Более того, я еще раз повторю, это не сокращение экспорта, это скажем так, тот экспорт товара, который не был продан в России в течение года. Но в то же время, и сельскохозяйственный экспорт Австрии и экспорт в целом за эти два года выросли. То же самое касается и Германии, и Франции, и всего Европейского союза в целом. В данном случае люди прекрасно переориентировали свои товары на другие рынки и, убытки, грубо говоря близки к нулю. Это одна из самых крупных на сегодняшний день спекуляций на стыке того, насколько от санкций пострадали европейские компании.

Москва очень активно ведет работу в этом направлении. Естественно, можно говорить о том, что есть пострадавшие. Это в первую очередь Балтийские страны, Польша, то есть те государства, которые действительно ориентировали значительную часть своей сельхозпродукции на Россию. Может быть еще Словакия, Румыния, Болгария. Но говорить о том, что есть какие-то проблемы, допустим, у немцев, я бы не сказал. Опять же, понимаете, вторым моментом было то, что европейцы запретили поставлять в Россию продукцию иного значения товары и оборудование для разведки нефти и газа на шельфе в Арктике. Вспомните историю Штокмана, большого месторождения, которое в России хотели разрабатывать в Северном море… Но даже в те времена проект не был запущен, потому что цена газа там стояла приблизительно 400 долларов за 1 тысячу кубометров. Сейчас цены на газ упали, и никто даже в страшном сне не собирается инвестировать в акции. Даже в Москве, потому что это — просто убыток. Поэтому оттого, что европейцы не поставляют это оборудование, россиянам ни холодно, ни жарко. Его бы все равно не купили нефтекомпании с санкциями или без, потому что оно им просто не нужно. Потому инвестировать на таком рынке никто не будет. Так что эффект санкций, наложенный на эту серьезную коррекцию на рынке цены на нефть, и на российских лиц — он, по сути, практически нулевой.

— Если в экономическом плане эффект санкций, практически, нулевой, можно ли говорить о каких-либо других потерях, репутационных, например?

— Что значит репутационных? Для России есть одна проблема — это вопрос закрытости финансовых рынков. Понимаете, финансы — это такая вещь, когда, если вы не можете дать одному заемщику, то у вас сразу есть очередь из других. Поэтому, если какой-то европейский банк не может прокредитовать Газпром, он может купить какой-то банк в Бразилии, и, в общем-то, проблем не будет. Поэтому мне кажется, что здесь тоже довольно-таки примитивное рассуждение. Европейские банки в принципе еще более легко обошли или преодолели санкционные проблемы, чем Европейские компании, которые вынуждены были продавать продукцию в другие страны. Это болезненно, конечно же, но совершенно не критично.

Проблема в финансовой сфере заключается в том, что все крупные мировые банки обязательно имеют либо отделение в США, либо оперируют через доллар. А, значит, так или иначе, касаются американского рынка. Основные финансовые санкции против России введены Соединенными Штатами. Даже если Европа решит их отменить, американские санкции останутся в силе. Если, допустим, какой-то Французский банк дает кредиты российской компании, которая находится под американскими санкциями, то он попадает под гигантский штраф в Америке и вообще под закрытие бизнеса там. Ни один российский кредит не стоит банковского бизнеса в Америке. Поэтому, даже если европейцы и отменят свои санкции, то Москве от этого совсем не полегчает.

— Изначально санкции Западом вводились из-за агрессии России на востоке Украины и в Крыму. Но ситуация от этого, как мы уже видим, не особо изменилась. Как в таком случае заставить Кремль все-таки уйти с Донбасса?

— Давайте начнем с того, что санкции были, и до сих пор остаются, двух типов. Те, что вводились за аннексию Крыма, в основном, были точечные, то есть, направлены персонально против группы лиц. В основном, они касались того, что европейские компании не должны работать в Крыму. Эти санкции выполняются и, собственно, будут выполняться, но по большому счету никто по ним особо не плачет в России. Надеяться на то, что какой-то директор ФСБ не сможет поехать отдохнуть в Европу, это абсолютная иллюзия. Что касается «больших» санкций, связанных с Донбассом, то здесь сложнее. Особых перемен в российской политике нет. Мне кажется, европейцы просто не так должны были поступить. Они не могли проигнорировать войну на Донбассе и захват Крыма. Точно также, как и не могли ответить на это какими-то жесткими военными методами. Поэтому европейцы были вынуждены сделать хоть что-то, чтобы сохранить лицо. Вот эта санкционная политика, на мой взгляд, для европейцев и есть неким «сохранением лица».

— Вы хотите сказать, что для них это больше вопрос дипломатии?

— Да. Они ведь что-то сделали. То есть, когда им говорят: «Что же вы не поддерживаете украинцев, когда воюет Россия»? И они отвечают: «Нет, мы поддерживаем. Мы ведь себя ограничили санкциями». Поэтому они как бы на коне, все хорошо, все нормально. А с другой стороны, они не ввели санкции, которые действительно бы сильно порвали отношения. То есть, они не ввели, допустим, прекращение банковских операций с Россией. Это был бы серьезный удар, тем более, что европейские банки проводят многие российские платежи. Естественно это для них выгодно: все операции в евро, многие операции в долларах. Они никак не ограничили импорт газа и нефти, что для России было бы очень болезненно. Я говорю про более жестокие методы. Вы посмотрите или полистайте список санкций США против Ирана. Там были такие санкции, после которых действительно страна начала меняться. Представьте себе санкцию, после которой в Иране ни одна европейская компания не обслуживала технически самолеты Boeing Airlines, применительно к России. Через полгода они начнут контрабандно летать и начнут падать, как это было в Иране.

— Почему тогда против России такие санкции не вводятся? Получается, Западу это не выгодно?

— Я не могу найти объяснения этому. Но, как мне кажется, причина в том, что Иран сделал гораздо меньше нарушений международного права, чем Россия сейчас. Видимо потому, что ей и международное право, и международный порядок гораздо менее важны, чем собственные коммерческие выгоды.

— Многие эксперты полагают, что полная отмена санкций против России, невозможна, но она попытается все-таки отменить персональные санкции. Как вы считаете — такой поворот событий вообще возможен?

— Не думаю. Мне наоборот кажется, что персональные санкции отменят в последнюю очередь.

— Почему?

— Потому что это менее всего заботит европейцев. Понимаете, одно дело, если вы не можете продать на 50 миллионов долларов какой-то своей продукции, а другое дело, что если речь идет о 1 тысяча долларов… Я понимаю, для чего это делается. Эти темы прописаны для того, что вот сейчас (в Европе) идут теракты, идет миграция, есть куча проблем. А можно иметь с Россией бизнес, обмениваться информацией, вместе бороться с терроризмом. Соответственно, кто борется в России? Вполне определенные лица. Поэтому как мы можем, так их не уважая, перестать с ними сотрудничать. Это лозунг.

Но я считаю, что частично могут отменить какие-то экономические санкции, но персональные — нет. Мотивация их отмены — минимальная.

Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 20 июня 2016 > № 1797293 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 13 июня 2016 > № 1794869 Владислав Иноземцев

Что делать с пенсиями?

Владислав Иноземцев

Практически все экономисты — и те, кто во всем поддерживает власть, и те, кто выставляет себя оппозиционером, — сегодня сходятся в одном: государство не в состоянии обеспечить «нормальное» пенсионное обеспечение. Число граждан старшего возраста растет, экономика сталкивается со все большими трудностями, и поэтому повышению пенсионного возраста «нет альтернативы». На мой взгляд, это по сути преступные утверждения, призванные оправдать бездарное управление экономикой со стороны правящей элиты и в очередной раз заставить население расплачиваться за ошибки власти; более того, предлагаемое решение не способно в перспективе справиться ни с одной из экономических проблем, стоящих перед страной.

Преступность определяется прежде всего тем, что власти лгут народу, говоря о том, что повышение пенсионного возраста обусловлено ростом продолжительности жизни и «старением населения». Сегодня ожидаемая «при рождении» продолжительность жизни в России составляет, согласно Росстату, 71,4 года — но это умозрительная прогнозная цифра, возникающая через ряд экстраполяций. Даже если принять ее за верную, остаются два вопроса: с одной стороны, почему невыносимо сложно платить пенсию в среднем 14 лет (71,4 — 57,5; последняя цифра получается как медиана между 55 и 60 годами, в которые выходят на пенсию), если в Германии намного большую пенсию платят в среднем почти 19 лет (81,2 — 62,5; средняя от 60 и 65); и, с другой стороны, почему в Советском Союзе, которым у нас сейчас столь принято восхищаться, нынешние сроки выхода на пенсию были установлены, когда реальная средняя продолжительность жизни составила 70,5 года? Мы действительно хотим оставить нашим старикам пожить на пенсии пять-шесть лет, аргументируя это тем, что люди в России стали (если не врет статистика, в чем есть сомнения) жить на один год дольше? Сами приведенные цифры указывают только на одно: власть и приближенные к ней олигархи в современной России воруют слишком много, и если что-то и нужно менять в системе, то прежде всего не возраст выхода россиян на пенсию, а методы распределения общественного богатства.

Однако, как говорил Талейран, «ошибка — это больше, чем преступление», и к рассматриваемой теме его слова применимы вполне. Рассмотрим три основные ошибки, которые кроются в рассуждениях большинства обсуждающих тему «специалистов».

Во-первых, повышение пенсионного возраста аргументируется потребностями экономики в большем количестве рабочей силы. Я не вполне понимаю, откуда эта потребность возникает и как можно говорить о нехватке рабочих рук, если в России сосредоточены самые перенасыщенные персоналом компании в мире? Так, например, Канадские железные дороги обходятся 69 тыс. занятых против 1,05 млн (!) работающих в РЖД (а эксплуатируют при этом всего лишь на треть меньшую по протяженности сеть стальных магистралей), а ExxonMobil — 75 тыс. человек против 261 тыс. «Газпрома» (хотя по выручке американская компания опережает российскую в 4 раза). Нам нужны еще работники? На мой взгляд, такой потребности нет и не предвидится. Вероятно, в Кремле очень хотят, чтобы россиян было больше — тогда удалось бы создать армию, сопоставимую по численности с китайской, — однако с экономической точки зрения никакого показателя «естественной нормы населенности» страны не существует. Проблема в нашем случае состоит в том, что труд должен использоваться эффективно — и как раз повышение пенсионного возраста выступает самым иррациональным ответом на существующие вызовы: чем больше на рынке работников, тем ниже мотивация к технологическим нововведениям и к росту производительности. Повышение пенсионного возраста — гарантия того, что России не потребуются модернизации; ни технологическая, коль скоро рабочих рук будет в избытке; ни финансовая, так как деньги пенсионных фондов удобно будет размещать даже в инструменты с отрицательной доходностью; ни управленческая, так как любую проблему можно переложить на граждан. Повышение пенсионного возраста — средство не повысить эффективность российской экономики, а замаскировать полное отсутствие таковой.

Во-вторых, говорится о том, что финансовая система сталкивается со значительным дефицитом Пенсионного фонда. Это также вызывает определенные сомнения. Если посмотреть на пенсионные системы в разных странах мира, окажется, что доля доходов работника, направляемая на обеспечение в старости, составляет от 15,3% в США до 18,5–19,0% в Швеции и Германии (сюда входят и базовая, и обязательная накопительная части). Притом что продолжительность жизни на пенсии в западных странах выше, чем в России, на 30–60%, а коэффициент замещения превышает российский в 1,5–2 раза, пенсионные системы сводят концы с концами, а у нас — нет, и это при том, что пенсионные отчисления составляют намного бóльшую часть зарплаты — 22%. Сегодня официальная статистика сообщает, что коэффициент замещения в России составляет 37%; если перевести это на понятный язык, окажется, что для обеспечения подобной пенсии 35,5 млн пенсионеров 22% от своего заработка должны отчислять 60 млн работающих (37:26х35,5). Однако занятых в стране в 2015 году насчитывалось 72 млн. человек — и Пенсионный фонд все равно оказывался в дефиците. По сути, простое распределение между ныне живущими пенсионерами выплачиваемых работниками денежных средств должно обеспечивать как минимум 45%-ный коэффициент замещения без всякого дополнительного инвестирования. Почему же дыра продолжает расти, сколько средств в нее уходит и где они в конечном счете оседают? Чтобы не отвечать на все эти вопросы, нужно, понятное дело, повысить пенсионный возраст как можно скорее.

В-третьих, власти ошибаются, когда говорят о том, что граждане выходят на пенсию в 55 и 60 лет — формально это так, но на деле заслуженному отдыху предаются очень немногие. Согласно статистике, среднестатистический пенсионер продолжает работать 4,5–5 лет после достижения пенсионного возраста (на 1 января 2016 года в России насчитывалось 35,5 млн человек, получавших пенсии по старости, но при этом 14,2 млн человек, оформивших пенсию по старости, продолжали работать). Это означает, что пенсионный возраст de facto давно повысился. Журнал «Профиль» приводит данные о том, что с 2001 года число официальных пенсионеров выросло на 4,3 млн человек, а количество работающих пенсионеров — на 9,2 млн; общее число занятых среди пенсионеров достигло 36%. Это, замечу, делает ситуацию еще более странной, так как работающие пенсионеры (с заработков которых в той же пропорции, что и с прочих, платятся взносы) фактически финансируют сами себя как минимум наполовину (если принять их среднюю зарплату в 25–27 тыс. руб., а пенсию по старости — в 12,8 тыс.). Все это говорится для того, чтобы показать: ситуация со «старением населения» не такая уж и очевидная, на самом деле на одного «полного», т. е. неработающего, пенсионера в России приходится почти 3,8 работающих гражданина, тогда как в Японии, например, всего 2,4. Ситуация, повторю, ни по каким параметрам не выглядит критической.

Какими могли бы быть рекомендации для тех, кто заинтересован в реальной реформе пенсионной системы России, а не просто в избавлении президента и правящей элиты от порождаемой стариками «головной боли»? Я бы остановился на трех моментах.

Прежде всего нужно разобраться с работающими пенсионерами. Это важно потому, что основой реформы должно стать не формальное — и обязательное для всех — повышение пенсионного возраста, а превращение выхода на пенсию в дело добровольное и договорное. Основной принцип состоял бы в том, что при приближении к пенсионному «порогу» (такому же, как и сейчас) граждане делали бы выбор: либо оформляли пенсию и отказывались от работы, либо продолжали бы работать, но при этом в первые 3 года вообще не получали бы пенсии, а в следующие три — только половину суммы. Если человек продолжал работать и через 6 и более лет с момента формального наступления пенсионного возраста, он получал бы и пенсию, и зарплату. При этом работодатели не платили бы с доходов таких граждан страховые платежи, что обеспечило бы заинтересованность в трудоустройстве пенсионеров и дало бы возможность даже повысить их доход на 10–12% (чтобы дополнительная выгода распределилась между работником и предпринимателем). Этот момент я считаю принципиальным — вопрос о предпочтительном возрасте выхода на пенсию становится частным для каждого конкретного человека, переставая быть элементом давления государственной бюрократической модели на общество. При этом расходы Пенсионного фонда снижаются на 15–23%. Дефицит устраняется.

Вторым элементом реформы могло бы стать возвращение к сугубо солидарной модели пенсий. Играть в «накопления» с российским государством также увлекательно, как в «русскую рулетку» с полностью заряженным барабаном. Поэтому правильнее было бы немедленно направлять все собранные пенсионные платежи на выплаты нынешним пенсионерам, «закрывая» дыры в балансе из Фонда национального благосостояния. Система начисления пенсий должна быть максимально прозрачной, возможности нецелевого использования пенсионных средств должны попросту отсутствовать, масса «управляющих компаний» (за исключением тех, кому граждане доверяют средства в сугубо индивидуальном порядке) должна прекратить свое существование. Пенсионная система, «списанная» с существующих в развитых странах, слишком сложна и современна для такого отсталого петрогосударства, которым является нынешняя Россия.

Третьим моментом могла бы стать реформа Фонда национального благосостояния, который должен действовать как классическая инвестиционная компания, размещающая средства прежде всего в первоклассные иностранные активы. Последнее принципиально важно по двум причинам: с одной стороны, мы видим, что в долгосрочной перспективе (например, на горизонте последних 20 лет) основные мировые валюты подорожали к рублю в 11–12 раз — значит, любое вложение в долларах или евро приносило бы 14–16% годовых, которые ни один пенсионный фонд в России не обеспечивает; с другой стороны, сама суть резервного фонда требует прежде всего избегать риска, связанного с действиями власти, — а инвестирование в крупные проекты в России никогда не может быть свободно от такового. Поэтому, нравится это кому-то или нет, пенсионные накопления (если они будут предусмотрены в новой пенсионной системе) не должны размещаться в Российской Федерации. Если мы снова услышим на это, что нельзя подвергать пенсионеров политическим рискам, стоит спросить таких критиков, сколько раз в последние полвека у российских граждан воровали деньги чужие правительства и сколько раз — их собственное.

Я убежден: сегодня работающие россияне платят достаточно, чтобы обеспечивать нынешних пенсионеров — причем лучше, чем это происходит на самом деле; повышение пенсионного возраста — решение безнравственное и экономически ошибочное; и, наконец, наши проблемы лежат в области эффективности — и только в ней. Но в той же мере я убежден и в том, что залогом благосостояния российской правящей элиты выступает неэффективность экономики и забитость населения, а значит, повышению пенсионного возраста действительно нет альтернативы.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 13 июня 2016 > № 1794869 Владислав Иноземцев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter