Всего новостей: 2257910, выбрано 2 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет
Артемьев Эдуард в отраслях: СМИ, ИТвсе
Артемьев Эдуард в отраслях: СМИ, ИТвсе
Россия > СМИ, ИТ > portal-kultura.ru, 11 марта 2016 > № 1688091 Эдуард Артемьев

Эдуард Артемьев: «В эту оперу вложил все знания, навыки и чувства»

Денис БОЧАРОВ

17 марта в Московском театре мюзикла состоится премьера рок-оперы «Преступление и наказание». Корреспондент «Культуры» побеседовал с автором музыки — известным композитором, народным артистом России Эдуардом Артемьевым.

культура: Вы работали над оперой на протяжении длительного времени...

Артемьев: Двадцать восемь лет, если быть абсолютно точным.

культура: Когда последняя нота в партитуре была поставлена, возникло ли ощущение полного творческого удовлетворения?

Артемьев: Нотная история закончилась еще в 2004-м: примерно тогда же вышла пластинка с записью произведения, так что в известном смысле я многое уже пережил. Сегодня хожу на заключительные репетиции, наблюдаю, как спектакль обрастает новой жизнью, наполняется свежими красками. Другой вопрос — какая судьба опере уготована. Это зависит, во-первых, от внутренней политики: ведь у Театра мюзикла десятилетние эксклюзивные права на постановку. А во-вторых, крайне важно, как ее примет зритель. Будет успех — будут и гастроли.

Скажу откровенно: впервые в жизни возникло ощущение, что судить обо мне как о композиторе можно только по этому сочинению. Все накопленные знания, навыки, чувства постарался сюда вложить.

культура: Чем вообще обусловлены сроки написания крупномасштабных музыкальных полотен? Известно, что Бородин работал над «Князем Игорем» всю жизнь, а Римскому-Корсакову или, скажем, Чайковскому для сочинения оперы порой хватало пары месяцев...

Артемьев: Если говорить о Бородине, он же не был профессионалом в полном смысле слова — основной сферой деятельности Александра Порфирьевича являлась химия. В моем случае многое решал сам масштаб личности Достоевского, я пытался ему соответствовать и до сих пор не уверен, удалось ли. Фигура Федора Михайловича нависала надо мной, я неоднократно останавливался, прерывался, пробовал заново.

При этом примечательно, что любимым писателем Достоевского назвать не могу. Вообще, по моему глубокому убеждению, какие бы то ни было «любимые» существуют только в юные годы. Если уж на то пошло, для меня ближе Пушкина никого нет. Это святой и неприкасаемый человек — от первой строчки до последней. Однако что-либо сочинять по мотивам произведений Александра Сергеевича не рискну. Во-первых, возраст уже не тот — дай Бог, успеть закончить то, что наметил. А во-вторых, придавать какую-то иную форму творениям Пушкина излишне — его стихи и проза самодостаточны. Как ни старайся, создать нечто адекватное не получится.

культура: А как же гениальная опера Чайковского «Евгений Онегин»?

Артемьев: Правильное наблюдение. Однако немногие знают, что взяться за «Онегина» Петра Ильича уговорил его брат Модест, поскольку и самому Чайковскому, и его окружению идея показалась дикой и сумасбродной. Композитор сомневался: ну как же так, Пушкиным написано все — что еще можно добавить? Но к мысли периодически возвращался — до тех пор, пока она не поглотила его полностью. Кстати, оперу он сочинил очень быстро — видимо, опасался, что сомнения вновь поглотят творческое начало.

культура: Существуют ли для композиторов какие-нибудь жанровые ограничения при выборе литературной основы? В самом деле, широкому слушателю непросто представить себе арию Свидригайлова или, скажем, каватину Сони Мармеладовой...

Артемьев: Потенциальный слушатель к чему-то подобному должен быть готов. А в случае с автором многое зависит от того, насколько он лично увлечен тем или иным сюжетом. В «Преступлении...» большую роль сыграл Андрей Кончаловский. Однажды он пришел ко мне вместе с Юрием Ряшенцевым и Марком Розовским и предложил написать музыку к уже готовому сценарию. Я сомневался: мол, не совсем моя тема. Достоевский — колосс, перед которым всегда преклонялся. Возможно ли перекладывать его философические мысли на музыку? Но меня тем не менее уговорили: ввязался в работу, постепенно увлекся, и так получилось, что данная тема не выходила у меня из головы долгие годы.

культура: Насколько в этом программном сочинении нашла отражение Ваша главная творческая страсть — электронная музыка?

Артемьев: Я давно перестал быть ортодоксальным электронщиком. Сейчас мне интересен весь спектр окружающих нас звуков — будь то симфонизм, рок, религиозная музыка, народные мотивы... Все это, кстати, в «Преступлении и наказании» в той или иной мере представлено. Опера написана вне привязки к какому-то конкретному стилю: у каждого героя свои средства художественной выразительности. Я к этому очень непросто шел. Начинал сочинять в жанре рок-оперы, но потом мне показалось, что Достоевский и рок-опера — понятия несовместимые. Перепробовал много всего, пока не осознал: полистилистика — то, что в данном случае нужно. Надеюсь, слушатель это оценит.

Музыка — одно тело, единая река, если хотите, и ограничивать себя, запирать в рамках какого-то конкретного стиля неправильно. К слову, тот вариант, что ставится в Театре мюзикла, — не есть моя опера в окончательной версии. Она стала короче на час, ушли штрихи, скорректировалась основная идея. Недаром Кончаловский называет эту постановку мюзиклом.

культура: Какие новые горизонты открываются перед Вами после того, как «магнум опус» закончен?

Артемьев: Тружусь над очередным мюзиклом — «Рабой любви» по фильму Никиты Михалкова. Вообще-то написал его еще года четыре назад, однако сейчас, когда рассматриваются различные варианты постановки, изрядно переделываем общую концепцию. Думаю, раньше, чем через год, премьеры ждать не следует. Но, надеюсь, результат будет того стоить.

Помимо этого, в апреле начинаются репетиции балетного мюзикла (кстати, не уверен, что подобное словосочетание доселе существовало) «Щелкунчик и Крысиный король» в театре Владимира Василёва и Наталии Касаткиной. Его — по мотивам собственного фильма — ставит Андрей Кончаловский. Музыкальная ткань, над которой работаю, представляет собой вариации на темы Чайковского.

культура: В конце марта состоится премьера фильма «Герой», где звучит Ваша музыка. Как в сознании композитора уживаются работа над оперой и создание саундтрека к художественной ленте?

Артемьев: В молодости у меня таких вопросов не возникало — я все это делал спокойно. Бывало, утром пишу «серьезные» темы, а после обеда сочиняю киномузыку. Сейчас с такой же легкостью переключаться не могу: жонглирование жанрами не по мне. Видимо, это возраст.

Россия > СМИ, ИТ > portal-kultura.ru, 11 марта 2016 > № 1688091 Эдуард Артемьев


Россия > СМИ, ИТ > mn.ru, 27 мая 2011 > № 384020 Эдуард Артемьев

Эдуард Артемьев: «Если композитор не слушает режиссера— дальше Бердичева его музыка звучать не будет»

— В молодости вы утверждали, что век акустической музыки закончился, будущее только за электронными звуками. Вы по-прежнему так считаете?

— Да, в молодости я такое говорил. Но в музыке вообще ничего не отметается. Это такой кладезь, который все время пополняется. Музыка выше любого стиля, выше всех направлений, жанров. Это некое тело, которое человечество создало и до сей поры еще не осознало, что же это такое. Это выше всего. И все в себя включает. Поэтому чем большим количеством звуков ты владеешь, тем больше ты будешь владеть данным предметом. Сейчас меня интересует прежде всего живой оркестр, потому что оркестр — это сто человеческих индивидуальностей. Оркестр способен на такой эмоциональный и энергетический прорыв, который никакой синтезатор не сделает. Человеческая энергетика — удивительная вещь. А синтезатор я использую в оркестре как один из инструментов. Как, например, в симфоническом оркестре может быть бас-гитара. Или даже патефон, как у Респиги в «Пиниях Рима». Техника проникает в оркестр, но ее роль не главная.

— Что дало толчок вашему интересу к электронной музыке?

— После консерватории я сразу попал к Евгению Мурзину, отцу нашей электроники, который построил первый синтезатор — не только у нас, в мире первый. Этот вопрос обсуждается, американцы были первыми или мы, это же произошло одновременно. Мурзин просто другую систему придумал — исходя из музыки Скрябина. Он это дело решил совершенно необычайным образом, не так, как американцы. Фотоэлектронный синтезатор, на котором музыка рисовалась, кодировалась по рисункам. В начале 1960-х годов Мурзин начал использовать наряду с обычными музыкальными инструментами звучания, сгенерированные с помощью ЭВМ и специальных программ на языке Фортран.

— Именно электронная музыка привела вас в кино?

— Можно, наверное, и так сказать. Первую картину я сделал в 1963 году на Одесской студии. Фильм «Мечте навстречу», режиссеры Михаил Карюков и Отар Коберидзе. Фильм был о космических путешествиях. Я тогда был одним из немногих, кто занимался электронной музыкой, и меня композитор Вано Мурадели пригласил как раз для оформления космических эпизодов.

— В одном из интервью вы сказали, что любите писать для кино, поскольку эта работа освобождает композитора от хлопот: не нужно ни денег искать, ни исполнителей, сиди себе и музыку пиши.

— Это одна из сторон. Вторая — мне это интересно. Я люблю работать по заданию. Чайковский, кстати, любил работать по заданию Петипа. Балетмейстер давал ему количество тактов, указывал время — и как говорил Петр Ильич — ему оставалось все это только нотами заполнять, очень простое занятие. А мне в кино дают образы — я ведь ничего не выдумываю, только записываю нотами решение режиссера.

— Спорить с режиссерами вам приходилось?

— Спорить — нет, обсуждать — постоянно. У меня был такой опыт в молодости, на картине «Арена» Самсона Самсонова. Самсонов меня все уговаривал: пиши попроще, подемократичнее. Вот он и стал первым моим учителем в кино. Я периодически выступал: «Это неграмотно!», он с большим терпением меня выслушивал. Однажды на записи, когда претензий ко мне было особенно много, он попросил меня зайти к нему и прочел лекцию: «Режиссер в картине один, и один я знаю, чего хочу. Поэтому ты должен мне доверять. Я один отвечаю за картину, я ее доведу до конца. Будешь слушать режиссера — всегда будешь попадать в цель. И всегда режиссеры будут тебя приглашать. Будешь слушать меня, будешь работать в Голливуде (эти слова оказались пророческими, так и случилось). А не будешь меня слушать — дальше Бердичева твоя музыка звучать не будет».

— Приходилось бывать в Бердичеве?

— Никогда. Но, наверное, Самсонову Бердичев казался гиблым местом для искусства. Я крепко запомнил этот разговор. Особенно этот завет Самсонова: «Даже в бредовых речах режиссера ищи то, что поможет тебе с ним работать».

— Вы сработались и с Никитой Михалковым, и с Андроном Кончаловским, и с Андреем Тарковским…

— Просто у меня есть способность остро чувствовать стилистику. Я могу написать музыку в любом стиле. Независимо от названных фамилий. Как просят, так я и делаю.

— А как они просят?

— Никита, например, всегда дает очень четкие задания: сделай как у Листа. Или: мне нужна тема современной песенки. И все это, знаете, с его чудовищной энергетикой. Мне с Михалковым работать очень легко. Он снимает первую половину фильма, я ее смотрю, мы встречаемся и обсуждаем. На этом этапе я ничего не делаю, просто мотаю на ус. Потом смотрю всю картину и начинаю делать эскизы. Как правило, с Никитой у меня бывает минимальное количество ошибок. Все ненужное отметается уже на уровне эскизов.

— Как заказывает музыку Кончаловский?

— Кончаловский — самый тяжелый человек по части музыки. До сих пор. По одной причине: мы вместе с ним учились в консерватории. Он ушел с третьего курса, но его профессиональные знания… Сегодня он лучше меня знает музыку, потому что все новинки всех композиторов слушает. Это мешает с ним работать. Потому что начинается: этот сделал так, этот так, а ты не так делаешь! А бывает, что он в партитуру вмешивается: «Это не тот инструмент!» Или: «Меня не устраивает инструментовка!»

Обычно Андрон сначала долго снимает и меня не беспокоит. Потом звонит: «Пора тебе посмотреть». И я еду — в Лос-Анджелес, в Лондон или в Подмосковье, в зависимости от того, где он находится. У меня с ним не было легких картин. Но результатом я в целом удовлетворен. Он любит большие музыкальные куски, оставляет какое-то поле, чтобы экспериментировать. С Андроном всегда интересно. Один из самых умных и образованных людей, которых я знаю. Серьезнейший господин.

— А Тарковский?

— Там задачи были необычные. Работая с ним, я выработал свой специфический киноязык. Который только у него в картинах и используется. Потом я предлагал эту технику написания музыки другим режиссерам — никому другому она оказалась не нужна. Это удивительно. Мы с ним сделали подряд три картины, с перерывами в три года. В общей сложности работали вместе двенадцать лет. У него о музыке вообще разговора не было. Только идеи, философия, исторические параллели. Глубины, экскурсы в историю вопроса. Почти никогда не было эмоциональной конкретики — не уточнял, что он хочет эмоционально сказать. Разговоры вообще.

Андрей впервые пригласил меня на «Солярис». До этого он работал со Славой Овчинниковым, моим однокурсником, замечательным композитором. Они по каким-то причинам расстались. И тогда он позвал меня. Знал, что я занимаюсь электроникой, как-то доверял. Но, с другой стороны, после Овчинникова, к которому привык, очень настороженно относился к другим музыкантам. Поэтому в самом начале он меня контролировал, просил сделать эскизы. Но постепенно мы притерлись. С этого момента он музыку фактически отдал мне, на мое усмотрение. Более того, никогда не приходил на запись. Я чувствовал себя в подвешенном состоянии, говорил: «Андрей, как же так? Я не знаю, что я делаю, — это то, или не то?» Он отвечал: «Это не концерт. Я не хочу отдельно слушать музыку». Он всегда говорил: «Моя основная задача — избавиться от музыки. Мне в кино нужна музыка там, где кончаются мои собственные возможности. Возможности киноязыка. Тогда я костыли подставляю». Да и то желательно, чтобы это была классическая музыка. Он Баха очень любил.

— Ваши амбиции от этого не страдали?

— У меня никогда никаких амбиций не было. Я не знаю, что это такое. Я совершенно свободен.

— Неужели вам не дороги ваши удачи?

— Бывает, какие-то свои удачи я сам чувствую. Например, некоторые номера в «Преступлении и наказании», мне кажется, удались. В «Солярисе» считаю работу удачной. Не всю, но образ океана…

— А «Сибириада»?

— Это просто поп-музыка, но там есть удачная тема. Но это ведь чистое кино. Там задание было — сделать все минимальными средствами, Кончаловский просил, чтобы весь музыкальный материал излагался плотнее, компактнее. Потому протяженная тема, даже самая прекрасная, может прозвучать, а зритель уйдет, запомнив только конец. Вот через зрителя я стал ощущать, удалась работа или нет. Скажем, в фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих», там главная тема у трубы — я сочинил, как просили, и забыл, а лет через двадцать она всплыла, сейчас в мобильниках звучит.

Поверить электроникой гармонию

Эдуард Артемьев — российский композитор, автор музыки более чем к 130 фильмам, в том числе таким, как «Чисто английское убийство», «Визит к Минотавру», «Курьер», «Водитель для Веры», «Лимита», телесериалу «Доктор Живаго». Многолетний соавтор Андрея Тарковского, Никиты Михалкова и Андрона Кончаловского. Один из пионеров мировой электронной музыки. Автор нескольких симфоний, сюит, фортепианных сочинений. Народный артист России, почетный гражданин американского города Балтимор.

— В каком состоянии сейчас ваша рок-опера «Преступление и наказание»?

— У нас почти все получилось в 2008 году. Но грянул кризис, и все рухнуло. Там все было готово. Мне дали сценарий. Замечательные стихи Юрия Ряшенцева — он почти не менял текст Достоевского, только вставлял одно-два слова, чтобы ритмически текст организовать. Виртуозная работа! Вообще Достоевский, наверное, мой любимый писатель. Но я никогда не думал, что смогу что-то написать по его произведениям.

— Почему, как вы полагаете, Андрон Кончаловский взялся за рок-оперу?

— У Андрона эта идея возникла после того, как вышел фильм «Иисус Христос — суперзвезда» Эндрю Ллойда Уэббера в 1973 году. Родился новый жанр.

— Но ведь прошло почти сорок лет!

— А я 28 из них писал. Они меня пригласили и терпеливо ждали. Я начал это писать в 1978 году. Но чем глубже погружался в материал, тем больше понимал свое ничтожество по сравнению с этим автором. Меня это так подавляло, что я периодически останавливался. А Кончаловский продолжал меня накачивать, звонил из Америки: «Давай!» Я снова начинал, переделывал бесконечное количество раз. Причем там герой ведь не мой, тема не моя. Я человек скорее созерцательный. Но Кончаловский, наверное, увидел во мне подходящего для Достоевского соавтора. И верил в это. И никому другому не поручал. Материал копился и копился, но я совсем в нем запутался. Помню, это был 1997 год — Кончаловский позвонил и сказал: «Если ты сейчас не бросишь все и не сядешь писать, ты эту вещь никогда не напишешь! Вспомни, сколько тебе лет!» Я даже похолодел. И все бросил. И за два года все закончил. В 2000 году были готовы все партитуры. 28 лет не пропали зря.

— Почему же только в 2008 году вы предложили этот проект Театру Станиславского и Немировича-Данченко?

— Сначала я хотел записать диск. Осуществить музыку в том звучании, в каком я это себе представляю. И нашелся человек — Александр Львович Вайнштейн, который случайно оказался рядом, послушал и сказал: «Я хочу это делать». Дал денег, и мы записали точно так, как я написал. В этой записи я отвечаю за каждую ноту. По ней можно судить о том, чего я стою. Диск был записан в 2006-м на «Мосфильме», со всеми певцами, хорами, огромным оркестром. Певцы — молодые люди, выходцы из рок-культуры. Мы бы хотели ставить «Преступление» с тем же составом, но, думаю, под сценические образы не все подойдут. Теперь Кончаловский собирается сделать антрепризу.

— А как же оркестр?

— Оркестр будет в записи, вживую сыграют, может, на первых спектаклях. Это акустический оркестр. А сама постановка — рок-опера с темами. С песнями, с плясками. С минимумом разговоров — интонированная речь (Sprechgesang), разработанная Шенбергом.

— На какую возрастную категорию рассчитано это произведение? Ведь рок-опера — жанр немолодой и немодный…

— Как и опера вообще. Кто слушает оперу, тот и на «Преступление» придет. Для себя я назвал это сочинение просто оперой. Да, там певцы, пришедшие из рок-культуры, потому что мне нужен диапазон и совсем другая манера пения. Та, что выработана для классической оперы и механически переносится в наше время, для меня неприемлема. Эти поставленные голоса совершенно не оттуда.

А стилистически я даже не могу определить, что представляет собой моя опера «Преступление и наказание». Можно назвать это полистилистикой. Я долго не мог стилистически нащупать эту музыку, пока не понял, что надо идти от жанра. Начинается народная сцена — русский народный хор поет, гармошки играют, где надо — оркестр, где надо — гитара. И сюжет все держит.

— Чем вы сейчас заняты?

— У Кончаловского есть какие-то реальные планы поставить «Преступление», меня он в это не посвящает. Хотя попросил уже заменить несколько номеров, написать новую музыку. У нас была продолжительная встреча с поэтом Юрием Ряшенцевым, который тоже переписал текст. Тяжелый был разговор: сначала я отказался переделывать, потом переделал. Это связано с Раскольниковым. Андрон хочет, чтобы этот персонаж был жестче, говорит, терроризм это диктует и вообще сегодняшняя ситуация. Сегодня двух старушек убить недостаточно.

Мне тяжело сейчас вернуться к «Преступлению», потому что я уже ушел совсем в другую сторону. У меня много начатых и брошенных вещей, к которым я хотел бы обратиться. Концерт для фортепиано у меня есть брошенный. Концерт для скрипки. Пара кантат.

— Это все с участием электронной музыки?

— Концерт для скрипки — с участием электроники, потому что там такая идея: скрипка — душа, оркестр — земля, а электронная музыка — небеса. Очень важная для меня концептуальная идея. А фортепианный — это классический концерт безо всякой электроники.

— Существует ли собрание сочинений композитора Артемьева?

— Пока не занимался этим, бесконечная занятость. Есть отдельные диски. Первое серьезное издание партитур — к «Сибирскому цирюльнику». Я немного их адаптировал к самостоятельной жизни, не привязанной к экрану. Сам я избегаю общения с издателями, оно много времени отнимает. Нужно убеждать, доказывать…

— А сами они не приходят?

— Сами не приходят, я им, видимо, не интересен. Это на Западе киномузыка давно статус приобрела. Проходят концерты киномузыки, написаны миллионы томов о ней на разных языках. Когда я в последний раз был в Лондоне, дважды видел афиши, один раз концерт слушал по телевидению — Лондонский оркестр играл прекрасную киномузыку. Там еще вопрос с правами: когда заканчивается срок действия авторских прав, киномузыку начинают широко исполнять.

— Вы с Андроном Кончаловским ровесники. Но о нем как о режиссере мы наверняка можем сказать, что он прожил много жизней, достаточно сравнить его фильм «Дядя Ваня» 1970 года с сегодняшними киноработами. А вас очень изменила жизнь за эти сорок лет?

— С того момента, как я начал себя ощущать, — мне было года четыре, я не изменился совершенно. Светлана Полякова.

Россия > СМИ, ИТ > mn.ru, 27 мая 2011 > № 384020 Эдуард Артемьев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter