Всего новостей: 2523556, выбрано 4 за 0.034 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Павленко Сергей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкиАрмия, полициявсе
Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 9 августа 2016 > № 1853004 Сергей Павленко

Необходимый майор. Давление власти тормозит бизнес, но иногда стимулирует деловую активность

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Население России стареет, предпринимательский класс стареет быстрее. Одно из последствий процесса старения — потеря драйва, снижение аппетита к риску. Но инфляция и получатель административной ренты могут поддерживать активность предпринимателя

Насколько мне известно, некоторые читатели Forbes живут с ощущением приближения «конца времен» — мол, Россия входит в свой fin de siècle и привычная экономическая активность теряет смысл. Конечно, жизнь бессмысленна сама по себе. Но в какие-то особые для отдельной страны периоды ощущение бессмысленности превращается из личностной проблемы в значимый институциональный фактор. Даже то, что покупательная способность населения падает и курсовой шок не вполне преодолен, не столь важно, особенно с учетом текущей адаптации. Ожидаемая многолетняя стагнация экономики, плавно дополняемая демографическим кризисом и изменением этноконфессионального облика страны, тоже не катастрофа.

То, к чему можно приспособиться по ходу дела, перестает быть катастрофой и становится банальностью. В этой банальности все и дело. Потеря предпринимательским классом ощущения динамики настоящего и видения будущего делает бессмысленными активные действия. Отчасти это связано с меняющейся демографической структурой предпринимательского класса. Население России само по себе стареет, предпринимательский класс стареет быстрее. Потеря драйва — одно из последствий процесса старения социальной группы. Потеря драйва — это снижение аппетита к риску, уменьшение склонности к инновациям, потеря готовности менять сферу деятельности и место жительства. В конце концов, это переход к стратегии «пора начинать жить спокойно и размеренно».

В макроэкономическом измерении это означает снижение инвестиционной активности, стабилизацию сложившейся структуры производства, снижение личного потребления. Разумеется, в этом есть и положительные стороны. Например, больший фокус на увеличение производительности труда, повышение качества не только потребления, но и жизни. Однако это важно скорее для индивида. Экономика же ухудшает свои позиции не только с точки зрения международной конкуренции, но и возможности преодоления проблем, порождаемых приближением демографической ямы. Российская экономика при современном состоянии предпринимательского класса не выдержит ситуации «один работающий на одного пенсионера». Российское же общество не выдержит ситуации «пенсионеров нет вообще, все работают».

Механизм прост — вы оказываетесь в ситуации, когда постоянно недостает денег. Они будут либо обесцениваться инфляцией, либо отбираться получателем ренты. Таким образом, чтобы оставаться на месте, приходится бежать

Но не все так безнадежно. Наша социально-экономическая система обладает специфическими институтами, не позволяющими экзистенциальной тоске трансформироваться в падение экономической активности. Эти институты — сотрудники разного рода правоохранительных, надзорных, контрольных и иных властных органов. Парадокс, но в случае осознания экзистенциальной бессмысленности бизнеса, поддерживать активность предпринимателя могут инфляция и получатель административной ренты.

Механизм прост — вы оказываетесь в ситуации, когда постоянно недостает денег. Они будут либо обесцениваться инфляцией, либо отбираться получателем ренты. Таким образом, чтобы оставаться на месте, приходится бежать. Фактор инфляции постепенно теряет вес. Политика Банка России приводит к тому, что уже со второй половины 2016 года уровень инфляции в годовом выражении уходит ниже 10%. При низкой инфляции и все еще высоких ставках банковского кредита расширение бизнеса не выглядит однозначным решением. Именно поэтому возрастает значимость «фактора майора».

Изъятие административной ренты правоохранительными и контрольно-надзорными органами считается фактором, сдерживающим деловую активность. Однако в современной российской ситуации тот же фактор можно рассматривать как ограничивающий вероятное сворачивание деловой активности. Поэтому, как это ни странно, можно назвать внутренне противоречивыми попытки прогрессивных российских ученых-экономистов начать новый виток реформ с ограничения вмешательства силовиков и контролеров в дела бизнеса. В среднесрочной перспективе это действительно способно сыграть положительную роль, но в краткосрочной (при неизменности прочих социально-политических и социально-экономических факторов, в том числе отсутствии валютного контроля) — вероятно, поспособствует экономическому спаду.

Нет ничего необычного в выборе между плохим и очень плохим. Проблема в том, что он делается в контексте ожидания ужасного.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 9 августа 2016 > № 1853004 Сергей Павленко


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 23 марта 2015 > № 1323177 Сергей Павленко

Апология Минфина: в чем прав Антон Силуанов

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Секвестр бюджета — не слишком креативное, но хорошее решение

Некоторые читатели журнала Forbes считают министра финансов Российской Федерации, мягко говоря, «не Спинозой». Должен заметить, что такой негативизм не вполне оправдан.

Действительно, министр финансов чуть ли не единственный член правительства, который не занимается высокими искусствами. Он не пишет стихов, не рисует картин. Такое впечатление, что даже в детском саду он не лепил осликов из пластилина. Но художественная ограниченность может быть причиной здравого подхода к экономической политике.

В чем, собственно, предмет сегодняшних дискуссий? В том, нужно ли ожидать положительного воздействия на российскую экономику стандартных контрциклических мер и в первую очередь — увеличения бюджетных расходов на инфраструктурные проекты и рефинансирование банков. Или нужно, наоборот, сокращать бюджетные расходы — как минимум для того, чтобы не повышать налоги? Или же надо сформировать сбалансированный подход — сокращать прямые бюджетные расходы, но сэкономленные средства (или часть сэкономленных средств) направлять на опять же инфраструктурные проекты?

Экономическая теория говорит, что эти варианты возможны, но особенно хорош креативно сбалансированный. Российская практика свидетельствует, что именно инфраструктурные проекты — проблема, а не решение проблемы. Действительно, проектно-сметная стоимость систематически завышается. Можно дискутировать, на 20%, 30% или 40%, но это уже детали. Куда же девается «дельта»?

В том случае, если в стране благоприятный инвестиционный климат, собственность гарантирована и с коррупцией никто не борется, эти деньги инвестируются в стране.

Если норма прибыли при инвестиции велика — реинвестируются в стране даже с неполными гарантиями прав собственности. Таким образом, бюджетные инвестиции распределяются не оптимально, но полностью в национальной экономике.

Собственно, не было бы и проблемы (кроме, естественно, неоптимальности), если бы не отток капитала. В том случае, если экономические агенты, получившие доступ к бюджетным ресурсам, могут вывозить капитал, картина резко меняется. В этой ситуации реципиент средств в рамках инфраструктурных проектов исходит из того, каким административным ресурсом он обладает, чтобы сохранить (и реинвестировать) присвоенные средства. Если сохранить не способен — экспортирует капитал в юрисдикции с правовой защитой собственности, если способен — продолжает участвовать в освоении средств инфраструктурных объектов.

Это все, в общем, не открытие. Правительство Российской Федерации даже пытается что-то с этим сделать. Так, еще в прошлом году было принято постановление о создании системы уполномоченных банков, которые должны осуществлять «банковский надзор» за средствами, направляемыми на крупные инфраструктурные проекты. Сами эти проекты (уже согласно другому постановлению) должны проходить технологический аудит. Как обычно, сделано все возможное, но это «все» не работает.

В современных российских условиях для того, чтобы увеличение расходов бюджета на инфраструктурные проекты поддержало экономический рост, нужно либо ввести жесткий режим валютного контроля, либо гарантировать права собственности реципиентов этих средств. Однако валютный контроль не только пока что неприемлем политически, но и невозможен технически. Гарантии же прав собственности, как показывает дело «Башнефти», уже не распространяются даже на крупные бизнес-структуры.

Поэтому увеличение бюджетных расходов на инфраструктуру — плохой метод борьбы с кризисом.

Более того, это метод, генерирующий дополнительный спрос на валютном рынке, что сейчас вообще нехорошо. При этом политика балансирования растущих расходов на инфраструктуру путем сокращения иных статей бюджета еще хуже. В этом случае сокращается потребительский спрос, но инвестиционный спрос возрастает отнюдь не в той же мере.

У некоторых читателей журнала Forbes возникла смелая гипотеза, что реальным инструментом валютного контроля могут стать санкции, введенные против группы российских граждан в 2014 году. Предполагалось, что эти граждане не смогут более экспортировать средства за рубеж. В случае же расширения санкционного списка до всех участников освоения бюджетных средств (ну или сужения списка допущенных к инвестконтрактам до «санкционного») возможность вывода средств в иные юрисдикции перестает быть значимым фактором. К сожалению, эта гипотеза не нашла подтверждения — отток капитала из Российской Федерации не снижается.

Санкции не стали реальным барьером для бегства капитала. Так что сегодня хороши скорее простые, не слишком креативные решения — типа равномерного секвестра расходных обязательств федерального бюджета. И поэтому министр финансов по жизни прав.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 23 марта 2015 > № 1323177 Сергей Павленко


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 16 марта 2015 > № 1315527 Сергей Павленко

Пусть течет: почему не нужно ограничивать бегство капитала

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Валютный контроль нельзя считать эффективным инструментом экономической политики

Некоторые читатели Forbes опасаются введения валютного контроля. Мол, власти попытаются таким образом ограничить отток валюты из российской экономики и тем самым изменить параметры платежного баланса. Якобы так можно ослабить избыточное давление на курс рубля, причем политически наименее болезненным способом.

Но это вряд ли случится. Исследования показывают, что валютный контроль (собственно, в основном это контроль за перемещением капитала) нельзя считать эффективным инструментом экономической политики (см. A. Fernandez, A. Rebucci, M. Uribe. Are capital controls prudential? An empirical investigation. NBER, WP 19671).

Конечно, время от времени произносятся слова о том, что какой-то контроль за движением капиталов необходим. И что он оправдан и политически — как ограничение перемещения общественного богатства в другие юрисдикции без согласия общества (в лице, конечно же, его лучших представителей), и экономически — как инструмент либо «тонкой настройки», либо «антикризисной политики». Дискуссия захватывает морально-философские аспекты, в том числе соотношение частной собственности / частных интересов и общественного блага (также выраженного не всегда понятно кем).

Некоторые аспекты дискуссии ясны давно. Действительно, перемещение значительных объемов капитала вносит дополнительное напряжение в сложившуюся структуру национальных финансов, и национальные власти могут от этого испытывать дискомфорт.

Долгое время МВФ пытался объяснять, что как свободная торговля для всех национальных экономик в целом лучше торговых ограничений, так и свободное движение капитала способствует развитию, но потом согласился, что да, иногда можно и поконтролировать. То есть вообще вредно, время от времени можно, а иногда даже и полезно — в качестве инструмента, позволяющего купировать напряжения, порождаемые массированными перетоками капитала. Такая логика порождена тем, что объемы перемещаемого капитала в последние 20–25 лет существенно возросли, скорость перемещения увеличилась. Национальные финансовые системы не могут уже безболезненно абсорбировать шоки притока или оттока средств, измерять которые нужно в процентах ВВП.

Проблема в том, что за последние 20–25 лет скорость принятия экономических решений правительствами не увеличилась так, как выросла скорость перемещения капитала.

Сказывается и переход к демократическим режимам (в первую очередь к парламентским, где решения принимаются не быстро), сказывается и внутренняя логика авторитарных режимов (концентрация права принятия значимых решений влечет необходимость жесткой приоритезации проблем — и не всегда проблема притока/оттока капитала рассматривается как первоочередная).

Есть и еще один фактор — базовый, на наш взгляд. Это обычная бытовая жадность. В теории ясно, что нужно сдерживать шоковые притоки капитала (как инвестиции, так и доходы от экспорта), чтобы не допускать избыточного давления на курс.

Жадность (в сочетании с глупостью) говорит иное: надо брать, пока дают.

Конечно, стерилизация избыточных средств в суверенных фондах позволяет частично решать задачу защиты национальной валюты, но допускается национальными властями скорее как компромисс («хоть и не тратим сейчас, но пригодится на черный день»). Хуже в этом смысле дело обстоит с политикой в отношении оттоков капитала. С одной стороны, массированный отток также порождает шоковое давление на курс, с другой — ограничения на вывод капитала создают плохую историю страны, что подрывает доверие к национальным властям и впоследствии может затруднить заимствования за рубежом. При этом авторитарным режимам сложнее снизить риски путем смены правительства, не на кого свалить вину и сказать: ну сейчас же совсем другие люди, им-то можно довериться. Так что решение не вводить ограничений в момент оттока, конечно, гораздо более тяжелое, чем введение ограничений на приток.

Андрес Фернандес с коллегами показывают, что с 1995 по 2011 год правительства в основном реагировали на избыточные (в смысле давления на курс) перетоки капитала, так сказать, неортодоксально — не вводили ограничений на эксцессивные притоки и пытались (не очень успешно) вводить ограничения на отток.

Так что отказ российских властей от введения валютного контроля выглядит разумно: в среднесрочной перспективе это создало бы больше проблем, чем решило бы в краткосрочной.

Разумно это и с точки зрения исполнимости. Автор, как бывший руководитель организации, вместе с ЦБ осуществляющей надзор за исполнением законодательства о валютном контроле, может сообщить читателям, что есть достаточное количество способов это законодательство обойти. Так что не надо позориться и вводить ограничения, которые не только не нужны, но и просто не могут быть реализованы.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 16 марта 2015 > № 1315527 Сергей Павленко


Россия. Китай > Финансы, банки > forbes.ru, 2 октября 2014 > № 1189868 Сергей Павленко

Валютная стена: к чему приведет транзит китайских денег через Россию

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

На российском рынке происходят изменения, неминуемо ведущие к пересмотру режима валютного контроля

Российские финансовые власти всегда проводили либеральную политику в части валютного контроля. Ограничения на перемещения капитала были в основном сняты еще в начале 2000-х, в том числе фактически и требование о возврате валюты от экспортных сделок. Следует заметить, что ни Китай, ни Индия, ни основные развивающиеся экономики Латинской Америки и Азии и близко не подошли к такому уровню либерализма.

Либеральный валютный режим был инструментом развития — пожалуй, одним из основных работающих факторов инвестиционной привлекательности России. Действительно, если инвестор не может надеяться на справедливое и исполняемое судебное решение, то основным фактором становится скорость, с которой можно вывести с российского рынка заработанное. 

Либеральность валютного режима компенсировала неэффективность судебной системы, но не только. Возможность практически мгновенной репатриации прибыли способствовала снижению амплитуды колебаний притока краткосрочного капитала — то есть решала, пусть и не до конца, задачу, ради которой другие развивающиеся экономики сохраняли валютный контроль. Да и россияне чувствовали себя поспокойнее в условиях, когда между решением «сливаться» и окончанием перевода средств времени проходило меньше, чем нужно для доставки пиццы на дом (ну или ордера на обыск — в офис).

Но эта милая картинка в прошлом. На российском рынке происходят изменения, неминуемо ведущие к пересмотру режима валютного контроля.

Потихоньку исчерпывается стандартный западный инвестор, на смену ему приходит инвестор восточный, а конкретно — китайский.

Проблема китайского инвестора в том, что денег у него много, но мало возможностей инвестирования (естественно, помимо инвестиций, направляемых партийно-государственным руководством). В самом Китае основным объектом инвестирования становится недвижимость. Поэтому опасность возникновения пузыря на рынке — вечный кошмар китайских властей. Для охлаждения инвестиционного бума экспорт капитала в Россию вполне подходит.

Но будет ли китайский капитал инвестироваться именно в Россию? И что произойдет с доходами, генерируемыми этими инвестициями?

У автора этой колонки есть смутное подозрение, что российская экономика в данном случае будет выполнять скорее транзитную роль, поскольку даже в условиях санкций дает уникальные возможности по переводу средств во вполне себе приличные рыночные активы. Европейские или американские — не суть, главное — приличные.

При этом следует понимать, что «российский транзит» не может быть полностью перекрыт монетарными властями. Вся история незаконного экспорта собственно российского капитала последних десяти лет показывает, что российские власти не могут эффективно перекрыть каналы вывода средств даже по простым схемам. А ведь помимо операций на фондовом рынке существуют и другие, пока не задействованные, каналы.

То есть российскому бизнесу есть что предложить китайским друзьям. Ну и другим инвесторам из стран с ограничениями валютных режимов. В этой ситуации российским властям придется делать выбор. Либо согласиться с тем, что бизнес-модель заключается в обеспечении транзита средств китайских инвесторов на рынки Европы и США, либо попытаться по возможности перекрыть транзит, с тем чтобы обеспечить замещение ушедшего западного капитала. Но даже ограниченное повышение трансакционных издержек при транзите невозможно без резкого ограничения на движение валюты как минимум по капитальным счетам, а скорее всего — вообще.

Суммируя, можем предполагать, что приток в Россию китайских денег существенно трансформирует модель российской финансовой системы. Либо она станет транзитной, либо будет введен более жесткий режим валютного контроля. Естественно, изложенное выше верно в том случае, если Китай сохранит в течение некоторого времени действующие валютные ограничения.

Если же проведет либерализацию валютных режимов — тогда хуже. Тогда китайских денег в России, скорее всего, не будет.

Как минимум в объемах, способных компенсировать отток европейского и американского капитала или хотя бы дать подкормиться отощавшим российским банкирам.

Россия. Китай > Финансы, банки > forbes.ru, 2 октября 2014 > № 1189868 Сергей Павленко


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter