Всего новостей: 2524029, выбрано 9 за 0.009 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Панюшкин Валерий в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольСМИ, ИТОбразование, наукаАрмия, полицияМедицинавсе
Россия > Медицина > snob.ru, 6 июня 2016 > № 1782462 Валерий Панюшкин

Je suis babybox

Валерий Панюшкин

Запретить беби-боксы — это мракобесная идея сенатора Елены Мизулиной, которую я считаю опасной экстремисткой. Но отстаивать беби-боксы с пеной у рта — это лицемерная мода либерально настроенных интеллигентов, не желающих на самом деле задуматься о судьбе подкидышей.

Дело в том, что беби-бокс — это вещь практически бесполезная. Давайте проведем простой эксперимент. Вот вы, читающий эти строки, сто лет живете в Москве, Петербурге, Берлине, Риме... Знаете ли вы, где в вашем городе беби-бокс? Смею полагать, что, скорее всего, не знаете. Вот и мать, желающая анонимно подбросить своего младенца на попечение государства, скорее всего, не знает, где эти самые беби-боксы находятся.

Потому что она вообще ничего не знает. Если женщина подбрасывает добрым людям своего ребенка, это значит, как правило, что она находится в совсем уж чудовищной жизненной ситуации. Она — действующая наркопотребительница или совершенно бесправная гастарбайтерша, или бездомная, или и то, и другое, и третье вместе. Я общался с такими женщинами — они обычно не знают не то что где в Москве беби-бокс, но даже и где в Москве Кремль.

С другой стороны, беби-боксом, то есть помещением, где можно оставить младенца в тепле и относительной безопасности, надеясь на то, что добрые люди подберут его и спасут, может являться практически любое общественное место. Если женщина хочет не убить своего младенца, а подкинуть, то это можно сделать в туалете любого кафе, в холле любого торгового центра, в автобусе, в метро — где угодно. Всякое теплое, посещаемое людьми место выполняет функцию беби-бокса с той только разницей, что ребенка подбирает не сразу социальный работник, а сначала полицейский.

Да так всегда и было. В литературе полно историй о том, как детей подкидывали к дверям квартир, оставляли на порогах булочных… Любое, повторяю, теплое и посещаемое людьми место выполняет функцию беби-бокса с успехом.

Единственное, чем беби-бокс действительно отличается от кафе, супермаркетов и общественных уборных, так это тем, что он хорошо очищает совесть людей, желающих считать себя приличными, но не желающих участвовать в судьбе подкидышей.

На самом деле, чтобы спасти подкидышей, нужны серьезные программы профилактики наркопотребления и снижения вреда от наркопотребления. Это много денег и много усилий.

На самом деле нужны серьезные программы по предотвращению бесправия мигрантов. Это много усилий и много денег.

На самом деле, нужна целая сеть институтов, помогающих женщинам, подвергающимся насилию, и женщинам, оказавшимся в трудной жизненной ситуации. Нужны разветвленные службы профилактики сиротства и службы, работающие с сиротами. Это столько усилий и столько денег, сколько у нас будет, только если мы совсем перестанем делать ракеты, а вместо ракет будем заботиться о роженицах.

В конце концов, надо каждому человеку соображать как-то, не является ли он лично причиной сиротства. Потому что если вашу благополучную дачу строит, например, беспаспортный таджик, то очень велика вероятность, что его сожительница в этот самый момент ищет беби-бокс, чтобы подкинуть случайно прижитого ребенка.

Беби-боксы, разумеется, должны существовать, но лишь как одна из тысячи мер по защите жизни и здоровья детей. Нужно много денег и много усилий, чтобы принять эти меры. Слишком много денег и слишком много усилий. Куда как легче знать, что беби-боксы существуют и подкидыши убраны туда с глаз долой. Куда как легче выкрикнуть слово «беби-бокс» в фейсбуке для очистки совести, а про сирот забыть вплоть до очередной мракобесной выходки сенатора Мизулиной.

Россия > Медицина > snob.ru, 6 июня 2016 > № 1782462 Валерий Панюшкин


Россия > Медицина. Образование, наука > snob.ru, 19 апреля 2016 > № 1728585 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Источник жизни

По итогам прямой линии Владимира Путина моя подруга Катерина Гордеева написала прекрасную статью о детях, живущих на аппарате искусственной вентиляции легких. Артист Хабенский спросил президента Путина о детях в реанимации, Путин ответил, что у государства нету денег покупать каждому такому ребенку личный аппарат ИВЛ, а журналистка Гордеева написала про то, как этим детям живется.

Только у статьи очень странный заголовок: «Как президент России пытался помочь тяжело больным людям. И почему у него не получилось». Простейший школьный разбор предложения показывает нам, что подлежащее тут — «президент». То есть заголовок выглядит так, как будто это статья про президента, а не про детей на ИВЛ.

То есть автор полагает, что здоровье детей может быть интересно читателю лишь постольку, поскольку оно заинтересует президента. И боюсь, что у автора есть основания так полагать.

Другая моя подруга, режиссер Авдотья Смирнова на той же самой прямой линии задала президенту вопрос об инклюзивном образовании детей с аутизмом. Президент ответил какие-то глупости, но вопрос, насколько я понимаю, был задан не для того, чтобы получить ответ, а для того, чтобы ввести тему инклюзивного образования детей с расстройствами аутистического спектра в официальную повестку дня. Много лет Авдотья пытается изменить систему помощи этим детям, но никто: ни чиновники, ни граждане — особо не слушает ее. Теперь, возможно, будут слушать чуть лучше. Потому что образование наших детей интересует нас лишь в той степени, в которой им заинтересуется президент.

У нас президент Путин — это источник жизни какой-то. Про что он скажет хоть слово, то начинает существовать в общественном сознании. Про что не говорил, то никому не интересно.

А все должно же быть наоборот. Наши дети, наши старики, наша земля, наша наука, наша культура должны быть интересны нам не постольку, поскольку о них сказал что-то Владимир Путин, а сами по себе. Наоборот, Путин должен удостаиваться нашего внимания лишь постольку, поскольку заботится о наших детях, стариках, земле, культуре и науке. Но мы путаем начала и концы, причины и следствия. И это очень прискорбно.

Если мы думаем не о детях, а о том, что Путин про них сказал, то Путин у нас будет, а детей не будет. Если мы думаем не об образовании, а о президенте, который про образование что-то там сказал или не сказал, то президент у нас будет, а образование — нет.

Но мы думаем именно так — переворачиваем с ног на голову. Наша повестка дня диктуется не насущными проблемами нашей жизни, а тем обстоятельством, что Путин упомянул или не упомянул об этих проблемах.

Черт побери! Так не должно быть! Если у меня разыграется вдруг острый аппендицит, то вырезать его надо вне зависимости от того, высказывался ли президент Путин на прямой линии о моем остром аппендиците. Удалять надо, потому что болит, потому что лопнет и я помру.

Проблемы, которые мы считаем важными, темы для наших дискуссий, задачи, которые мы считаем первостепенными, не могут быть продиктованы обществу президентом. Наоборот, это люди должны диктовать президенту повестку дня, потому что мы тут источник жизни, а не президент. Но так в России не устроено.

Сидим, смотрим прямую линию, ждем указаний: лечить ли детей, учить ли, пахать ли землю, приласкать ли жену… Если президент не скажет, то мы сами не догадаемся, что нам тут на этой земле делать. И власть от оппозиции у нас отличается только тем, что власти указания президента нравятся, а оппозиции не нравятся. Разногласия у них только по повестке дня, продиктованной Путиным. А про детей на ИВЛ и инклюзивное образование никто ничего не слышал и слушать не хотел, пока артист Хабенский и режиссер Смирнова не попросили президента внести в повестку.

Россия > Медицина. Образование, наука > snob.ru, 19 апреля 2016 > № 1728585 Валерий Панюшкин


Россия > Медицина > snob.ru, 22 марта 2016 > № 1695716 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Как животные

Я хорошо помню, когда у меня отключился мозг. Вернее, кора головного мозга. Я хорошо помню ту ночь, когда высшей нервной деятельности у меня не стало, и я принялся вести себя как животное, повинуясь гормонально обусловленным биологическим программам выживания.

Это было шестнадцать лет назад. На развалинах взорванного дома на улице Гурьянова. Казалось бы, очередное журналистское задание. Очередная катастрофа, которую надо быстро и грамотно описать для свежего номера газеты. Но как-то это было чересчур — лазать в свете прожекторов по куче бетонных плит, которые недавно были домом, вдыхать трупный запах, перемешанный с запахом бетонной пыли, смотреть, как поднимают краном бетонную плиту, а под нею лежит на диване, обнявшись, мертвая семья — мама, папа и двое детей. Вот тут мозг и отключился.

Нет, внешне я вел себя как адекватный человек. Написал все какие надо статьи, и про первый взорванный дом, и про второй, взял все какие надо комментарии, управлял автомобилем, мыл посуду после ужина. Но на самом деле у меня включилась звериная совершенно программа «бей/беги», и поскольку бить мне было некого, то я побежал.

После этих взорванных домов в Москве я схватил семью и перевез жить на дачу. Возможно, там и было безопаснее, поскольку я точно знал, что в подвале нету никакого гексогена, но на самом деле легче мне стало не тогда, когда семья поселилась в дачном домике, а тогда, когда я их в дачный домик вез, то есть бежал. Из начала 2000-х годов я вообще помню себя всегда за рулем или в самолете, или идущим быстрыми шагами.

Если совсем упростить знания современной медицинской науки о стрессе, то у нас на стресс есть четыре основные реакции. Не рациональные совершенно, гормонально обусловленные, животные.

Попав в ситуацию стресса, будучи испуганным и травмированным, человек может реагировать по программе «бей/беги». Вот перед тобой опасность: если есть зубы и когти, замочи того, кто эту опасность несет, а если нету когтей, то беги от него. И если вы оглянетесь вокруг, то увидите, что огромное множество людей именно так и поступает. В этом смысле ругань на телевизионных ток-шоу, холивары в социальных сетях и крики «пора валить» — одной и той же природы, адреналиновой. Просто, реагируя на стресс, организм выбрасывает в кровь много адреналина, мозги отключаются, и тело само принимается производить активные действия — нападать или бежать.

Вторая реакция на стресс, которую описывают психологи, называется «заботься/люби». Это тоже нерациональная реакция, тоже животная, только работают другие гормоны. Этой заботливо-любовной реакцией на стресс объясняются все наши расцветшие в последнее время благотворительные фонды, интернетные кампании по спасению умирающего ребенка, программы «благотворительность вместо сувениров». Я и сам из возможных звериных программ выживания стараюсь придерживаться этой, она кажется мне конструктивнее, чем агрессия. Но надо все же отдавать себе отчет в том, что это нерациональная звериная реакция на стресс. При всем благородстве наших благотворительных порывов меня не оставляет чувство, что на самом деле они — биологические программы выживания и мы ими защищаемся от чего-то невыносимо страшного.

Психологи описывают еще «замирание» — другая группа гормонов. Напуганный зверек сидит, не шелохнувшись. Не шелохнувшись, сидит перед телевизором и ждет, когда опасность пройдет сама собою.

А можно еще имитировать смерть. Многие животные, особенно простые, в момент опасности притворяются мертвыми, потому что хищник, как правило, не ест того, кого не убил сам. Это неосознанная реакция. Не то чтобы зверек решает «дай-ка я притворюсь мертвым, авось меня и не тронут», а просто немеют лапы, цепенеют легкие, падаешь и лежишь не в силах пошевелиться — чистая биохимия, мозги ни при чем. Наверняка вокруг вас есть люди, у которых онемели лапы и оцепенели легкие, которые лежат, не в силах пошевелиться.

Со времен тех взорванных домов мы так и продолжаем жить в состоянии стресса. Новых поводов для стресса достаточно. Я не говорю, что мы культурно как-то или генетически не способны соображать. Соображали же когда-то. Но с некоторых пор, подвергнувшись стрессу, не можем, реагируем как животные, и эти наши реакции создают новый стресс.

И я не знаю, что делать. Я только осторожно верю, что должны же быть какие-то специалисты на свете, которые умеют вылечить от стресса полтораста миллионов человек.

Россия > Медицина > snob.ru, 22 марта 2016 > № 1695716 Валерий Панюшкин


Россия > Медицина > snob.ru, 9 февраля 2016 > № 1642983 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Homo subnixus

Некоторое время назад я обнаружил в своей голове вопиющее противоречие. С одной стороны, я — сторонник абортов. Ну, то есть признаю безусловное право женщины прервать беременность без всяких даже медицинских показаний, а просто по желанию. Потому что это ее тело, и никто не имеет права распоряжаться ее телом, кроме самой хозяйки.

С другой стороны, я довольно лютой ненавистью ненавижу акушеров-гинекологов, которые склоняют беременных женщин прервать беременность по весьма серьезным медицинским показаниям, таким, например, как обнаруженная на УЗИ у двадцатинедельного плода грыжа спинного мозга. А уж когда журналист Никонов предложил «постнатальный аборт», то есть убивать тихо и безболезненно рожденных уже, но нежизнеспособных детей, тут я и вовсе захлебнулся публичным гневом, вообще-то мало свойственным мне.

Противоречие налицо. Довольно долго я вглядывался в глубины своего подсознания и не мог понять, почему здоровую оплодотворенную яйцеклетку и даже здорового рыбоподобного зародыша я не считаю человеком, а пятисотграммового недоношенного младенца, не умеющего самостоятельно дышать и ослепленного ретинопатией, человеком считаю.

На разрешение этого противоречия натолкнули меня те самые дети с диагнозом spina bifida, грыжа спинного мозга. Этот диагноз ставят плоду по УЗИ на двадцатой неделе беременности. Таких детей довольно много — примерно один на тысячу. Они обязательно должны рождаться кесаревым сечением, чтобы, по возможности, вытарчивающий из позвоночника спинной мозг не повредить. Сразу после рождения им делают нейрохирургическую операцию, костный мозг вправляют, корешки раскладывают правильно и зашивают дырку на спине. В большинстве случаев эти дети остаются тем не менее парализованными и имеют серьезные проблемы с кишечником и мочевым пузырем. В Америке и Европе применяют также операции in utero, то есть оперируют этих детей внутриутробно. И, согласно рандомизированным мультиклиническим исследованиям, внутриутробные операции эффективнее. Но речь сейчас не о том, как следует правильно оперировать детей с грыжей спинного мозга.

Речь о том, что до того, как плоду установлен диагноз spina bifida, я называю его плодом, а как только диагноз установлен, я, повинуясь какому-то смутному чувству, начинаю называть его ребенком.

Поймите, я не настаиваю сейчас на своей правоте. Я рассказываю о своих чувствах. И они таковы: я начинаю считать плод ребенком не с момента зачатия и не с момента рождения, а с того момента, когда ребенку можно помочь.

Способность принимать помощь я считаю, следовательно, базовым свойством современного человека. Я даже придумал термин — homo subnixus, человек поддерживаемый. И все в моей голове стало на свои места.

Насколько я понимаю, гуманизм в современном его изводе (видимо, вести историю этого современного гуманизма нужно от Швейцера) распространяется вовсе не на человека разумного, не на homo sapiens, а на homo subnixus, человека, способного принять помощь. Люди со множественными нарушениями ментального развития, например, бывают ведь совершенно неразумны, неразумнее животных. Однако же мы безусловно считаем их людьми, или, во всяком случае, не считать их людьми кажется мне варварством.

Более того, на мой взгляд, человек становится человеком в тот момент, когда обретает способность принять помощь, и остается человеком до тех пор, пока ему можно помочь. Поэтому здоровый плод я считаю всего лишь плодом, а не родившегося еще ребенка, которого уже принялись лечить, считаю ребенком.

Исходя из этой логики, безнадежно больной, умирающий в хосписе человек — это человек, потому что ему можно помочь. И даже умерший человек — это человек, потому что помочь ему все еще можно, например, уладив его юридические дела.

Этой же логикой объясняется и часто наблюдаемый нами феномен расчеловечивания. Тираны, например, расчеловечиваются. Вы же не можете помочь тирану. Не можете же вы себе представить, чтобы тиран вдруг сказал: «Помогите мне встать, пожалуйста» или «Я запутался, помогите мне разобраться в международном конфликте».

К числу людей мы десятилетиями причисляем тиранов условно. В надежде (впрочем, весьма обоснованной), что однажды и тиран проявит базовое свойство современного homo subnixus, сможет принять помощь, например, от врача, вырезающего опухоль, или от адвоката, защищающего в суде.

Или хотя бы от гробокопателя.

Россия > Медицина > snob.ru, 9 февраля 2016 > № 1642983 Валерий Панюшкин


Италия > Медицина > snob.ru, 29 сентября 2015 > № 1613532 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Презумпция благонамеренности

Романо — симпатичный дядька. Моего примерно возраста. Лет сорока с копейками. Работает ортезистом в Милане. Делает корсеты, ортезы и туторы больным детишкам. И вот то, что он рассказывает, не укладывается у меня в голове.

Ему ведь за работу платит государство. То есть доктор обследует больного ребенка и решает, например, что ребенку нужен корсет. Доктор выписывает рецепт, и с этим рецептом родители идут к Романо. Романо делает корсет, выписывает счет в соответствии со списком средств технической реабилитации, каковой список утвердило правительство. Доктор подтверждает, что корсет хороший. Родители расписываются в получении. И министерство здравоохранения Итальянской республики платит моему приятелю Романо по счету.

Проблема только в том, что этот самый список гарантированных государством и оплачиваемых государством средств технической реабилитации итальянское правительство утвердило почти сто лет назад. Вот буквально после Первой мировой войны, когда появилось много раненых, да еще прокатилась по Европе эпидемия полиомиелита. Вот тогда они решили, что раненым и перенесшим полиомиелит справедливо будет дать за счет государства костыли, инвалидные кресла и корсеты. И с тех пор этот список действует.

Надо ли говорить, что технические средства реабилитации за сто лет изменились до неузнаваемости? Надо ли напоминать, что сто лет назад национальной валютой в Италии была лира, а теперь — евро? Но утвержденный сто лет назад список работает до сих пор.

Выписывая современный ортез на все тело парализованному ребенку, доктор поясняет в рецепте, что приспособление это проходит в списке по графе «корсет». Выписывая хитрый вертикализатор, доктор поясняет, что прибор этот проходит по графе «инвалидное кресло». А выставляя счет, приятель мой Романо указывает, что утвержденную сто лет назад и номинированную в лирах цену теперь надо понимать, например, как двадцать тысяч евро.

«Это совершеннейший бардак!» — кричит Романо, отчаянно жестикулируя.

Но, замечу от себя, он работает, этот бардак. И врачи как-то разбираются с устаревшим на сто лет списком, номинированным в лирах, и ортезисты, и родители, и даже налоговые инспектора. И дети в Италии, насколько я могу судить, обеспечены техническими средствами реабилитации так, как нам можно только мечтать.

Там у них, в Италии — безнадежно устаревший список, номинированный в валюте, которой давно нет. А система обеспечения инвалидов средствами реабилитации работает.

Здесь у нас, в России — новейший список, выверенный, согласованный всеми министерствами, постоянно обновляющийся, номинированный в рублях и индексируемый ежегодно. И не работает ничего. Больные дети либо совсем не получают ортезов и вертикализаторов, либо получают, но отвратительного качества.

Я полагаю, это потому так, что до сих пор в Европе люди ухитряются как-то вести себя боле или менее прилично и думать друг о друге более или менее хорошо. Про доктора примерно понятно, что он хочет вылечить ребенка, а не намухлевать с рецептом. Про ортезиста примерно понятно, что он хочет сделать хороший ортез и заработать на нем, конечно, но не озолотиться за счет больных детей. Про родителей примерно понятно, что они хотят техническое средство реабилитации своему больному ребенку, а не нажиться на махинациях с ортезами и вертикализаторами. И даже про налогового инспектора примерно понятно, что он не ободрать как липку хочет моего приятеля Романо, а просто следит, чтобы Романо правильно платил налоги.

Я называю это презумпцией благонамеренности. Если люди думают друг про друга, что каждый из них более или менее хочет окружающим добра, то в таком обществе будет работать самый дурацкий, самый устаревший и даже номинированный в несуществующей валюте закон.

Если все люди заранее считают друг друга мерзавцами, если цепляются в действиях и словах друг друга к каждой мелочи, то не будут работать законы. Никакие. Даже самые современные и совершенные.

Италия > Медицина > snob.ru, 29 сентября 2015 > № 1613532 Валерий Панюшкин


Россия > Медицина > snob.ru, 15 сентября 2015 > № 1613522 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Добрый доктор

Я не менее двадцати лет пишу про здравоохранение. И должен вам сказать, что роль медицины в России странная, очень странная. Огромное множество людей не ждет от доктора ни исцеления, ни облегчения страданий, ни даже просто врачебного поведения, а ждет весьма нерациональных и весьма эксцентрических поступков.

Это наше странное отношение к медицине выражается даже и в поэзии. Вернее, мне кажется, популярными становятся именно те поэтические строки, посвященные врачам, которые выражают странное отношение к медицине, свойственное россиянам.

Помните доктора Айболита? Он пришил зайчику ножки, и тот опять побежал по дорожке, помните? Так вот всерьез российский пациент относится только к хирургии и только хирургию из всех медицинских дисциплин всерьез уважает. Терапию никакую не ставит ни в грош, сам себе назначает таблетки, меняет препараты и дозировки, не посоветовавшись с врачом, и только скальпелем самолечиться побаивается. Правда, обязательно требует от хирургов чуда. Зайчик с пришитыми ножками в представлении наших с вами сограждан, насколько я их знаю, должен чуть ли не с операционного стола вскочить и побежать по дорожке, весело повизгивая. Реабилитационный период не берется в расчет, я не видал в России пациента, который считал бы послеоперационный уход и реабилитацию важными элементами лечения. Зайчик должен бежать по дорожке сразу. А в свободное от операций время врач, подобно доктору Айболиту, должен с самоотверженностью ставить и ставить пациентам градусники, и в этих медицинских манипуляциях достаточно самоотверженности — рациональность не важна.

Не менее известные поэтические строки гласят: «Если я заболею, к врачам обращаться не стану, обращусь я к друзьям, не сочтите, что это в бреду: постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом, в изголовье повесьте упавшую с неба звезду».

На самом деле обращаются, конечно же, к врачам, но ждут от них не правильного диагноза и корректного следования протоколу лечения, а всего вот этого поэтического — степи в качестве постельного белья, тумана вместо занавесок на окнах, ну и, разумеется, звезды в изголовье. Пациентов, конечно, нельзя винить в этакой иррациональности. Они плохо себя чувствуют, и рациональности от них требовать грешно. Но есть же ведь у пациентов родственники, они-то должны держать себя в руках.

Тем не менее на пациентских форумах и в моей личной почте больше всего запросов именно на чудесное, таинственное и поэтическое, а вовсе не на методики с доказанной эффективностью. Люди требуют применить к ним гамма-нож, отправить к китайскому мастеру акупунктуры Ки, который, говорят, в годы культурной революции работал дворником, но пережил тяжелые времена и, несмотря на преклонный возраст (ему должно быть лет сто двадцать, по моим расчетам), успешно практикует. Довольно часто просят направить к знаменитому алтайскому шаману Никодиму, каковой закапывает пациентов в землю, как Саида из фильма «Белое солнце пустыни». Только Саида закапывали в злой азиатский песок, а шаман Никодим закапывает пациентов в мать-сыру-землю, и та исцеляет от всех болезней.

Но главное требование к врачу — чтобы преодолевал трудности. Помните, чем занят доктор Айболит на протяжении почти всего длинного стихотворения о нем? Он плывет сквозь бурю, пробирается сквозь джунгли, противостоит ужасному Бармалею. Преодолев же трудности, сострадательно склоняется к пациенту.

А в песне группы «Ноль», которая была популярна в годы моей юности, «доктор едет-едет сквозь снежную равнину, порошок заветный людям он везет».

Жутковато писать об этом, но мы не ждем от врача врачебного поведения, не ждем следования протоколу лечения, а ждем, чтобы он прорвался сквозь снежную равнину, склонился сострадательно и дал заветный порошок.

На самом деле ничего героического доктор делать не должен, и это даже вредно, если вдруг делает. Доктор должен обладать современными знаниями по своей специальности, обследовать пациента, придерживаясь научно-обоснованных алгоритмов, поставить диагноз и лечить, применяя методики, эффективность которых научно доказана.

Скучновато, да?

Россия > Медицина > snob.ru, 15 сентября 2015 > № 1613522 Валерий Панюшкин


Россия > Медицина > snob.ru, 12 мая 2015 > № 1613529 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Передоз

Я пишу о больных детях, вы, наверное, знаете. О тяжело больных детях. Иногда им удается помочь (причем помогаю не я, помогают врачи и жертвователи, я только привлекаю внимание и прошу собрать денег). Иногда они умирают. Я приучил себя относиться к этому стоически. Не позволять себе переживать смерть каждого знакомого ребенка как личную трагедию. Иначе с ума сойдешь.

Но иногда умирают те дети, которые должны бы жить. Дети, имевшие положительный прогноз течения болезни. Это очень горько.

Бывает, что умирают от чрезвычайного небрежения государства. И тут ребенка, конечно, не вернешь, но я понимаю, что делать. Судиться, скандалить, стараться сделать так, чтобы никогда не повторялось подобных случаев в будущем. Бывает, что умирают от врачебной ошибки. Тут ребенка тоже не вернешь, но поле разумной деятельности сохраняется: судиться с больницей, искать хороших врачей будущим пациентам…

А бывает… Бывает, что я не знаю, что делать…

Вот, например, пациентке N, больной раком крови, врачи в Петербурге предписали трансплантацию костного мозга. Мама пациентки влезла в интернет и выяснила, что лучше всего трансплантацию костного мозга делают в Америке. И во что бы то ни стало решила везти дочь в Америку.

Это она правильно выяснила. В Америке действительно трансплантацию костного мозга делают успешнее всех в мире. И российский доктор тоже говорил, что в Америке, конечно, лучше. Российский доктор только предупреждал, что на поиск денег для лечения в Америке нет времени. Что лучше прямо сейчас сделать трансплантацию в российских условиях похуже, чем спустя несколько месяцев сделать в американских идеальных условиях.

Но мама не согласилась. Она полгода собирала деньги на трансплантацию в Америке. Собрала, отвезла девочку в Соединенные Штаты, и там девочка умерла.

Маму нельзя обвинять в глупости и мракобесии. Она права была, что в Америке лучше. Ее российский доктор был честным человеком и сам признавал, что его результаты нехороши. Доктору просто казалось, что лучше его нехорошие результаты сейчас, чем прекрасные американские результаты с опозданием на полгода. Одним словом, девочка умерла. А могла бы жить.

Или вот пациентка О. У нее был сложный рак. Ее мама, благодаря интернету, поисковику «Гугл» и советам на профильных форумах, нашла очень приличную клинику в Индии за умопостигаемые деньги. И отвезла ребенка лечиться. Врачи там, в Индии, начали лечение и давали хороший прогноз. Но мама тем временем, благодаря поисковику и профильным форумам, нашла клинику еще лучше, в Испании. Индийский врач ни за что не хотел их отпускать. Говорил, что нельзя менять протокол лечения на полпути. Однако же испанский врач возражал, что, дескать, ничего, можно прервать и начать заново. Девочку перевезли в Испанию, и там она умерла.

Нельзя обвинять маму в том, что она не доверилась лечащему врачу. Она ведь столько раз прежде доверялась лечащим врачам, и ее столько раз обманывали.

Или пациентка К. Детский церебральный паралич. Благодаря интернету, мама нашла хороший рехаб. Девочка в этом рехабе пошла, заговорила. Обрадовавшись успехам дочери и заручившись поддержкой подруг на интернет-форуме, мама настояла на том, чтобы реабилитационные мероприятия для ее дочери стали в два раза интенсивнее. И состояние ребенка ухудшилось. Достигнутые прежде результаты сошли на нет. Ребенок сидит и трясется от физического переутомления, как боксер, только что отправленный в нокаут.

Понимаете, о чем я говорю? Тот самый метод — поиск в интернете и консультирование на форумах, — который помогает родителям находить для своих детей спасение… Тот же самый метод приводит и к тому, что дети умирают, вопреки положительному прогнозу врачей.

Мне кажется, тут дело в дозе. Мне кажется, интернет — как сильнодействующее лекарство. Небольшие дозы помогают. Большие — способны убить. В любой сфере человеческой деятельности. Не только в лечении детей.

Россия > Медицина > snob.ru, 12 мая 2015 > № 1613529 Валерий Панюшкин


Россия > Медицина > snob.ru, 9 апреля 2015 > № 1613523 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Подарок маме

Я опоздал. Неделя уже прошла. Неделю назад я обещал своей школьной подруге сценаристке и режиссеру Дуне Смирновой написать про ее благотворительный фонд «Выход». Про то, как во «Всемирный день информирования о проблеме аутизма» они подсветили синим несколько домов в центре Москвы. Ну, чтобы прохожие спросили, почему это дома все синие, а оказавшийся рядом специалист рассказал бы им в ответ о проблеме аутизма. В Нью-Йорке подсветили синим Эмпайр стэйт билдинг, В Рио — статую Христа Искупителя, в Будапеште — парламент… А в Москве — несколько домов на Арбате. Впечатляющее зрелище, конечно, если идти по Арбату в этот момент, но за квартал оттуда никто и не заметил.

Как, впрочем, и деятельность фонда «Выход» — она впечатляющая, но ее никто не заметил, если не находился в момент событий на месте событий.

Знаете, что они делают? Например, центр «Антон тут рядом» в Петербурге. Клуб в подвале возле домика Петра на Петроградской. Я был там. Два десятка молодых людей с разной тяжести расстройствами аутистического спектра приходят туда и пьют чай, учатся простым ремеслам, обедают, танцуют… Им помогают тьюторы, педагоги и психолог. Наиболее продвинутые мечтают научиться как следует готовить и устроить на базе своего центра маленькую кейтеринговую компанию. Не для пышных банкетов, конечно, но, например, для съемочных групп. Место трудоустройства. Невероятно светлая перспектива для человека с аутизмом, которому до последнего времени в нашей стране был неизменно предначертан психоневрологический интернат, то есть пожизненная тюрьма.

А еще фонд «Выход в Белгороде». Ресурсный класс. Пятеро детей, которые прежде жили бы в сумасшедшем доме — учатся в школе.

А еще общественная организация «Контакт» в Москве. Тоже ресурсный класс. Семеро детей с расстройствами аутистического спектра вместо того, чтобы сидеть запертыми в желтом доме, учатся в обычной школе №1447.

А еще АВА-класс в специальной школе на Кашенкином лугу. АВА (прикладной анализ поведения) — это целая технология. Изощренная и дорогая. Даже очень тяжелые дети, даже не говорящие могут учиться благодаря ей. Специалисты спорят: правильный АВА, неправильный АВА, на Кашенкином лугу или нет — с этим трудно разобраться, но впервые на своем веку я вижу какой-то выход там, где всю мою жизнь был безвыходный кошмар.

Тут пятеро детей, тут шестеро, тут два десятка — они теперь могут не быть заперты навсегда в сумасшедшем доме, у них теперь есть выход, вне зависимости от того, фонд ли «Выход» им помогает или другой какой-нибудь фонд.

Меня, журналиста, пишущего на социальные темы, люди, занимающиеся помощью аутистам, иногда пытаются втянуть в специальные споры, но я не поддаюсь. Я вижу, что раз в год дома в Москве загораются синим, и я знаю, что это выход из самого давнего кошмара моей жизни.

Я вырос в психиатрической больнице. С младенчества. Я с детства помню все эти замки, решетки, оглушающие лекарства. Моя мама работала в загородной больнице для психохроников врачом-психиатром. И мы жили там же, на территории. Мама говорила, что пациенты ее — самые несчастные на свете люди, ибо мало того, что больны, так еще и лишены свободы, общения, любви, дружбы. Мама учила меня хотя бы уважать их и не бояться, и я играл с ними, у меня получалось. Мама говорила, что когда-нибудь люди придумают для ее пациентов какой-нибудь выход.

Завтра у мамы день рождения. Мамы нет уже четыре года. Она бы порадовалась, глядя, как дома в центре Москвы подсвечиваются синим.

Смотри, мама, люди придумали выход.

Россия > Медицина > snob.ru, 9 апреля 2015 > № 1613523 Валерий Панюшкин


Россия > Медицина > snob.ru, 13 января 2015 > № 1613499 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Je suis malade

Сразу после новогодних праздников, когда еще парижские теракты не затмили собой все на свете, премьер-министр Медведев поручил министру здравоохранения Скворцовой создать запас лекарств, чтобы больные люди в России не остались без лечения, если экономика пойдет совсем наперекосяк. И министр Скворцова на следующий же день рапортовала, что лекарств, дескать, закуплено впрок сколько нужно, так что беспокоиться не о чем, даже если экономика пойдет совсем наперекосяк.

Вот тут у меня и екнуло внутри. Надо признаться, екнуло даже сильнее, чем в день терактов в Париже. Потому что единственный способ, которым наше правительство бесперебойно обеспечивает граждан жизненно необходимыми препаратами, — это разговоры о том, что препаратов достаточно.

Я подумал: если они уже сейчас заговорили про то, что надо препараты запасти и что препараты даже уже запасены, значит, точно с лекарствами перебои, а к весне лекарств не будет совсем.

Потому что так уже много раз было, только прежде перебои с лекарствами случались при цене на нефть выше сотни за баррель, а теперь государству и подавно негде будет взять денег, чтобы затыкать лекарственные дыры.

Я занимаюсь этой проблемой двадцать лет. И вот что я вам скажу: жизненно важных лекарств в достатке не было отродясь.

В 2000-е годы ВИЧ-положительные мои друзья приковывали себя наручниками к Министерству здравоохранения и прочим госучреждениям, потому что людям нужны были антиретровирусные препараты, чтобы жить, а препаратов этих не было. Наконец президент Путин повелел препараты ВИЧ-положительным людям давать, но многие не дожили до этого решения. А те, что дожили, каждый год кричат о перебоях с поставками лекарств и каждый год меняются в социальных сетях запасами, у кого что осталось, пережидая месяц, два, три, пока государство добудет, наконец, жизненно необходимые лекарства, которые само же больным гарантировало.

В прошлом году, в позапрошлом — в жирные годы — гарантированные государством жизненно необходимые препараты не получали дети с муковисцидозом и мукополисахаридозом. Я это знаю не из какой-то министерской статистики, а потому что лично судился с государством за право этих детей получать лекарства, то есть жить. И я выигрывал десятки судов, но государство почти всегда отказывалось исполнять решения суда. И тогда я обращался в службу судебных приставов, и приставы пытались стыдить региональные минздравы, потому что не могут же они арестовать Минздрав. И во многих случаях нам удавалось все-таки лекарств для детей добиться. Но знаете, что случилось с детьми, которые не дождались лекарств, гарантированных государством? Они умерли.

А детям с несовершенным остеогенезом (повышенной ломкостью костей) государство как не давало, так и не дает лекарств, без которых они переломаются в кровавый фарш. И детям с буллезным эпидермолизом как не давало, так и не дает специальных перевязочных материалов. И я думаю, что не дать больному лекарства — это все равно что убить его. Точно так же убить, как террористы в Париже убили карикатуристов.

А за лечение детей, больных раком, государство вроде как платит, но квота, например, на пересадку костного мозга так мала, что в ней никак нельзя выкроить деньги на специальные дорогие антибиотики, совершенно необходимые против совершенно неизбежных осложнений. Если бы эти антибиотики не покупались благотворителями, сто процентов детей, перенесших трансплантацию костного мозга, умирали бы. И в этом смысле благотворители у нас подобны тому парню в парижском супермаркете, который спрятал заложников в холодильник и хоть кого-то спас.

Нет, вы не подумайте, я ничего не имею против солидарности с жертвами парижских терактов — хорошо, что мы о них говорим и выходим за них на улицы. Только почему же мы не выходим на улицы за адмирала Апанасенко, который тоже погиб от пули, только пулю эту всадил в себя сам, потому что у него не было обезболивающих лекарств и нельзя было дальше терпеть боль.

Почему это нам проще выкрикнуть лозунг «Я — Шарли», хотя в подавляющем большинстве своем мы не карикатуристы и не дразним опасных маньяков с автоматами? Почему так трудно выкрикнуть лозунг «Я больной», хотя все мы, все поголовно являемся или станем больными и все помрем от рака, если не успеем прежде помереть от чего-нибудь другого?

Россия > Медицина > snob.ru, 13 января 2015 > № 1613499 Валерий Панюшкин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter