Всего новостей: 2394019, выбрано 10 за 0.004 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Арбатов Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТОбразование, наукаЭлектроэнергетикаАрмия, полициявсе
Украина. Евросоюз. США. ООН. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 13 сентября 2017 > № 2310012 Алексей Арбатов

По-другому не получится. Какой должна быть миротворческая операция в Донбассе

Алексей Арбатов

Для надежного прекращения войны в Донбассе нужна полномасштабная миротворческая операция по мандату Совбеза ООН с привлечением войск стран ОБСЕ, оснащенных бронетехникой и артиллерией. Этот контингент должен подавлять любые нарушения режима прекращения огня. Операция должна проводиться под командованием не НАТО или ЕС, а специального штаба СБ ООН или ОБСЕ и включать российские части

Пятого сентября, во время саммита БРИКС в китайском Сямэне, президент России Владимир Путин сделал важное заявление по украинской проблеме, которая остается главной причиной конфронтации России и Запада. Отвечая на вопрос о возможности миротворческой операции ООН на Украине, он сказал: «На самом деле ничего плохого здесь не вижу. Я ведь уже многократно говорил, что поддерживаю идею вооружения миссии ОБСЕ, но сама организация ОБСЕ отказывается от вооружения своих сотрудников, поскольку не имеет ни соответствующего персонала, ни опыта подобной работы. В этом контексте наличие миротворцев ООН, даже, можно сказать, не миротворцев, а тех людей, которые обеспечивают безопасность миссии ОБСЕ, считаю вполне уместным… Но, разумеется, речь может идти только о функции обеспечения безопасности сотрудников ОБСЕ. Это первое. Второе. Эти силы должны находиться в этой связи на линии разграничения и ни на каких других территориях. Третье. Решение этого вопроса должно состояться не иначе как после разведения сторон и отвода тяжелой техники. И это не может быть решено без прямого контакта с представителями самопровозглашенных республик – ДНР и ЛНР».

Реакция Запада и Украины была в целом позитивна, но пока весьма туманна и будет, естественно, сопровождаться множеством оговорок. Отклик внутри России тоже не единодушен. Большинство лояльных власти политиков, экспертов и комментаторов были, судя по всему, застигнуты врасплох и немало смущены: ведь до недавнего времени официально полагалось, что данный проект навязывается России Украиной с целью блокировать освободительную борьбу Донбасса.

Сама идея действительно не нова, но по ходу времени претерпевает модификации. Как отметил президент, он и раньше затрагивал этот вопрос, например в ходе прямой линии 14 апреля 2016 года. Тогда он упомянул предложение президента Украины Петра Порошенко о размещении сотрудников ОБСЕ с оружием на линии разграничения. «Я считаю, – сказал Путин, – что это правильное предложение, мы это поддерживаем. Но нужно теперь с западными партнерами проработать, чтобы ОБСЕ приняла такое решение, значительно увеличила бы количество своих сотрудников и, если нужно, прописала бы в мандате возможное наличие у них огнестрельного оружия».

В Китае Путин говорил уже не о вооружении наблюдателей ОБСЕ, а об их защите с помощью военного контингента ООН. Второе Минское соглашение, от февраля 2015 года, не предусматривало размещение такого контингента. Однако примерно во время его подписания президент Порошенко призвал ввести на территорию Донбасса миротворческие силы ООН (подчеркнем: именно на территорию, а не на линию разделения сторон), а чуть позже – полицейский контингент Евросоюза (видимо, по типу операции в Косове в 1999 году). Потом он то отходил от этой мысли, то возвращался к ней.

Как известно, процесс Минск-2 вот уже два с половиной года буксует по всем пунктам, кроме прекращения огня, хотя и это условие регулярно нарушается, в чем стороны всегда обвиняют друг друга. Отведенная поначалу тяжелая техника частично возвращена на линии разделения, а созданный тогда между ними коридор на ряде участков снова занят формированиями той или другой стороны.

Москва и Донбасс видят причину в невыполнении Киевом политических статей Минска-2 (изменение Конституции Украины, закон об особом статусе двух районов, порядок проведения там выборов, закон об амнистии). Выполнение этих условий затруднено украинскими внутриполитическими пертурбациями и широкой кампанией о «российской военной угрозе».

Главная претензия Украины и Запада в адрес России связана с тем, что ей ставят в вину участие в конфликте российских войск. Москва это категорически отрицает, хотя признавала наличие там российских добровольцев и военных отпускников из кадрового состава вооруженных сил. Как сказал о них Путин, эти люди «по зову сердца исполняют свой долг либо добровольно принимают участие в каких-то боевых действиях, в том числе и на юго-востоке Украины». Понятно, что они «исполняют долг» не с пустыми руками, а с тяжелым вооружением, военной техникой и достаточным материально-техническим обеспечением.

Нарастающие экономические санкции и военно-политическое давление Запада на Россию преследуют цель добиться прекращения ею любой военной поддержки двух республик. Москва стоит на том, что не является стороной конфликта и потому санкции против нее безосновательны, а реальная цель давления – это снова поставить Россию на колени и помешать ей проводить в жизнь свои международные интересы. Вместо этого давить нужно на Киев, чтобы заставить его выполнять Минские соглашения. В частном порядке высказываются опасения, что отзыв российских военных добровольцев повлечет быстрый распад государственных образований ДНР и ЛНР, а также спровоцирует новую попытку Киева решить вопрос военным путем, как было летом 2014 года.

Получается замкнутый круг, причем многоуровневый. С тупиком минского процесса (в котором, отметим, тема Крыма не фигурирует) состыкованы взаимные экономические и политические санкции России и НАТО/Евросоюза; наращивание вооруженных сил по обе стороны их сухопутных и морских границ; эскалация военных учений и рискованные сближения кораблей и самолетов. Несомненно, такое положение – одна из главных причин тупика на всех переговорах об ограничении вооружений и влечет деградацию существующих соглашений в этой области. В результате мир оказался на пороге новой гонки ядерных и обычных (высокоточных) вооружений, наступательных и оборонительных систем стратегического и регионального класса.

И все это при наличии явного общего врага в лице международного террористического фронта исламистов. Борьба с ним требует беспрецедентного объединения усилий и ресурсов цивилизованного мира, чему, как показывает сирийская эпопея, мешает конфронтация России и Запада вокруг Украины и в целом на постсоветском пространстве.

Провозглашенная Путиным идея размещения военного контингента ООН на линии разграничения в Донбассе могла бы стать началом распутывания клубка противоречий, завязавшегося в последние годы. Однако она требует некоторой логической завершенности. Как наблюдатели ОБСЕ с огнестрельным оружием, так и их защитники – миротворцы ООН будут способны разве что отбиться от малых бандгрупп, но не от артиллерийских обстрелов и военных вылазок боевых частей через линии разграничения. Они будут, как и раньше, наблюдать за нарушениями, пусть и под охраной «голубых касок» ООН, но не смогут обеспечить главного: полного взаимного прекращения огня и отвода тяжелой боевой техники, надежного предотвращения возобновления военных действий с любой стороны.

Для окончательного прекращения войны на юго-востоке Украины в качестве первого, но необходимого условия реализации Минских соглашений нужна полномасштабная миротворческая операция по мандату Совбеза ООН, предпочтительно с привлечением воинских контингентов стран ОБСЕ, оснащенных бронетехникой, артиллерией, авиацией и беспилотниками. Этот контингент должен иметь право и возможность с целью самозащиты подавлять огнем любые обстрелы и пресекать другие нарушения двух первых и ключевых пунктов Минских соглашений (прекращение огня и отвод тяжелых вооружений и техники).

Эта операция должна проводиться не под командованием НАТО или Евросоюза, а под руководством специального штаба Совбеза ООН или ОБСЕ. Далее, многосторонний контингент получит задание не занять территорию Донецкой и Луганской республик, а встать в коридоре между двумя линиями прекращения огня, образованными перемириями Минска-1 и Минска-2 (от которых и должны отводиться тяжелые вооружения). Таким образом, операция по своему типу будет аналогична не мероприятию в Косове в 1999 году, а скорее миссии ООН на Кипре с 1974 года.

В-третьих, в составе миротворческого контингента обязательно должны быть российские части, иначе Донецк и Луганск не согласятся на операцию, памятуя, как миротворцы НАТО не предотвратили антисербских погромов в Косове. Границу двух республик с Россией под наблюдением инспекторов ОБСЕ будут на законных основаниях пересекать грузы и люди, обеспечивающие российскую миротворческую миссию – до передачи ее украинским пограничникам после выполнения остальных условий Минска-2. Одновременно с решением о миссии ООН следует начать процесс взаимного снятия связанных с вооруженным конфликтом экономических и других санкций России и Запада.

Понятно, что все это имеет смысл только при условии, что восстановление мира на юго-востоке Украины действительно является главной целью основных участников процесса, как они официально заявляют. Данная оговорка отнюдь не лишняя. Со всех сторон в конфликт вовлечены силы, преследующие иные интересы, и, более того, рассчитывающие на его расширение и на извлечение из этого тех или иных выгод.

Идея миротворческой операции в Донбассе возникла не только что. В ноябре 2014 года группа независимых российских и американских специалистов обсуждала эту тему в узком кругу на одном финском острове. По итогам дискуссии российские представители обнародовали упомянутую концепцию в прессе, но в тот момент она была отвергнута как Украиной, так и Западом, да и в России не встретила поддержки. Однако, как видно, хорошая идея не умирает – она возрождается, когда для нее созревают политические условия.

Таким образом, речь идет о масштабном мероприятии, требующем политической воли всех сторон, значительных затрат и организационных усилий. Против этой идеи легко предвидеть множество возражений различного порядка, и прежде всего – что возникнет замороженный конфликт.

Безусловно, в таком конфликте ничего хорошего нет, но следует трезво оценивать реальные, а не надуманные альтернативы. Они – в неизбежной стагнации положения с периодическими боевыми столкновениями, обстрелами, жертвами и разрушениями. Они – в переходе военно-политического и экономического противостояния России и Запада в хроническое состояние, в новую холодную войну. А в худшем случае – в развертывании масштабных боевых действий с прямым вовлечением войск России и НАТО со всеми вытекающими последствиями. По сравнению с такой перспективой все требуемые усилия и ожидаемые издержки миротворческой операции не так уж велики.

По-другому не получится. За прошедшие три года все попытки решить вопрос иными декларативными, дипломатическими, военными и санкционными способами не дали устойчивого положительного итога. Уинстон Черчилль недаром говорил: «Как бы прекрасна ни была ваша стратегия, полезно время от времени проверять ее результаты».

Только на основе миротворческой операции ООН можно установить в Донбассе прочный мир, выполнить все пункты Минских договоренностей и приступить к решению более широких проблем, возникших между Россией и Украиной, равно как и в отношениях России с Западом в Европе и в глобальном масштабе.

Публикация подготовлена в рамках проекта «Европейская безопасность», реализуемого при финансовой поддержке Министерства иностранных дел и по делам Содружества (Великобритания).

Украина. Евросоюз. США. ООН. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 13 сентября 2017 > № 2310012 Алексей Арбатов


США. Весь мир > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258189 Алексей Арбатов

До основания, а затем…

Устарел ли контроль над ядерными вооружениями?

Алексей Арбатов – академик РАН, руководитель Центра международной безопасности Института мировой экономики и международных отношений им. Е.М. Примакова Российской Академии наук, в прошлом участник переговоров по Договору СНВ-1 (1990 г.), заместитель председателя Комитета по обороне Государственной думы (1994–2003 гг.).

Резюме Если откажемся от наработанных за полвека норм и инструментов контроля над ядерным оружием, останемся у разбитого корыта. Необходимо срочно спасать эту сложную и бесценную конструкцию и, опираясь на такой фундамент, продуманно ее совершенствовать.

Противостояние России и Запада и начало нового цикла гонки вооружений вернули проблемы ядерного оружия на авансцену мировой политики после двадцати лет забвения. Администрация Дональда Трампа не считает приоритетом прогресс в контроле над ядерным оружием, что по идее должно послужить стимулом для Москвы к существенному пересмотру курса в данной области. Но в какую сторону? Этот вопрос остается открытым.

Ядерный романтизм в консервативную эпоху

На Валдайском форуме в октябре 2016 г. президент России Владимир Путин заявил: «Ядерное оружие является фактором сдерживания и фактором обеспечения мира и безопасности во всем мире», его нельзя «рассматривать как фактор какой бы то ни было потенциальной агрессии». Следует отметить, что столь положительная и в чем-то даже романтическая оценка роли ядерного оружия высказывается у нас на самом высоком государственном уровне впервые – такого не было ни во времена СССР, ни в демократической России.

Впрочем, многое зависит от интерпретации. Если эти слова – пожелание того, как должно быть, пока ядерное оружие существует в качестве объективной реальности, на это нечего возразить. Возможно, имелось в виду, что ядерное оружие должно быть предназначено только для ответного удара, и этой возможностью следует сдерживать агрессора от нападения («фактор сдерживания»). И что его недопустимо применять в первом ударе («как фактор потенциальной агрессии»). В таком случае мы имеем дело с одним из вариантов формулировки концепции стратегической стабильности как состояния стратегических взаимоотношений сторон, при котором сводится к минимуму вероятность ядерной войны, во всяком случае – между двумя сверхдержавами.

Однако если приведенное высказывание отражает представление о существующем порядке вещей, то с ним нельзя согласиться без существенных оговорок.

Фактор агрессии или ее сдерживания?

Первая оговорка состоит в том, что все девять нынешних государств, имеющих ядерное оружие, в своих официальных военных доктринах или по умолчанию допускают применение его первыми.

До недавнего времени КНР и Индия были единственными двумя странами, принявшими обязательство о неприменении ядерного оружия первыми. Но в Китае идет дискуссия об отказе от этого принципа ввиду растущей возможности США поражать китайские ядерные средства высокоточными неядерными системами большой дальности. А Индия, судя по всему, изменила свое прежнее обязательство, заявив, что оно распространяется только на неядерные государства, и это сближает ее стратегию с доктринами России и Соединенных Штатов.

Американские союзники по НАТО – Великобритания и Франция – всегда доктринально допускали применение ядерного оружия первыми, хотя их ядерные силы в сокращенном составе технически более всего соответствуют концепции сугубо ответного удара, во всяком случае в отношении России (а до того – СССР).

Пакистан открыто и безоговорочно придерживается концепции первого применения ядерного оружия (как оперативно-тактического, так и средней дальности) против Индии, имеющей большое превосходство по силам общего назначения.

Израиль не признает и не отрицает наличия у него ядерного оружия. Но ввиду специфики его геополитического окружения ни у кого нет сомнений, что Тель-Авив негласно придерживается концепции первого ядерного удара.

У Северной Кореи вместо доктрины – идеологические декларации с угрозами применения ядерного оружия. В свете малочисленности и уязвимости ее ядерных средств в противоборстве с ядерной сверхдержавой в лице США первый удар – единственный способ применить ядерное оружие (и после этого погибнуть).

Тем более сказанное выше относится к двум ведущим ядерным державам. Российская официальная военная доктрина недвусмысленно предусматривает не только ответный ядерный удар (в качестве реакции на нападение на РФ и ее союзников с использованием ядерного и других видов оружия массового уничтожения, ОМУ), но также и первый ядерный удар: «Российская Федерация оставляет за собой право применить ядерное оружие… в случае агрессии против Российской Федерации с применением обычного оружия, когда под угрозу поставлено само существование государства». В таком случае ядерный удар будет иметь целью «нанесение неприемлемого ущерба агрессору в любых условиях обстановки».

В военной политике Соединенных Штатов тоже всегда допускалась возможность использования ядерного оружия первыми, как гласит американская ядерная доктрина от 2010 г., «для узкого набора сценариев». Обеспечивая гарантии безопасности союзникам в Европе и Азии, США имеют варианты ядерного ответа на нападение на них с использованием обычного оружия или других видов ОМУ и потому «не готовы в настоящее время принять безоговорочную политику сдерживания ядерного нападения как единственного предназначения ядерного оружия…».

Таким образом, Россия, Соединенные Штаты и другие государства, обладающие ядерным оружием, допускают, помимо ответного удара, те или иные варианты применения ядерного оружия первыми (т.е. как «фактор агрессии»). Такие варианты включены в их понимание ядерного сдерживания (т.е. «фактора обеспечения мира и безопасности во всем мире»). Объясняется этот доктринальный симбиоз тем, что все они без исключения считают «фактором агрессии» только первый ядерный удар вероятного противника. А сами намерены применить ядерное оружие первыми исключительно в ответ на агрессию с использованием других видов ОМУ или обычных вооружений.

В связи с этим следует подчеркнуть, что исторически во многих войнах, особенно после 1945 г., каждая сторона считала, что, даже ведя наступательные операции, она обороняется, отражая реальную или неминуемо грозящую агрессию. Это влекло за собой или могло повлечь эскалацию конфликта. Карибский ракетный кризис октября 1962 г. наглядно продемонстрировал возможность ядерной войны из-за потери контроля над событиями, а не в результате спланированной агрессии. Несколько раз чистое везение спасало мир от ядерной катастрофы, хотя тогда уже существовало взаимное ядерное сдерживание (пусть асимметричное) и ни одна из сторон не хотела прямого конфликта.

Похожие, хотя и не столь опасные ситуации эскалации взаимных оборонительных действий имели место во время берлинского кризиса 1961 г., в ходе вьетнамской (1964–1972 гг.), афганской (1979–1989 гг.) и первой иракской войн (1990 г.). То же можно сказать о четырех ближневосточных войнах (1957, 1967, 1973 и 1983 гг.), фолклендском конфликте (1982 г.), индо-пакистанской и ирано-иракской войнах (1971 и 1980–1988 гг.) и ряде других событий такого рода. Причем некоторым из них сопутствовали открытые угрозы применения ядерного оружия и повышение уровней его готовности ведущими государствами.

Нынешняя конфронтация России и НАТО в Европе, многосторонний характер кризисов на Ближнем Востоке в сочетании с развитием новейших ядерных и обычных высокоточных вооружений и изощренных информационно-управляющих систем порождают угрозу быстрой непреднамеренной эскалации обычного (даже локального) конфликта между великими державами к ядерной войне. Эта угроза усугубляется «новаторскими» концепциями применения ядерного оружия в стратегиях ведущих государств.

Опасные новации

Во времена прошлой холодной войны вероятность быстрой (и даже изначальной) эскалации крупного вооруженного конфликта в Европе к применению ядерного оружия со стороны НАТО и Варшавского договора принималась как данность (а на континенте было развернуто в общей сложности до 17 тыс. единиц тактических ядерных средств). После окончания холодной войны тактические ядерные силы сторон были многократно сокращены, а апокалипсические сценарии были на четверть века забыты.

Но кризис вокруг Украины и наращивание вооруженных сил по обе стороны новых границ между Россией и НАТО вернули прежние страхи в европейскую политику. Масштабные военные учения сторон стали регулярно проводиться с имитацией применения тактических ядерных средств. Оружие такого класса в количестве нескольких сотен единиц все еще размещено вместе с силами общего назначения на передовых базах России и в американских хранилищах на территории стран НАТО.

Однако есть и новшества, чреватые не меньшей опасностью: концепции избирательного применения стратегических ядерных вооружений. Соединенные Штаты с начала 1960-х гг. экспериментировали со стратегией контрсиловых ядерных ударов – поражения стратегических сил и других военных объектов СССР, избегая разрушения городов (во всяком случае, на первых этапах войны). Но все эти планы разбивались о вероятность массированного ядерного ответа другой стороны.

Перемены начались много лет спустя: в 2003 г. в официальных российских документах появились планы «деэскалации агрессии... угрозой нанесения или непосредственно осуществлением ударов различного масштаба с использованием обычных и/или ядерных средств поражения». Причем предполагалась возможность «дозированного боевого применения отдельных компонентов Стратегических сил сдерживания».

С тех пор издания военной доктрины РФ не упоминали подобных концепций, и на время они ушли в тень. Но в условиях нынешнего обострения напряженности в профессиональную печать стали периодически просачиваться сходные идеи, возможно, отражая закрытые стратегические изыскания уполномоченных организаций. Можно в связи с этим предположить, что в России, США (и, видимо, в КНР) прорабатываются концепции избирательного применения стратегического ядерного оружия.

Например, военные профессионалы из закрытых институтов Минобороны РФ подчеркивают «…ограниченный характер первого ядерного воздействия, которое призвано не ожесточить, а отрезвить агрессора, заставить его прекратить нападение и перейти к переговорам. При отсутствии желательной реакции предусматривается нарастающее массирование использования ядерного оружия как в количественном отношении, так и по энерговыделению. Поэтому… первое ядерное воздействие Российской Федерации может носить ограниченный характер. Реакция противника просчитывается в форме как массированного, так и ограниченного ядерного удара. Более вероятным, на наш взгляд, можно считать второй вариант. В его пользу говорит тот факт, что США являются страной, где родилась концепция ограниченной ядерной войны». В качестве возможных средств таких действий рассматриваются, в частности, новые тяжелые наземные ракеты шахтного базирования типа «Сармат», поскольку уязвимость пусковых установок не позволяет полагаться на них для осуществления ответного удара в случае массированной контрсиловой атаки США.

Судя по всему, и Соединенные Штаты, в свою очередь, реанимируют концепции ограниченной стратегической ядерной войны в виде «подогнанных (tailored) ядерных опций». Как оружие таких ударов обсуждаются, например, перспективные ядерные авиационные крылатые ракеты большой дальности (LRSO – long-range stand-off missile) и управляемые авиабомбы с вариативной мощностью заряда (В-61-12).

Чаще всего в России подобные избирательные удары предлагаются как ответ на массированную неядерную «воздушно-космическую агрессию» США и НАТО (вроде многократно расширенного варианта налетов на Югославию, Афганистан или Ирак). А в США такие «опции» прорабатываются как реакция на ограниченное «ядерное воздействие» со стороны России (а также имея в виду Китай). В реальности Соединенные Штаты не имеют ни планов, ни достаточных средств для неядерной «воздушно-космической агрессии» против России, особенно если речь идет об ударе по ее стратегическим ракетным силам. Эти сценарии существуют в воображении российских стратегов. Однако взаимная разработка планов избирательных стратегических ударов угрожает молниеносно перевести на глобальный уровень любое локальное (и даже случайное) вооруженное столкновение двух сверхдержав.

Хотелось бы спросить авторов российской концепции: почему они думают, что Соединенные Штаты в ходе обмена ограниченными ударами, в конце концов, первыми дадут «задний ход»? Видимо, подсознательно здесь присутствует стереотип: в США живут богаче и ценят жизнь выше, а патриотизм – ниже, чем в России. Возможно, применительно к большой и долгой обычной войне это не лишено оснований (достаточно сравнить отношение общества двух стран к войнам во Вьетнаме и Афганистане). Однако упускается из вида, что ядерное оружие и в этом смысле является «великим уравнителем»: и богатым, и бедным одинаково не хочется, чтобы они сами, их дети и внуки превратились в «радиоактивную пыль». Во всяком случае, исторический опыт кризисов холодной войны не подтверждает представления о трусливости американцев, а с тех пор уровень жизни в России и на Западе стал менее контрастным.

Сопутствующая идея, набирающая ныне обороты, состоит в том, что после большого сокращения ядерных арсеналов за прошедшие четверть века ядерная война снова стала возможна и не повлечет глобальной катастрофы. Вот один из образчиков такого прогнозирования: «Решившись на контрсиловой превентивный удар по России… США имеют основания рассчитывать на успех… В итоге до 90 процентов российского ядерного потенциала уничтожается до старта. А суммарная мощность ядерных взрывов составит около 50–60 мегатонн… Гибель миллионов американцев, потеря экономического потенциала будут перенесены относительно легко. Это умеренная плата за мировое господство, которое обретут заокеанская или транснациональная элиты, уничтожив Россию…» В качестве спасительной меры, утверждает автор, создание 40–50 «боеприпасов (в 100 МТ) в качестве боеголовок для тяжелых МБР или сверхдальних торпед гарантирует доведение до критически опасных геофизических зон на территории США (Йеллоустонский супервулкан, разломы тихоокеанского побережья США)... Они гарантированно уничтожат США как государство и практически всю транснациональную элиту».

Можно было бы отмахнуться от таких идей как не составляющих предмет стратегического анализа и требующих услуг специалистов другого профиля, но не все так просто. Их автор (Константин Сивков) много лет служил в Генеральном штабе Вооруженных сил РФ и принимал участие в разработке военно-доктринальных документов государства. В других работах этого специалиста, как и в публикациях упомянутых выше экспертов, вопреки официальной линии Москвы, приводятся вполне убедительные расчеты невозможности массированного поражения не только российских ракетных шахт, но и значительной части промышленности высокоточным неядерным оружием. Также следует напомнить, как пару лет назад один из центральных каналов российского телевидения в репортаже о заседании военно-политического руководства самого высокого уровня как бы «случайно» показал картинку именно такой суперторпеды, вызвав немалый ажиотаж на Западе.

Приведенные примеры не позволяют безоговорочно принять тезис известного российского политолога Сергея Караганова: «Наличие ядерного оружия с имманентно присущей ему теоретической способностью уничтожения стран и континентов, если не всего человечества, изменяло мышление, “цивилизовало”, делало более ответственными правящие элиты ядерных держав. Из этих элит вымывались или не подпускались к сферам, связанным с национальной безопасностью, люди и политические группы, взгляды которых могли бы привести к ядерному столкновению». И дело не в том, что до «ядерной кнопки» могут добраться экстремисты или умалишенные, а в том, что замкнутые институты имеют склонность генерировать узко технико-оперативный образ мышления, совершенно оторванный от реальности и чреватый чудовищными последствиями в случае его практической имплементации.

Так или иначе, приведенные концепции насколько искусственны, настолько и опасны. Россия и США уже второй год не могут договориться о координации обычных авиаударов даже по общему противнику в Сирии, а что уж говорить о негласном взаимопонимании «правил» обмена избирательными ядерными ударами друг по другу! Касательно приемлемости ядерной войны при сокращенных потенциалах, даже если принять крайне спорные прогнозы минимального ответного удара России мощностью в 70 мегатонн (10% выживших средств), надо обладать экзотическим мышлением для вывода, что российский ответ (5 тыс. «хиросим») не будет означать полного уничтожения Cоединенных Штатов и их союзников вместе со всеми элитами.

В реальности нет никаких оснований полагать, что ядерное оружие теперь и в будущем может стать рациональным инструментом войны и ее завершения на выгодных условиях. Однако есть риск (особенно после смены руководства США), что государственные руководители, не владея темой, не имея доступа к альтернативным оценкам и тем более не ведая истории опаснейших кризисов времен холодной войны, поверят в реализуемость подобных концепций. Тогда в острой международной ситуации, стремясь не показать «слабину», они могут принять роковое решение и запустить процесс неконтролируемой эскалации к всеобщей катастрофе.

Банализация и рационализация ядерного оружия и самой ядерной войны, безответственная бравада на эти запретные ранее темы – опаснейшая тенденция современности. Парадоксально, что отмеченные стратегические новации выдвинуты в условиях сохранения солидного запаса прочности паритета и стабильности ядерного баланса России и США. Похоже, что даже классическое двустороннее ядерное сдерживание в отношениях двух сверхдержав (не говоря уже о других ядерных государствах) «поедает» само себя изнутри. Впредь едва ли можно надеяться только на него как на «фактор обеспечения мира и безопасности».

Нельзя не признать, что традиционные концепции и методы укрепления стратегической стабильности не способны устранить данную опасность. Для этого нужны новые принципы стратегических отношений великих держав и механизмы обоюдного отказа от опасных стратегических новаций. Но их невозможно создать в условиях распада контроля над ядерным оружием и неограниченной гонки вооружений.

Спасло ли мир ядерное сдерживание?

Вторая оговорка в отношении упомянутой в начале статьи «валдайской формулы» заключается в том, что ядерный «фактор сдерживания» реализуется исключительно в рамках системы и процесса контроля над вооружениями и их нераспространения – и никак иначе. Сейчас, на кураже ниспровержения прежних истин, по этому поводу высказываются сомнения. Например, цитировавшийся выше Сергей Караганов пишет, что «…баланс полезности и вредности контроля над вооружениями подвести крайне трудно». Тем не менее это сделать легко – при всей сложности проблематики ядерных вооружений.

До начала практического контроля над вооружениями (ведя отсчет с Договора 1963 г. о частичном запрещении ядерных испытаний) мир неоднократно приближался к грани ядерной войны. Характерно, что упомянутый выше самый опасный эпизод – Карибский кризис – помимо конфликта СССР и США из-за Кубы, был главным образом вызван именно динамикой ядерного сдерживания. Отвечая на большой блеф советского лидера Никиты Хрущева о ракетном превосходстве после запуска спутника в 1957 г., Соединенные Штаты начали форсированное наращивание ракетно-ядерных вооружений. Администрация Джона Кеннеди, придя к власти в 1961 г., унаследовала от предшественников 12 старых межконтинентальных баллистических ракет (МБР) и две первые атомные подводные лодки с баллистическими ракетами (БРПЛ). Однако уже в 1967 г. американские стратегические ядерные силы (СЯС) увеличились по числу ракет в 40 раз (!). Поняв, куда идут процессы, Хрущев санкционировал переброску ракет средней дальности на Кубу, чтобы хоть замедлить быстро растущее отставание от США. Остальное хорошо известно.

Так ядерное сдерживание чуть не привело к ядерной войне. Можно до бесконечности спорить, спасло ли мир ядерное оружие или нет. И то и другое недоказуемо, поскольку, слава Богу, ядерной войны в те годы не случилось. Но в течение ста лет после битвы при Ватерлоо и до августа 1914-го большой войны в Европе тоже не произошло, хотя ядерного оружия не было, как и на протяжении полутора веков между Тридцатилетней войной и наполеоновским нашествием. А малых войн случалось множество, как и в годы холодной войны, причем через своих клиентов великие державы воевали и друг с другом.

После Договора 1963 г. в течение последующего полувека была создана обширная система ограничения и нераспространения ядерного оружия. Последний кризис холодной войны произошел осенью 1983 г., причем тоже из-за динамики ядерного сдерживания: развертывания новых ракет средней дальности СССР, а в ответ и аналогичных ракет США и провала переговоров по ограничению ядерных вооружений. Вывод очевиден: международные конфликты на фоне неограниченной гонки ядерных вооружений периодически подводят мир к грани ядерного Армагеддона. А в условиях процесса и режимов контроля над вооружениями – нет.

Отрицать прямую и обратную корреляцию мира и контроля над вооружениями можно, только если не желать признавать очевидного. Именно соглашения об ограничении и сокращении ядерного оружия стабилизировали военный баланс на пониженных уровнях и сыграли решающую роль в спасении мира от глобальной войны. Точно так же четко прослеживается взаимосвязь успехов и провалов диалога великих держав по ядерному разоружению и соответственно – прогресса или регресса режима нераспространения ядерного оружия.

Тем не менее, если исходить из того, что сдерживание, наряду с соглашениями великих держав, явилось одним из факторов спасения мира от ядерной войны в прошлом, то это отнюдь не значит, что так будет продолжаться в будущем. Отношения стабильного стратегического паритета сложились исключительно между СССР/Россией и США, хотя и здесь сейчас нарастают возмущающие факторы. Но нет оснований рассчитывать на тот же эффект в отношениях других ядерных государств, например, Индии и Пакистана. Тем более это относится к Северной Корее и возможным будущим обладателям ядерного оружия, если продолжится его распространение, что неизбежно в случае провала переговоров по дальнейшему сокращению ядерных арсеналов.

А через новые ядерные государства это оружие или оружейные материалы и экспертиза неизбежно рано или поздно попадут в руки террористов, что положит катастрофический конец роли ядерного оружия как «фактора обеспечения мира и безопасности». Ядерное сдерживание, согласно вечным законам гегелевской диалектики, убьет само себя. Это тем более так, поскольку в настоящее время разворачивается беспрецедентный кризис системы контроля над ядерным оружием.

Распад системы: есть ли повод для волнения?

Впервые за более чем полвека переговоров и соглашений по ядерному оружию (после Договора 1963 г.) мир оказался перед перспективой потери уже в ближайшее время договорно-правового контроля над самым разрушительным оружием в истории человечества.

Наиболее слабым звеном в системе контроля над ядерным оружием является Договор РСМД между СССР и США от 1987 года. Стороны уже несколько лет обвиняют друг друга в нарушении Договора, и после смены администрации в Вашингтоне в обозримом будущем он может быть денонсирован. В России к этому соглашению относятся скептически, что регулярно проявляется в высказываниях государственных руководителей. Еще более настораживает, что в новой «Концепции внешней политики» от 2016 г. он даже не упомянут в числе договоров, которым привержена Москва.

Обычно в вину Договору РСМД вменяется, что согласно его положениям было ликвидировано в два с лишним раза больше советских, чем американских ракет (соответственно 1836 и 859), и этой арифметикой до сих пор возмущаются многие российские эксперты в погонах и без. Но дело не просто в том, что советских ракет было развернуто намного больше и соответственно до «нуля» пришлось больше их сокращать. Еще важнее, что по высшей стратегической математике СССР все равно остался в выигрыше по качеству. Ведь для него был устранен, по сути, элемент стратегической ядерной угрозы, особенно ракеты «Першинг-2», способные с коротким подлетным временем (7 минут) наносить точные удары по подземным командным центрам высшего военно-политического руководства в Московском регионе. А непосредственно для американской территории Договор никак угрозу не уменьшил, поскольку советские ракеты средней дальности ее по определению не достигали.

Другой аргумент против Договора состоит в том, что ракеты средней дальности нужны России для ударов по базам ПРО США в Европе. Между тем все непредвзятые оценки показывают, что эти системы не способны перехватить российские МБР ни на разгонном участке, ни вдогонку. Кстати и президент Путин заявлял, что новые системы РФ могут преодолеть любую ПРО США.

Довод о том, что нужно отвечать на ядерные ракеты средней дальности третьих стран, не участвующих в Договоре, тоже неубедителен. Поскольку Великобритания и Франция не имеют ракет такого класса, из пяти остальных ядерных государств КНР и Индия – стратегические союзники России, Пакистан нацеливает ракеты только на Индию, Израиль – на исламских соседей, а КНДР – на американских дальневосточных союзников, а в перспективе – на США.

В любом случае Россия обладает большим количеством достратегических ядерных средств для сдерживания третьих стран, помимо стратегического потенциала для сдерживания Соединенных Штатов, часть которого может быть нацелена по любым другим азимутам. И уж если этой огромной мощи недостаточно для сдерживания третьих ядерных государств, то дополнительное развертывание наземных баллистических и крылатых ракет средней дальности делу не поможет. Придется рассчитывать на противоракетную оборону в составе модернизированной Московской ПРО А-235, новейших систем С-500 и последующих поколений подобных средств. А заодно пересмотреть позицию о необходимости отказа от систем ПРО или их жесткого ограничения.

Вопреки критике Договора при современном геополитическом положении России он намного важнее для ее безопасности, чем 30 лет назад. В случае его краха и в ответ на развертывание ныне запрещенных российских систем оружия возобновится размещение американских ракет средней дальности, причем не в Западной Европе, как раньше, а на передовых рубежах – в Польше, Балтии, Румынии, откуда они смогут простреливать российскую территорию за Урал. Это заставит Москву с огромными затратами повышать живучесть ядерных сил и их информационно-управляющей системы.

Кризис контроля над ядерным оружием проявляется и в том, что вот уже шесть лет не ведется переговоров России и США по следующему договору СНВ – самая затянувшаяся пауза за 47 лет таких переговоров. В 2021 г. истечет срок текущего Договора СНВ, и в контроле над стратегическими вооружениями возникнет вакуум. Времени для заключения нового договора, в свете глубины разногласий сторон по системам ПРО и высокоточным неядерным вооружениям, все меньше. При этом новая администрация Белого дома не проявляет заинтересованности в заключении нового договора СНВ до 2021 г. или в его продлении до 2026 года.

Именно с середины 2020-х гг. Соединенные Штаты приступят к широкой программе обновления своего стратегического ядерного арсенала (стоимостью до 900 млрд долл.), а также, вероятно, расширят программу ПРО, на что Россия будет вынуждена отвечать. Причем в отличие от периода холодной войны эта ракетно-ядерная гонка будет дополнена соперничеством по наступательным и оборонительным стратегическим вооружениям в неядерном оснащении, а также развитием космического оружия и средств кибервойны. Новейшие системы оружия особенно опасны тем, что размывают прежние технические и оперативные разграничения между ядерными и обычными, наступательными и оборонительными, региональными и глобальными вооружениями.

К тому же гонка вооружений станет многосторонней, вовлекая, помимо США и России, также КНР, страны НАТО, Индию и Пакистан, Северную и Южную Кореи, Японию и другие государства. Геополитическое положение России обуславливает ее особую уязвимость в такой обстановке.

Уже два десятилетия по вине Вашингтона в законную силу не вступает Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ). По их же вине недавно «заморожено» соглашение о ликвидации избыточного запаса плутония. Переговоры по запрещению производства разделяющихся материалов (оружейного урана и плутония) в военных целях (ДЗПРМ) много лет стоят в тупике на Конференции по разоружению в Женеве. По российской инициативе за последние три года прекратилось сотрудничество РФ и США по программам безопасной утилизации, физической сохранности и защите ядерных вооружений, материалов и объектов.

Конференция по рассмотрению Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) в 2015 г. закончилась провалом. Северная Корея, которая вышла из ДНЯО в 2003 г., продолжает испытания ядерного оружия и баллистических ракет. В апреле 2017 г. от нее дистанцировался даже главный покровитель – Китай. Настрой новой администрации и Конгресса против многостороннего соглашения об ограничении иранской ядерной программы от 2015 г. может нанести окончательный удар по ДНЯО. Дальнейшее распространение ядерного оружия будет происходить главным образом рядом с российскими границами (Иран, Турция, Египет, Саудовская Аравия, Южная Корея, Япония).

Если и когда это оружие попадет в руки террористов, Россия – с недавнего времени лидер в борьбе с международным терроризмом – может стать одним из первых объектов их мщения, тем более в свете уязвимости ее геополитического положения и проницаемости южных границ.

Рецепты летального исхода

Традиционный контроль над ядерным оружием зиждился на ярко выраженной биполярности миропорядка, примерном равновесии сил сторон и согласовании классов и типов оружия в качестве предмета переговоров. Ныне миропорядок стал многополярным, равновесие асимметричным, а новые системы оружия размывают прежние разграничения. Контроль над вооружениями и предотвращение ядерной войны необходимо своевременно адаптировать к меняющимся условиям. Но надстраивать здание нужно на твердом и испытанном фундаменте – таково элементарное правило любой реконструкции.

В упоминавшейся выше статье Сергей Караганов пишет о необходимости выработки «новых схем ограничения вооружений». В качестве таковых он предлагает «не традиционные переговоры по сокращению (ликвидации) ядерного оружия... Пора и в расчетах, и в переговорах, если их все-таки вести, отходить от бессмысленного принципа численного паритета… Вместо этого стоит начать диалог всех ядерных держав (в том числе, возможно, даже Израиля и Северной Кореи…) по укреплению международной стратегической стабильности. Сопредседателями диалога могут быть Россия, США и Китай. Цель – предотвращение глобальной войны, использования ядерного оружия. Он должен быть направлен именно на повышение стабильности, предсказуемости, донесения друг до друга опасений, предотвращения новых дестабилизирующих направлений гонки вооружений. Особенно основанных на новых принципах средств противоракетной обороны в динамическом взаимодействии с наступательными вооружениями. Естественно, диалог должен включать и обсуждение неядерных, но де-факто стратегических вооружений. А также средств кибервойны… Таким образом, – пишет этот авторитетный специалист, – цель диалога – не собственно сокращение арсеналов, а предотвращение войны через обмен информацией, разъяснение позиций, в том числе причин развертывания тех или иных систем, доктринальных установок, укрепление доверия или по крайней мере уменьшения подозрений».

Прежде всего по поводу приведенного подхода следует отметить, что у Москвы и Вашингтона уже есть совместная концепция стратегической стабильности, предметно согласованная в первый и, к сожалению, последний раз в 1990 году. Ее суть (состояние стратегических отношений, устраняющее стимулы для первого удара) вполне актуальна. Что касается конкретных способов укрепления стабильности (взаимоприемлемое соотношение наступательных и оборонительных средств, снижение концентрации боезарядов на носителях и акцент на высокоживучие системы оружия), они, безусловно, требуют обсуждения и дополнения. Нужно учесть появление новейших наступательных и оборонительных вооружений, затронутые выше опасные концепции их применения, киберугрозы, распространение ядерного и ракетного оружия. Но расширение круга участников таких переговоров преждевременно. В обозримом будущем было бы величайшим успехом достичь взаимопонимания хотя бы в двустороннем формате, а уже затем думать о его расширении.

Кроме того, отвлеченное обсуждение стратегической стабильности сродни популярным в Средние века схоластическим диспутам. Это не приведет к конкретному результату, вроде упомянутого Карагановым «предотвращения новых дестабилизирующих направлений гонки вооружений». Едва ли можно рассчитывать, что оппоненты просто силой аргументов убедят друг друга отказаться от вызывающих беспокойство программ – без достижения взаимных компромиссов в виде ограничения и сокращения конкретных вооружений. А раз так, то и «численному паритету» нет альтернативы: ни одна из сторон не согласится юридически закрепить свое отставание.

Это суждение подтверждает практический опыт. Ведущиеся в течение последних лет американо-китайские консультации по стратегической стабильности при неравенстве потенциалов не породили ничего (кроме совместного словаря военных терминов). Та же участь постигла переговоры «большой ядерной пятерки», начавшиеся с 2009 г.: ничего конкретного, кроме общих благих пожеланий, согласовать не удалось. Наконец, есть опыт диалога России и Соединенных Штатов, который шел до 2012 г. по системам ПРО в контексте стратегической стабильности. Интеллектуальное взаимодействие потерпело фиаско, поскольку США не соглашались ни на какие ограничения ПРО, а Россия их и не предлагала, требуя «гарантий ненаправленности».

Если бы удалось организовать предлагаемый Сергеем Карагановым форум «девятки» по стратегической стабильности, он в лучшем случае вылился бы в бесплодный дискуссионный клуб, а в худшем – в площадку для взаимной ругани (тем более с участием таких своеобразных стран, как Израиль и КНДР).

Единственное содержательное определение стабильности от 1990 г. потому и состоялось, что согласовывалось в рамках переговоров о Договоре СНВ-1 и нашло воплощение в его статьях и обширнейшей интрузивной системе верификации и мер доверия. Поэтому паритет, количественные уровни, подуровни и качественные ограничения являются самым оптимальным и доказавшим свою практичность фундаментом соглашений по укреплению стабильности. В достигнутых с начала 1970-х гг. девяти стратегических договорах сокращение и ограничение вооружений, меры доверия и предсказуемости – отнюдь не самоцель, а способ практического (в отличие от теоретического) приближения к главной цели – предотвращению ядерной войны.

Разрушить существующую систему контроля над вооружениями проще простого, для этого даже не надо ничего делать – без постоянных усилий по ее укреплению она сама разрушается под давлением политических конфликтов и военно-технического развития. А вот создать на ее обломках нечто новое невозможно, тем более если предлагается привлечь скопом все ядерные государства и говорить одновременно обо всех насущных проблемах.

Об интересах России

После смены власти в Вашингтоне сохранение и совершенствование режимов контроля над ядерным оружием впредь могла бы обеспечить только Россия. Конечно, в том случае, если бы она этого захотела. Однако ни на США, ни на КНР или НАТО/Евросоюз рассчитывать не приходится. Помимо ответственности России как великой державы и ядерной сверхдержавы за эту кардинальную область международной безопасности, побудительным мотивом могут быть и другие соображения. При трезвом анализе ситуации, избавленном от политических обид и «ядерного романтизма», Москва должна быть больше всех заинтересована в этом с точки зрения национальной безопасности.

Во-первых, потому что гонку ядерных вооружений теперь намерены возглавить Соединенные Штаты, так зачем предоставлять им свободу рук? В интересах России понизить стратегические «потолки», загнать под них гиперзвуковые средства, вернуться к вопросу согласования параметров и мер доверия применительно к системам ПРО. Тем более что РФ интенсивно строит такую систему в рамках большой программы Воздушно-космической обороны (ВКО).

Другой мотив в том, что, как отмечалось выше, Россия находится в куда более уязвимом геостратегическом положении, чем США и страны НАТО, не имеет союзных ядерных держав и вообще не богата верными военно-политическими союзниками. Соответственно, продуманные и энергичные меры контроля над вооружениями способны устранить многие опасности, которые нельзя снять на путях гонки вооружений.

И, наконец, последнее: новое военное соперничество потребует колоссальных затрат, тогда как российская экономика сегодня явно не на подъеме (в этом году грядет серьезное сокращение российского военного бюджета). Ограничение стратегических сил и другие меры позволят сэкономить изрядные средства и обратить их на другие нужды страны.

Тот факт, что от Вашингтона впредь не следует ждать новых предложений или готовности с энтузиазмом принять российские инициативы, должен рассматриваться как дополнительный аргумент в пользу активизации политики РФ на данном треке. Если со стороны России поступят серьезные предложения (но не такие, как в случае с утилизацией плутония), от них не получится просто так отмахнуться. Более того, с учетом трудностей в отношениях двух ядерных сверхдержав на других направлениях (Украина, Сирия, Иран, Северная Корея), указанная сфера способна быстро стать триггером возобновления их взаимодействия, о котором много говорил Дональд Трамп в ходе избирательной кампании. К тому же он сможет поставить себе в заслугу достижение успеха там, где прежнего президента постигла неудача. (В истории были прецеденты: Никсон и Джонсон, Рейган и Картер.)

Возобновление активных усилий Москвы в данной сфере, безусловно, вызовет поддержку всех стран «Старой Европы», Китая, Японии, мира нейтральных и неприсоединившихся стран, широких общественных движений (вроде кампании за запрещение ядерного оружия, ведущейся в ООН), а также среди либеральных кругов США, в основном настроенных ныне против России. В известном смысле наша дипломатия в сфере контроля над ядерным оружием может стать важнейшим направлением использования «мягкой силы» в российской политике расширения своего глобального влияния.

Первоочередной задачей является спасение Договора РСМД. Вместо бесплодного обмена обвинениями сторонам следует совместно выработать дополнительные меры проверки, чтобы устранить взаимные подозрения. Разумеется, это возможно, только если Россия сама для себя признает ключевое значение Договора в обеспечении собственной безопасности и отбросит недальновидные взгляды на это соглашение.

Затем – заключение следующего договора СНВ на период после 2021 г. и на этой основе – согласование мер в области систем ПРО и новых стратегических вооружений в обычном оснащении. Далее – шаги к закреплению практического эффекта, а затем и вступлению в законную силу ДВЗЯИ. Потом – прогресс по линии ДЗПРМ и утилизации плутония, возобновление сотрудничества России и других стран по физической защите ядерных объектов и сохранности ядерных материалов. Параллельно – укрепление ДНЯО и режима контроля над ракетными технологиями. После этого – ограничение достратегического ядерного оружия и в этом контексте поэтапное и избирательное придание процессу сокращения ядерного оружия многостороннего характера.

* * *

Как показал исторический опыт нашей страны в других общественных сферах, в реальной жизни (в отличие от идеальной) не удастся до основания снести старое, а затем на чистом месте воздвигнуть нечто новое и прекрасное. На деле, если откажемся от наработанных за предшествующие полвека норм и инструментов контроля над ядерным оружием, то в итоге останемся «у разбитого корыта». Вместо этого необходимо срочно спасать эту сложную и бесценную конструкцию и, опираясь на такой фундамент, продуманно совершенствовать систему, приспосабливая к новым вызовам и угрозам российской и международной безопасности. Как сказал великий русский историк академик Василий Ключевский, «где нет тропы, надо часто оглядываться назад, чтобы прямо идти вперед».

США. Весь мир > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258189 Алексей Арбатов


США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 29 октября 2016 > № 1954986 Алексей Арбатов

Путин решил нажать на тормоза

Алексей Арбатов, Ирина Тумакова

На заключительном заседании Валдайского клуба президент Путин выступал практически сольно и в течение без малого трёх часов. Он произнёс речь, наполненную горечью непонятого миролюбца: Россия добивается мира во всём мире всеми возможными средствами, но Запад всё время нарушает договорённости, отказывается «от содержательного, равноправного диалога» и вообще очень сильно мешает стремиться к миру.

Это был лейтмотив выступления. У представителей прессы он вызвал массу вопросов. Например – как тогда расценивать слова о радиоактивном пепле, которым государственный телеканал угрожал накрыть Америку? И вдруг эти слова президент Путин назвал вредной риторикой, которую сам он не приветствует. Уже, видимо, два с половиной года как не приветствует, потому что появился «радиоактивный пепел» весной 2014 года.

Вопрос журналиста о «плутониевом» ультиматуме Америке Путин свёл к обсуждению собственно плутония. Словно забыл, что в его собственном указе перечислены требования к Штатам о компенсации ущерба от санкций и антисанкций и о «сужении» НАТО. Журналисты повторили вопрос, акцентировав внимание на требованиях. И тогда Путин сказал, что «указ президента Российской Федерации» с этими условиями – «это бумажка». И пресловутая «российская военная угроза», по словам президента, – не более чем «вымышленное, мифическое» преувеличение со стороны стран НАТО, которые «выбивают военные бюджеты». А «Россия-то ни на кого нападать не собирается».

Как следует понимать слова президента, скоро ли новая «перезагрузка» или хотя бы «оттепель» – или мир ждёт новая гонка вооружений, на эти вопросы «Фонтанке» ответил политолог, руководитель Центра международной безопасности РАН, академик Алексей Арбатов.

– Алексей Георгиевич, в октябре мы видели, что отношения России с Западом стали плохими уже до абсурда: ультиматум Америке, взаимные обвинения в бомбёжках мирных исламистов, авианосец, который дефилировал к Средиземному морю под хохот европейской прессы… И вот – такие миролюбивые слова президента. Кому и зачем это всё говорил Путин?

– Мне кажется, это реакция на ту мощную кампанию, которая развернулась на Западе против Путина лично – и против созданного им государства, его внешней политики. На Западе перемены ведь небыстро происходят. И вот за последние два с половиной года этот огромный корабль под названием Запад, наконец, весь развернулся на противостояние с Россией. Не сразу, нехотя, с возражениями многих, но постепенно повернулся. И вот сейчас кампания достигла каких-то беспрецедентных высот. Вы видели эти ужасные портреты Путина на обложках западных журналов, где он выступает как какой-то герой праздника Хэллоуин?

– Я бы сказала, что некоторые даже оскорбительные.

– Именно что оскорбительные, страшно смотреть!

– Тут, видимо, сыграли роль американские выборы, где Россия стала инструментом?

– Конечно, атмосфера избирательной кампании в США этому способствовала. Но не только. Даже если бы не было этой кампании, волна поднялась бы очень высоко. Ставка на Трампа, которую, скорее всего, всё-таки делали определённые круги в Москве, отброшена. Стало ясно, что победит Хиллари Клинтон. И что она, придя к власти, будет, возможно, вести линию на противостояние с Москвой. И упреждающим путём, чтобы ослабить этот напор, президент сделал целый ряд заявлений – абсолютно правильных. Жалко, что раньше таких заявлений не было. Особенно о том, что касается ядерного оружия.

– Да, два с половиной года спустя выяснилось, что президент не приветствует риторику Дмитрия Киселёва. Он её только перед западными журналистами не приветствует? Или, может, он только теперь и узнал о том высказывании?

– Мне трудно поверить, что информационные службы российского президента так плохо работают, что не сообщают ему о такого рода громогласных и абсолютно недопустимых высказываниях. В любом случае, очень хорошо, что президент сейчас сказал, что этого не приветствует. И очень жаль, что эта отповедь из Кремля не последовала сразу.

– Это было не единственное противоречие между тем, что мы знали до сих пор, и что услышали теперь. Оказывается, указ Путина с ультиматумом Америке – просто «бумажка».

– Это фантастика. Просто поразительно. Президентский указ – бумажка! Это руководящая установка для политики государства. У нас ведь так сложилась практика, что никакие законы по важности близко не стоят к президентским указам. Может, это сорвалось? Интересно, как дальше это будут излагать в Кремле.

– Я цитировала вам расшифровку на сайте Кремля.

– Ну, тогда… Тогда я просто в недоумении.

– Так Россия уже не требует от Штатов компенсировать ущерб от санкций и контрсанкций и «сузить» обратно НАТО, как требовала «бумажка»?

– То был кураж, демонстрация, что нам всё нипочём: вот мы сейчас выдвинем все наши претензии – и плевать, как вы на них отреагируете. Я как-то уже говорил по этому поводу: можно было и Аляску потребовать обратно с тем же успехом. А сейчас, видимо, ситуация изменилась, взят курс на сглаживание противоречий. Я не вижу здесь других серьёзных факторов, кроме необыкновенного размаха кампании на Западе. И я не могу назвать её антироссийской, потому что направлена она против конкретного круга руководителей государства, против конкретной политики. Плюс – практически предрешённый результат выборов в США. Это, видимо, заставляет нажать на тормоза и сбавить обороты.

– В какой степени сказанное президентом было адресовано не западным участникам мероприятия, а внутрь страны?

– Это зависит от того, важно ли власти общественное мнение. Важны ли рейтинги.

– Два с половиной года назад рейтинг президента взлетел до 86 процентов на Крыме и Украине. Вы считаете, что теперь власть может рассчитывать на подъём рейтинга за счёт миролюбивых заявлений?

– Миролюбивые заявления были направлены, конечно, на международную аудиторию. Хотя внутри страны это тоже транслировалось, значит, это не разделено каким-то непроницаемым брандмауэром. Но я могу привести вам примеры того, как власть демонстрировала, что её не интересует мнение общественности. В марте этого года у нас вдруг прекратилась операция в Сирии: задачи выполнены, встречи с высшими министрами, доклады. А потом эта операция как-то незаметно возобновилась, приняла ещё более широкие масштабы, как мы сейчас видим. Кто-нибудь потрудился объяснить обществу, что произошло? Какие задачи были выполнены? А может, они не были выполнены, поэтому пришлось возобновить операцию?

– А общество разве сильно интересовалось?

– Я как раз о том и говорю, что не сильно оно и интересовалось.

– Год с небольшим назад отношения России с Западом выглядели не лучше, чем сегодня, достаточно вспомнить Брисбен, где Путина просто игнорировали. Но тогда он не говорил, что ядерный пепел – «вредная риторика». По каким признакам он видит, что теперь пора, как вы говорите, сбавить обороты?

– Он может судить и по западной прессе, которая там, как вы понимаете, не так управляема, как у нас. Раз там пресса подняла такую кампанию – это серьёзно. Пресса действует на общество, общество – на парламенты, парламенты – на правительства. У нас-то воздействие идёт в обратном направлении, а там – именно так. Но есть, безусловно, и целый ряд объективных показателей. Например – решение варшавского саммита НАТО о развёртывании четырёх батальонов в странах Балтии и в Польше. Конечно, эти четыре батальона, не больше пяти тысяч человек, – это мизер по сравнению, скажем, с нашей армией в западных районах страны. Но впервые за 25 лет возле наших границ развёрнут пусть очень маленький контингент, но он развёрнут. И не беспокоить это не может.

– Почему Россию это должно беспокоить? Разве есть мнение, что эти батальоны НАТО на Россию нападут?

– Бюджеты начинают расти. Идёт наращивание вооружений. Американцы всерьёз обсуждают, как будут с 2020 года обновлять всю свою стратегическую ядерную триаду. Если это нам не безразлично, то надо по этому поводу беспокоиться. Необходимо через переговоры с американцами как-то ограничить масштабы этих новых вооружений, которые, конечно, будут направлены против нас. Как и наши – против них.

– Путин считает, что НАТО сильно преувеличивает «российскую военную угрозу». Может быть, он прав?

– В России есть такая традиция – ещё с советских времён: мы ни на кого не нападаем, но если война, будем решительно, малой кровью, на чужой земле – и так далее. Запад такую позицию не понимает. Потому что судит не по словам, а по поступкам.

– И какие поступки заставляют Запад сомневаться в российском миролюбии?

– Россия в европейской части своей территории создаёт три армии в Западном военном округе, одну армию – в Южном, наступательные виды вооружений, «Искандеры» в Калининграде – и прочее. На этом фоне все заявления о том, что никто не собирается нападать, никто на веру не принимает. Запад видит и наши масштабные учения – по 150 тысяч человек, внезапно, без предупреждения.

– А сам Запад вроде как большой пацифист?

– Они, конечно, тоже не сидят сложа руки. Но хотя НАТО в целом превосходит Россию и по численности вооружённых сил, и по паркам военной техники, но вооружённые силы, расположенные рядом с Россией, конечно, гораздо слабее. Во всех армиях стран Балтии, например, есть три танка. Три! У нас, по неофициальным данным, только в Западном военном округе – 700 танков, полторы тысячи единиц другой бронетехники и так далее, не буду перечислять. И они боятся.

– Так объяснили же им: нападать никто не собирается. Всё исключительно для обороны.

– Вот это как раз серьёзная проблема, над которой Москве надо подумать: нашим словам не верят. Во-об-ще. Не верят. В начале марта 2014 года шли разговоры на очень высоком уровне: мы не собираемся присоединять Крым. Через несколько недель – Крым наш. Потом говорили, что Россия не участвует в вооружённом конфликте в Донбассе. Выясняется, что там – наши добровольцы. Из кадрового состава вооружённых сил и со штатными вооружением и военной техникой. Да, российская армия туда не вошла, но добровольцы – это не шуточки. Во время корейской войны в 1950 году 500 тысяч китайских добровольцев перешли границу и нанесли поражение американской армии.

– Как тогда Запад должен воспринимать слова Путина в Сочи?

– Думаю, что воспринимает благожелательно. Но слов недостаточно, чтобы изменить мнение, сложившееся за два с половиной года. Для того чтобы словам поверили, надо подкрепить их делами. Например – сказать: вы беспокоитесь по поводу наших вооружённых сил, мы ни на кого не собираемся нападать, так давайте возобновим переговоры о сокращении вооружений в Европе.

– Так ведь говорил президент об этом! Несколько раз сказал: мы с Западом договаривались, а он первым нарушал, из договоров выходил, условий не соблюдал, в общем – обманывал.

– У американцев в этой сфере действительно нет безупречного «послужного списка». И я тоже мог бы привести длинный перечень того, что они наломали. Они не нарушали договорённостей в прямом смысле, но они выходили из договоров, не ратифицировали некоторые важные договоры – всё было. США тут не могут строить из себя оскорблённую невинность. Другое дело, что, сказав это, подтвердив нашу приверженность договорённостям, хорошо было бы дать указание МИДу о подготовке комплекса серьёзных предложений по взаимным договорённостям. Только не таким, как с плутонием: распустите НАТО и заплатите за санкции, тогда мы вернёмся. Нет: конкретных предложений, которые проверяются, которые приемлемы для обеих сторон.

– Может быть, такие указания и будут. Но если говорить не о словах, а о практике: стране нужны такие соглашения?

– В том, что это нужно стране, я не сомневаюсь. У нас экономический кризис. Наш военный бюджет в 10 раз меньше, чем у США. И в 15 раз меньше, чем у стран НАТО, вместе взятых. Мы хотим втянуться в новую гонку вооружений? Это не абстрактный вопрос, потому что мы в неё уже втягиваемся. И это надо остановить, пока не поздно. Поэтому я считаю, что это нужно обязательно. И по ядерному оружию, и по обычному вооружению.

– О своих приоритетах Путин сказал так: самое главное – прохождение бюджета, рост экономики, решение социальных задач и так далее. Как на практике он демонстрирует, что это действительно для него важно?

– А как может быть президенту не важна социально-экономическая ситуация в стране?

– Хотелось бы как-то почувствовать, что она ему важна.

– Думаю, что ему это важно. Другое дело, что экономика у нас проседает, в лучшем случае – впереди стагнация на долгие годы, а скорее – падение. Как это может не быть важно? Но «наверху» у нас не знают, как с этим бороться, как повернуть эту тенденцию вспять. Есть много специалистов, которые могут выступить с предложениями, и кое-какие центры уже привлекли к этому, они работают.

– Раз президент сказал, что воевать ни с кем не собирается, сократили бы военный бюджет. Но его если и сокращают, то меньше всего. Как тут поверишь, что важнее решение социальных задач?

– В числе прочего, будет и экономия за счёт избыточных затрат на военные нужды. А там есть явно избыточные затраты. Я не представляю, что экономика может быть не важна для руководителя государства. Другое дело, что я могу быть не согласен с методами, которыми решаются эти вопросы.

– Как связаны экономическая ситуация и отношения с НАТО?

– Если мы будем втянуты в эту огромную гонку вооружений со странами, которые превосходят нас и, как сказал Путин, по численности населения, и по валовому внутреннему продукту – в 20 раз, и по передовым технологиям, у нас экономическая ситуация будет ухудшаться и ухудшаться.

– Объясните, пожалуйста, этот механизм втягивания в гонку вооружения: как можно к этому страну принудить? Разве обязательно включаться в гонку, которую, как сказал президент, не Россия затеяла?

– На этот вопрос вам дали бы очень простой ответ представители Министерства обороны: нам нужно наращивать объём вооружения в ответ на действия другой страны, чтобы не допустить войны. Для сдерживания.

– Нет, такое объяснение я знаю, но для страны с падающей экономикой, которая ни на кого не собирается нападать, оно мне кажется неубедительным.

– Нападать действительно никто ни на кого не собирается: ни Россия на НАТО, ни НАТО на Россию. Но существующий военный баланс считается важным. Потому что каждая страна хочет быть уверенной, что на неё не нападут не только потому, что сказаны такие слова. Так получается гонка вооружений. Рецепт против этого выдуман давным-давно: переговоры и соглашения, при которых государства могут сокращать свои вооружённые силы и вооружения, не ставя под угрозу свою безопасность. И экономить на военных расходах. У нас же сейчас под угрозой оказался весь режим контроля над вооружениями, ещё пара лет – и от соглашений ничего не останется. Гонка тогда действительно будет безумная.

– Почему так получилось?

– Потому что уже 6 лет не ведутся переговоры по ограничению стратегических вооружений. Они велись беспрерывно в течение 45 лет. Даже в годы холодной войны. Как только заключали один договор – начиналось обсуждение следующего. Теперь уже 6 лет, после заключения нового договора по СНВ в 2010 году, никаких переговоров не ведётся. Мы говорим, что США создают противоракетную оборону, они говорят – это, мол, не против вас, предлагают сокращать вооружение – мы не хотим. И ещё у нас есть свои рассуждения: ядерное оружие – это единственный атрибут России как сверхдержавы. Это единственная область, где мы равны с США. И что ж, мы сейчас всё это дело скрутим – и с чем останемся? Это не говорится на высоком уровне, но в наших военных и политических кругах тема муссируется.

– Какую роль в этой гонке, которая может начаться или уже начинается, сыграли события на Украине?

– Это привело отношения к состоянию очень высокой напряжённости. Я не хочу здесь использовать понятие «холодная война», потому что все определения очень условны. Хотя по каким-то направлениям наши отношения с США сейчас даже хуже, чем холодная война. Наращивание военной активности положило начало новому военному противостоянию, прежде всего, в Европе, а глобально – между Россией и США. После украинских событий даже Швеция и Финляндия всерьёз начали обсуждать вступление в НАТО, потому что испугались всерьёз. Эти страны находятся на передовой линии и стали чувствовать себя очень уязвимыми. И если раньше страх перед войной отталкивал их от НАТО, они сами боялись расширения альянса, то теперь напряжённость перешла некий рубеж, после которого они стали говорить: мы не знаем, как поведёт себя Россия, и хотим защиты. Такие настроения там усиливаются. На мой взгляд, это должно нас беспокоить, надо остановить этот процесс любыми политическими средствами: переговорами, мерами доверия и так далее.

– Каков шанс на то, что после валдайских заявлений Путина начнутся хотя бы те самые переговоры, которые смогут предотвратить гонку вооружений, а западных партнёров убедить, что Россия неопасна?

– Очень надеюсь, что наконец-то это начнётся.

– То есть вы верите, что это были не просто слова, что всё это символизирует какое-то «потепление»?

– В политике неуместно такое понятие – вера. Я надеюсь, что это произойдёт.

Фонтанка.Ру

США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 29 октября 2016 > № 1954986 Алексей Арбатов


Сирия. Иран. РФ > Армия, полиция > carnegie.ru, 16 августа 2016 > № 1862038 Алексей Арбатов

С базой в Иране мы можем позволить себе больше авиаударов в Сирии

Алексей Арбатов, Залина Бут

Россия разместила свои бомбардировщики Ту-22М3 на авиабазе Хамадан в Иране для нанесения авиаударов в Сирии по боевикам запрещённой группировки «Исламское государство». Впервые наша авиация использует иранский аэродром для действий против террористов в Сирии. Какие преимущества это даёт, «Парламентской газете» рассказал политолог, директор центра международной безопасности ИМЭМО РАН Алексей Арбатов.

- Алексей Георгиевич, почему только сейчас Ирак и Иран впервые присоединились к России?

- Это произошло раньше, мы уже координировали действия, и в Ираке был расположен объединённый штаб, в котором мы координировали свои усилия (Россия, Иран, Ирак). Но вот наши бомбардировщики, действительно, впервые используют иранские аэродромы для ударов на территории Сирии.

- Дальность сокращается на 60%…

- Маршруты до этого были просто чудовищными, с несколькими заправками в воздухе, и с огромной стоимостью. Каждая бомба была «золотая». Теперь мы можем позволить себе больше ударов, увеличить нагрузки. Когда такая близкая дистанция, бомбардировщик может брать гораздо больше груза и меньше топлива. И однозначно гораздо чаще наносить удары.

- По-вашему, как согласовывали Багдад и Тегеран разрешение на полет российских крылатых ракет через свое воздушное пространство?

- Их спросили: «вы согласны», они сказали: «да».

- Всё так просто?

- Разумеется, договаривались дипломаты, подписывали документы. Конечно, это не устная договоренность, всё основано на документах. Но вот документы секретные.

- Председатель комитета Госдумы по обороне адмирал Владимир Комоедов отметил, что аэродром в Иране дружественнее, чем в Сирии.

- В Иране не наблюдается массивных наступлений и действий террористических армий, а вот в Сирии нужно постоянно быть начеку. В Сирии всё время ждешь нападений и каких-то обстрелов. Так что да, по сравнению с Сирией, аэродром в Иране дружественнее.

- Ваш прогноз, насколько после этого реальнее прорыв в Сирии?

- Будет резкое увеличение возможности нанесения авиаударов. С воздуха ещё никто войны не выигрывал, но то, что они однозначно будут помогать наземным боевым действиям, это несомненно.

- Насколько затратно окажется базирование наших самолётов ещё и в Иране?

- Иранцы просто так подарков не делают. Но если сравнить затраты на операции из нашей авиабазы в Энгельсе, и то, что мы будем тратить на аренду аэродрома, обслуживание и охрану, наверное, мы всё-таки выиграем. И есть много возможностей бартера с Ираном. Наверняка расширится взаимодействие по разным техническим проектам.

Парламентская газета

Сирия. Иран. РФ > Армия, полиция > carnegie.ru, 16 августа 2016 > № 1862038 Алексей Арбатов


США. Китай. Весь мир. РФ > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 июня 2016 > № 1803044 Алексей Арбатов

Мы потеряли страх перед ядерной войной, и это опасно

Алексей Арбатов, Виталий Цепляев

Атомные погремушки

Виталий Цепляев, «АиФ»: Сейчас многие говорят о ядерном конфликте как о чём-то допустимом и даже неизбежном в случае эскалации конфликта между Россией и США. Нет уже того страха, который был у всех в годы холодной войны. Некоторые политики и комментаторы с улыбкой пугают Америку превращением её в «радиоактивный пепел». А сами-то мы выживем? Действительно ли в ядерной войне не может быть победителя?

Алексей Арбатов: Увы, сегодня действительно мало кто себе представляет, что такое ядерная война. Что только за первые часы в ней будет 70-80 млн убитых — больше, чем погибло за все годы Второй мировой! А потом, в течение нескольких недель, погибнет и весь остальной мир. Это доказывают любые компьютерные модели.

Вы правы, у нас произошёл очень опасный психологический сдвиг: 25 лет, прошедшие после окончания холодной войны, вытеснили из сознания людей ядерную войну как реальную угрозу. Ядерное оружие сохранялось, и в довольно больших количествах, но Третья мировая стала представляться какой-то абстракцией, никто об этом всерьез не думал ни в 90-е годы, ни в первое десятилетие XXI века.

Однако сейчас, когда в отношениях между Россией и Западом (и прежде всего, между Россией и США) вернулась военно-политическая конфронтация, табу на применение ядерного оружия — в психологии нового поколения и политиков, и военных, и СМИ, и широкой общественности — как будто исчезло. Возникло ощущение, что теперь можно поиграть ядерными мускулами, пригрозить «неразумным партнерам», а в случае обострения конфликта даже точечно, демонстративно использовать ядерные боезаряды по каким-нибудь военным объектам противника, чтобы охладить его пыл — и это, мол, не приведет ко всеобщему уничтожению. Хотя никто ни разу не обосновал, почему на применение ядерного оружия одной стороной другая сторона не ответит еще большим его применением — и так по нарастающей, с молниеносной эскалацией, вплоть до массированного обмена ударами. Поборники такого рода сценариев безответственно играют с ядерным оружием, словно ребенок с погремушкой, а на самом деле — с гранатой.

- За последние 25 лет мы с американцами резко сократили свои ядерные арсеналы. Может, отсюда и ощущение, что оставшегося оружия не хватит для полного уничтожения друг друга?

- Да, общее количество ядерного оружия на планете уменьшилось в 5-6 раз, в основном за счет арсеналов России и США. И это сильно ограничило возможность нанесения взаимных ударов по военным объектам. Потому что их тысячи, и когда у нас было много ядерных боеголовок, их можно было нацелить даже на второстепенные объекты, а теперь под прицелом далеко не все даже стратегические. Но штука в том, что ядерные ракеты ведь ещё были нацелены на крупные города потенциального противника. И в этом смысле за 25 лет ничего не изменилось! У США и России есть всего десяток-другой крупных городов-миллионников. И имеющегося количества ядерных боеголовок по-прежнему хватит на то, чтобы стереть эти города с лица земли, да ещё не по одному разу. Считайте сами: городов у каждой из сторон по нескольку десятков, а стратегических ядерных боеприпасов — примерно по 1,5 тыс. И те 70-80 млн погибших в первые же часы ядерной войны — это как раз население крупных городов и прилегающих к ним районов. А вторичные последствия — радиоактивное заражение, пожары, задымление атмосферы — через некоторое время обернутся катастрофой и для всего остального мира. Эффект ядерной зимы никто не отменял: после удара по военно-промышленным объектам неизбежно начнут выгорать огромные пространства, огненная буря охватит миллионы квадратных километров, в воздух поднимется неимоверное количество пепла, заслонив землю от солнечных лучей.

Поэтому ни у США, ни у России нет ни малейшего шанса выжить в случае полномасштабного обмена ядерными ударами. Как, впрочем, и у других государств, даже расположенных где-нибудь в Африке или Азии. Ведь атмосфера планеты станет непрозрачной на многие годы, что повлечет крах всего сельского хозяйства. И тогда, как говорили во времена холодной войны, оставшиеся в живых позавидуют мертвым. Они будут мучительно умирать в полной темноте от голода и болезней — на радиоактивных развалинах того, что еще недавно было цивилизацией.

- Насколько велик риск сползания к такому мрачному сценарию?

- Смотря с чем сравнивать. Если с периодом конца 1940-х — начала 1960-х, то сейчас риск, конечно, все еще намного меньше. Тогда эта угроза висела над миром каждый день, шёл кризис за кризисом, и мы все ближе подходили к роковой черте. После Карибского кризиса 1962 г. лидеры великих держав поняли, что дальше так жить нельзя, нельзя заступать за черту. И во втором периоде холодной войны, начиная с 1963 г. стороны сбавили накал противостояния. Была установлена прямая связь между Москвой и Вашингтоном, начались переговоры об ограничении стратегических наступательных вооружений (СНВ), запрещены испытания ядерного оружия под водой, в атмосфере и космосе... Так вот, по сравнению с этим периодом нынешняя ситуация мне представляется очень тревожной.

«Неприемлемый ущерб — потеря нескольких городов»

- В военной доктрине России от 2014 г. было записано, что мы готовы применить ядерное оружие не только в ответ на аналогичное его применение против нас, но и на агрессию с использованием обычных вооружений...

- Да, только это было записано гораздо раньше — еще в 1993 г. Именно тогда Россия официально отказалась от обязательства, которое СССР принял на себя в 1982 г. — не применять ядерное оружие первым. Почему отказалась? После распада Союза Борис Ельцин, видимо, хотел подбодрить военных — вспомните, какой развал переживала наша армия. Чтобы усилить возможности ядерного сдерживания, поменяли формулировку в военной доктрине. С тех пор эта формула переходит из одной доктрины в другую — вплоть до последней её версии от декабря 2014 г. Там записано 3 случая применения Россией ядерного оружия: 1) в ответ на применение его против РФ или её союзников; 2) в ответ на применение других видов оружия массового поражения против России и её союзников; 3) в случае широкомасштабной агрессии с применением обычных сил и средств, которые поставят под угрозу само существование российского государства.

- Многие помнят, как наш посол в Дании Михаил Ванин пригрозил, что в случае присоединения их страны к ПРО США датские военные корабли рискуют стать мишенями для наших ядерных ракет. Кого ещё возьмем на прицел?

- Что тут скажешь... В тоталитарном СССР, например, не разрешалось кому угодно на эти темы мести языком — за одно несанкционированное заявление чиновник сразу лишался должности. А наша сегодняшняя свобода кое в чём чрезмерна. Роковая тема применения ядерного оружия — одна из тех, которые могут поднимать только высшие должностные лица — президент, министр иностранных дел, министр обороны. Но у нас об этом позволяют себе говорить все кому не лень — послы, депутаты, журналисты, певцы... Мало что понимая в этих вопросах, они лишь нагнетают атмосферу конфронтации. И очень жаль, что их никто не одергивает.

Между тем, на Западе подобные выпады воспринимаются даже не как угроза, а как абсолютная безответственность в самом важном вопросе международной безопасности. Как хулиганство, если хотите. Ответственное государство должно дезавуировать такие заявления. На каждый роток, конечно, платок не накинешь, но хотя бы крупных политических деятелей, лидеров партий, руководителей государственных СМИ или представителей дипкорпуса надо держать по этой теме в жесткой узде.

- Алексей Георгиевич, надо ли дальше сокращать ядерное оружие — и нам, и американцам? Или оставшееся после предыдущих сокращений число боеголовок — и есть тот минимум, который нельзя снижать, иначе ядерное сдерживание перестанет работать?

- Никто этот минимум убедительно не рассчитал. В генеральных штабах берут некий базовый вариант: скажем, доставку нескольких сотен зарядов к цели. И начинают считать: сколько из имеющихся боеголовок выживет, сколько сможет прорвать противоракетную оборону и т.д. Из этого выводят минимально необходимый уровень ядерных сил. Но все эти расчеты достаточно произвольны. Раньше считалось, что надо иметь возможность доставить тысячи боеголовок на территорию противника. Потом цифру снизили до сотен. А почему не несколько десятков? Ведь для любой цивилизованной страны потеря нескольких крупных городов, да даже одного города — это неприемлемый ущерб! А уничтожить их можно всего несколькими десятками боеголовок.

Поэтому сказать, что мы достигли предела разоружения, нельзя. 3 тысячи стратегических боезарядов, которые в сумме есть у РФ и США — это очень много. По совокупной взрывной мощи это эквивалентно примерно 40 тысяч бомб, сброшенных в 1945 г. на Хиросиму. Правда, на пике холодной войны в безумной гонке вооружений было накоплено аж 1,5 млн «хиросим». Сейчас осталось гораздо меньше, но и 40 тысяч — тоже не кот чихнул.

Есть еще один важный момент. Американцы после 2020 г. приступят к модернизации своих стратегических ядерных сил. В течение двух с лишним десятилетий они планируют потратить на это почти триллион долларов. При этом в 2021 г. истечет срок последнего договора о СНВ, заключенного между Россией с США в 2010 г. Максимум, мы можем продлить его на 5 лет — до 2026 г. А что потом? К сожалению, сейчас мы не ведем на эту тему никаких переговоров с американцами. И если они не начнутся, то США смогут получить в ядерной сфере полную свободу рук, помноженную на огромные деньги и самые передовые технологии.

Что прячут китайцы в секретных тоннелях?

- Помимо США и России, ещё 7 стран официально обладают ядерным оружием. Велики ли их арсеналы?

- У Франции на сегодняшний день меньше 300 боеголовок, а Великобритании — 150. А вот ситуация с Китаем выглядит довольно загадочно. Можно с уверенностью говорить только про 300 с небольшим боеголовок, которые видны со спутников на суше и на море. Но по некоторым оценкам, на самом деле у КНР уже больше 1000 боеголовок. Китайцы прорыли в центральных районах страны огромные тоннели протяженностью в тысячи километров (!), делалось это стройбатом «второй артиллерии» — так они называли свои РВСН. Так вот, в этих тоннелях могут быть спрятаны десятки или сотни мобильных ракетных установок, которые нельзя увидеть из космоса. Если это не так, пусть Пекин официально заявит, сколько у него ядерного оружия, как делают США, Россия, Англия, Франция, и пусть объяснит, зачем эти тоннели.

- Пока мы меряемся боеголовками с Америкой, у нас и у них под боком подрастает новый мощный ядерный игрок?

- Китай, скорее всего, уже находится на третьем месте по числу ядерных зарядов. Вполне возможно, что его арсенал превосходит сумму всех остальных участников ядерного клуба, за исключением России и США. А огромный промышленный и научно-технический потенциал Китая делает его и вовсе единственной в мире державой, которая в течение 10-15 лет может догнать и нас, и Америку. Сейчас у них ведутся работы по широчайшему спектру всех возможных ядерных и иных вооружений — стратегических и оперативно-тактических, гиперзвуковых, систем ПРО, противоспутникового оружия и т.д. И если (скажем, в результате какого-то небольшого столкновения с американцами вокруг Тайваня или в Южно-Китайском море) в Пекине решат форсировать эти работы, то они имеют возможность вскоре встать вровень с Россией и США по количеству ядерного оружия.

Кстати, 70% глобальной американской ПРО приходится отнюдь не на Европу, а на Тихий океан. Прежде всего, она нацелена против КНДР, но в перспективе, вероятно, американцы имеют в виду ракетные силы Китая.

- Может, нам тоже стоит держать с ним ухо востро? Глядишь, лет через 10-15 мы ещё будем объединяться с Америкой против Китая?

- История наших отношений с КНР длительная и противоречивая. Были в ней и периоды дружбы, и острые конфликты — вспомним бои за о. Даманский в 1969 г. А в конце 1970-х мы вообще оказались на грани большой войны, когда Китай напал на Вьетнам.... Так что в политике всё возможно. Но лучше, конечно, не объединяться ни с кем из крупных держав, а поддерживать определенный баланс сил — чтобы при неизбежных противоречиях все же преобладали мотивы сотрудничества и общих интересов. Это была бы выгодная нам полицентричная система мира. Объединяться с кем-то против кого-то — опасный путь. Скажем, если мы объединимся с Китаем против США — значит, против нас окажутся не только американцы и их союзники в Европе и на Тихом океане, но также Индия и множество других стран. Начнётся новая холодная война, в которой Россия, кстати, уже не будет главным центром силы, а скорее станет младшим партнером Китая и будет втянута в его конфликты с Японией, Индией, Вьетнамом, Южной Кореей... А КНР за Крым и Приднестровье ни за что воевать не станет. У него торговля с Западом в 10 раз больше, чем с Россией, и на ней держится китайская экономика. Такого сценария надо постараться избежать.

Аргументы и факты

США. Китай. Весь мир. РФ > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 июня 2016 > № 1803044 Алексей Арбатов


США. Румыния. РФ > Армия, полиция > carnegie.ru, 15 июня 2016 > № 1792198 Алексей Арбатов

США надо усиливать ПРО не в Европе, а у своего побережья

Алексей Арбатов, Виталий Цепляев

Что по зубам антиракете?

Виталий Цепляев, «АиФ»: Алексей Георгиевич, насколько нам угрожает противоракетная оборона, которую США строят в Восточной Европе? Наши власти опасаются, что оборонительные ракеты в этих шахтах в любой момент могут быть заменены на ударные. Это возможно?

Алексей Арбатов: Антиракеты «Стандарт» (Standard Missile 3, SM-3), которые уже установлены в пусковых шахтах в Румынии, а в 2018 г. появятся в Польше, не могут быть быстро и незаметно перепрограммированы для ударов по наземным целям. Для этого им как минимум потребуется другая головная часть. Сейчас на SM-3 стоит головная часть для контактно-ударного перехвата элементов баллистической ракеты на траектории её полёта. Проще говоря, это очень лёгкое (менее 40 кг), высокотехнологичное изделие без взрывчатки, которое на огромной скорости сталкивается с боеголовкой ракеты и её уничтожает. На этом изделии установлены инфракрасные датчики, которые наводят его на боеголовку или головную ступень ракеты (на фоне холодного космоса засекается их тепло). Ни эта система наведения, ни ударная часть противоракеты не могут быть эффективно применены против какого-то объекта на земле. Да и зачем это делать, если для уничтожения наземных целей существует масса других систем - как в обычном, так и в ядерном снаряжении?

Другой вопрос - у России нет возможности узнать, не получила ли пусковая установка в Румынии или Польше вместо антиракеты SM-3 крылатую ракету типа «Томагавк». Потому что и те и другие на кораблях ВМС США размещаются в одних и тех же универсальных пусковых установках Мk 41. По идее, согласно духу Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (РСМД) 1987 г., американцы должны дать нам возможность в любой момент приехать в Румынию и проверить, что именно там находится в пусковых шахтах.

Такую возможность можно было бы обсуждать в ходе переговоров. Правда, пока мы такого требования не выдвигали. Если выдвинем, США могут нам либо отказать (мол, верьте нам на слово, а ваши страхи - это ваши проблемы), либо потребуют дать им право на ответную инспекцию. Скажем, они захотят проверить, что наши пусковые установки «Искандер» имеют крылатые ракеты дальностью меньше 500 км, а не больше, что запрещено договором ­РСМД. Определить дальность ракеты по некоторым признакам вполне возможно. Но тогда уже нам придётся решать, пускать ли американцев на все свои базы, где развёрнуты тактические ракеты «Искандер». Насколько я знаю, пока такую возможность наше руководство не рассматривает. В результате вместо переговоров с американцами мы наблюдаем лишь обмен претензиями - каждая сторона обвиняет другую в нарушении договора.

Одним махом не поразят

- Существует страшилка: мол, США вынашивают план нанесения первого, «ослепляющего» удара по нашим ядерным силам, который выведет из строя большую их часть. А уцелевшие и сумевшие взлететь ракеты будут уничтожены уже силами ПРО…

- Нет, это невозможно. Стратегические ядерные силы ещё с 1970-х годов, когда мы добились паритета с США, развивались так, чтобы не было возможности выбить подавляющую их часть первым ударом. Для этого у нас есть подводные ракетоносцы, которые или находятся на патрулировании в Мировом океане, или способны быстро туда уйти. Для этого есть грунтово-мобильные комплексы типа «Ярс», «Тополь-М». Стратегический ядерный удар США может быть нанесён только по известным, запланированным целям. А если цель передвигается (причём тогда, когда её не видят спутники), применяет различные способы маскировки, то поймать подавляющую часть таких целей единовременным ударом невозможно.

Что касается ПРО, в настоящий момент вся противоракетная оборона США, включая новую базу в Румынии, не способна отразить удар, нанесённый выжившими силами наших РВСН. Даже те противоракеты, которые планируется разместить в Польше, в лучшем случае сумеют достать российские баллистические ракеты, взлетевшие с самых западных наших баз. А все остальные - расположенные в европейской части РФ, а тем более в Сибири и на Дальнем Востоке - для них абсолютно недосягаемы.

- Сколько же наших МБР (межконтинентальные баллистические ракеты) способны перехватить антиракеты, развёрнутые в Европе?

- В Румынии, по-моему, построены 24 пусковые установки, столько же, наверное, будет и в Польше. Итого примерно полсотни. С учётом их досягаемости и скорости они смогут перехватить считаные единицы наших МБР, взлетевших из западной части европейской территории РФ. Это максимум 2-3% нашего ядерного потенциала, если учесть, что у России сейчас имеется около 300 МБР (половина из них - мобильного базирования, половина - стационарного).

Кстати, если бы американцы действительно хотели перехватывать российские межконтинентальные баллистические ракеты, то усиливать ПРО им следовало бы не в Европе, а на кораблях у собственного побережья, на той же Аляске и на севере США и Канады. Ведь МБР летят с гораздо большей скоростью, чем любые противоракеты, - 7 км в секунду. Быстрее ещё ничего не придумано. И проще перехватить их уже на подлёте, чем пытаться догнать после старта.

Аргументы и факты

США. Румыния. РФ > Армия, полиция > carnegie.ru, 15 июня 2016 > № 1792198 Алексей Арбатов


Украина. Евросоюз. РФ > Армия, полиция > carnegie.ru, 22 апреля 2016 > № 1731423 Алексей Арбатов

Вооруженные миротворцы. Как разблокировать урегулирование в Донбассе

Алексей Арбатов

Как убедительно показала история последних двух лет, для надежного прекращения войны на юго-востоке Украины в качестве первого, но необходимого условия реализации Минских соглашений нужна полномасштабная миротворческая операция по мандату Совбеза ООН с привлечением воинских контингентов стран ОБСЕ, оснащенных бронетехникой, артиллерией, вертолетами и беспилотниками

В ходе недавней «прямой линии» президент Путин сделал неожиданное заявление, на которое среди массы затронутых тем мало кто обратил внимание. Комментируя украинскую ситуацию и ход выполнения Минских договоренностей, он сказал: «Мы готовы всячески содействовать этому процессу. Исхожу из того, что никаких активных боевых действий не будет. Наоборот, у нас не так давно был разговор с Петром Алексеевичем Порошенко, он предложил, это его предложение было, усилить присутствие ОБСЕ, в том числе его предложение, чтобы сотрудники ОБСЕ были с оружием на линии разграничения, и добиться полного прекращения огня. Я считаю, что это правильное предложение, мы это поддерживаем. Но нужно теперь с западными партнерами проработать, чтобы ОБСЕ приняло такое решение, значительно увеличило бы количество своих сотрудников и, если нужно, прописало бы в мандате возможное наличие у них огнестрельного оружия».

Второе Минское соглашение от февраля 2015 года не предусматривало размещение такого контингента. Однако примерно во время его подписания президент Порошенко призвал ввести в Донбасс миротворческие силы ООН, а чуть позже – полицейский контингент Евросоюза. Позднее он от всех таких проектов отказался, заявив, что их организация потребует длительного времени и что задача состоит в незамедлительном прекращении «российской военной агрессии» на юго-востоке Украины. Тем не менее, как стало ясно из приведенного высказывания Путина, недавно эта идея снова всплыла уже в форме «вооруженных сотрудников ОБСЕ на линии разграничения».

Как известно, процесс Минск-2 вот уже год пробуксовывает по всем пунктам, кроме прекращения огня, хотя и это условие регулярно нарушается, в чем стороны всегда обвиняют друг друга. Москва и Донецк с Луганском видят причину в невыполнении Киевом политических статей Минска-2 (изменение Конституции Украины, закон об особом статусе двух районов, порядок проведения там выборов, закон об амнистии).

Со своей стороны, Украина и Запад вменяют России в вину присутствие на украинской территории и участие в конфликте ее войск и военной техники. Москва это категорически отрицает, хотя признает наличие там российских добровольцев и военных отпускников из кадрового состава Вооруженных сил. Их статус неясен. Как сказал о них Путин, эти люди «по зову сердца исполняют свой долг либо добровольно принимают участие в каких-то боевых действиях, в том числе и на юго-востоке Украины».

Понятно, что они «исполняли долг» не с пустыми руками, а с тяжелым вооружением и военной техникой. Президент Путин дал им и другое определение, признав наличие на юго-востоке Украины людей, которые «занимаются решением определенных вопросов, в том числе в военной сфере, но это не значит, что там присутствуют регулярные российские войска».

Передача украинским пограничникам контроля над границей России с двумя непризнанными республиками сняла бы этот вопрос (поскольку свой военный контингент, в отличие от добровольцев, потребовал бы трансграничного материального обеспечения и ротации личного состава). Но Минск-2 предусматривает такую передачу только после выполнения Украиной политических условий. А выполнение последних затруднено украинскими внутриполитическими пертурбациями и мощной кампанией о «российской военной угрозе» (которая, кстати, служит оправданием стагнации антикоррупционных и экономических реформ). В таких условиях отзыв российских добровольцев, как опасается Москва, может повлечь новую попытку Киева решить вопрос военным путем.

Получается замкнутый круг, причем многозвенный. Ведь с тупиком Минского процесса (в котором, отметим, Крым не фигурирует) состыкованы взаимные экономические и политические санкции России и НАТО/Евросоюза, а также опасная эскалация военных учений и рискованных сближений кораблей и самолетов, наращивание военного присутствия по обе стороны общих границ, начало нового витка гонки ядерных и высокоточных обычных наступательных и оборонительных вооружений.

И все это – при наличии явного общего врага в лице международного террористического фронта, борьба с которым требует беспрецедентного объединения усилий цивилизованного мира, которому, как показала сирийская эпопея, мешает конфронтация России и Запада вокруг Украины и в целом на постсоветском пространстве.

Упомянутая Путиным идея Порошенко о размещении «вооруженных сотрудников ОБСЕ на линии разграничения» могла бы дать импульс для того, чтобы начать распутывать клубок противоречий, завязавшийся в последние годы. Однако это предложение украинского лидера требует существенной доработки. Наблюдатели ОБСЕ с огнестрельным оружием будут способны разве что отбиться от малых бандгрупп. Но они никак не смогут гарантировать ни надежного взаимного прекращения огня и отвода тяжелой боевой техники, ни предотвращения возобновления военных действий. Ко всему, ОБСЕ не имеет опыта развертывания вооруженных наблюдателей, не говоря уже о проведении настоящих миротворческих операций, хотя ее документы в принципе это допускают, правда только по мандату Совета Безопасности ООН.

Как убедительно показала история последних двух лет, для надежного прекращения войны на юго-востоке Украины в качестве первого, но необходимого условия реализации Минских соглашений нужна полномасштабная миротворческая операция по мандату Совбеза ООН с привлечением воинских контингентов стран ОБСЕ, оснащенных бронетехникой, артиллерией, вертолетами и беспилотниками, – как было в операции 1999 года в Косове. Но с двумя существенными отличиями.

Во-первых, эта операция не может проводиться под командованием НАТО или Евросоюза, а только под руководством специального штаба СБ ООН или ОБСЕ. Во-вторых, многосторонний контингент должен не оккупировать территорию Донецкой и Луганской республик, а встать в коридоре между двумя линиями прекращения огня, образованными перемириями Минска-1 и Минска-2 (от которых и должны отводиться тяжелые вооружения сторон конфликта).

В составе миротворческого контингента обязательно должны быть российские батальоны, иначе Донецк и Луганск не согласятся на операцию, памятуя, как миротворцы НАТО не предотвратили антисербских погромов в Косове. При таком условии вся граница между двумя этими районами и Россией может быть поставлена под наблюдение инспекторов ОБСЕ – до передачи ее украинским пограничникам после выполнения политических положений Минска-2. Эту границу будут на законных основаниях пересекать грузы и люди, обеспечивающие российских миротворцев. Тогда можно будет начать процесс взаимного снятия связанных с вооруженным конфликтом экономических санкций России и Запада.

Нелишне напомнить, что эта идея возникла не только что. Осенью 2014 года группа российских и американских специалистов обсуждали эту тему в узком кругу на одном финском острове. По итогам дискуссии российские представители обнародовали упомянутую концепцию в прессе, но в тот момент она была отвергнута как Украиной, так и Западом, да и в России не встретила поддержки. Однако, как видно, хорошая идея не умирает – она возрождается, когда для нее созревают политические условия.

Конечно, речь идет о масштабном мероприятии, требующем большой политической воли всех сторон, значительных затрат и организационных усилий. Тем не менее, судя по всему, без этого неизбежна стагнация положения с периодическими вспышками насилия и постоянной угрозой возобновления военных действий. Только на основе прочного мира можно выполнять Минские договоренности и решать вопросы более широкого плана, относящиеся к будущему Украины и ее отношений с Россией, НАТО и Евросоюзом, равно как и отношений между Западом и Москвой.

Прошедшие два года должны были бы убедить всех, кто хочет видеть реальное положение, что невозможно по дешевке, нахрапом, срезая углы, урегулировать этот крупнейший и самый опасный после окончания прошлой холодной войны конфликт между Россией и Западом, который уже втягивает их в новый вариант холодной войны. Прекращение прошлой холодной войны потребовало огромной, многоплановой и многолетней работы заинтересованных сторон. И сейчас пора всерьез приниматься за дело, пока новая холодная война не набрала разгон на десятилетия вперед.

Украина. Евросоюз. РФ > Армия, полиция > carnegie.ru, 22 апреля 2016 > № 1731423 Алексей Арбатов


Россия. США > Армия, полиция > carnegie.ru, 30 марта 2016 > № 1707114 Алексей Арбатов

Это демонстративный жест - все поехали, а мы нет

Алексей Арбатов

Россия отказалась принять участие в саммите по ядерной безопасности в Вашингтоне. Председатель программы «Проблемы нераспространения» Московского центра Карнеги Алексей Арбатов уверен, что от этого решения потеряет и дело, и наша страна.

С точки зрения предотвращения доступа террористов к ядерным материалам, из которых может быть сделано взрывное устройство типа хиросимской бомбы, или к радиоактивным материалам, с помощью которых можно заразить огромные пространства и сделать их необитаемыми на долгие и долгие годы - это самый важный канал и на настоящий момент самое важное мероприятие.

Это четвертый саммит. В трех предыдущих Россия принимала активное участие, и мы добились очень неплохих результатов. Много опасных ядерных материалов было вывезено из 12 стран, было принято много норм и технологий для увеличения безопасности в отношении возможного хищения.

По дипломатическим каналам ничего решить будет нельзя, потому что это демонстративный жест. Россия не поехала, являясь ядерной сверхдержавой. Между тем туда поехали все ядерные державы, кроме Пакистана: у них был теракт, и президент не смог поехать. Наши ближайшие партнеры Китай и Индия поехали, Казахстан, вообще наш теснейший союзник по Евразийскому союзу, принимает самое активное участие – он в числе организаторов. Все поехали, а мы нет. Так что и дело потеряет, и Россия потеряет от этого решения.

Пояснения Пескова и Захаровой потому и звучат невыразительно, что они вразумительно сказать не могут. Я не знаю, почему – надо обращаться к ним, но я могу только предположить, что решение не участвовать было принято в разгар напряженности. Поскольку мы знаем, что тема ядерной безопасности для США стоит на первом месте, Обама все время говорит про ядерный терроризм, мы решили выразить наше неудовольствие отношениями и санкциями, не приняв участие в мероприятии, которое Соединенные Штаты сейчас ставят на первое место среди своих национальных приоритетов. Потом ситуация изменилась. Сейчас отношения налаживаются, и в самый раз поддержать бы эту тенденцию активным участием и принятием новых решений на этом саммите. Но уже поезд ушел. Уже заявили, что не поедем, и если сейчас вдруг изменим решение, это будет воспринято как показатель слабости. Этого, как я понимаю, наше государство боится больше всего на свете.

Speakercom

Россия. США > Армия, полиция > carnegie.ru, 30 марта 2016 > № 1707114 Алексей Арбатов


Россия. США > Армия, полиция > carnegie.ru, 18 февраля 2016 > № 1658504 Алексей Арбатов

«Если там будет крупная война, то нам будет уже не до цен на «черное золото»

Алексей Арбатов, Дмитрий Докучаев, Сергей Путилов

- Насколько просчитано было российское участие в сирийской войне экономически?

- На первый план выдвигались доводы борьбы с терроризмом, спасение Башара Асада и формирование хоть какой-то зоны сотрудничества с Западом, чтобы уменьшить разногласия по Украине. Вот три главных аргумента. Ну, конечно, плюс к этому – нашу армию потренировать, оружие новое продемонстрировать. Правда, сейчас этот четвертый аргумент почему-то часто выдвигается на первый план. Но в финансовом плане никакого выигрыша там, конечно, не получится – это будут только расходы. Год мы еще сможем их потерпеть. Траты на сирийскую операцию идут за счет того, что раньше уходило на маневры, учения, на военные стрельбы. Но год за годом эта операция, особенно если дело дойдет до реального присутствия для поддержания порядка на отвоеванных территориях, будет становится все большей проблемой. Это будет все хуже и хуже влиять на нашу экономику.

-Есть мнение, что если там случится какая-то крупная война, она может прервать нефтепоставки из этого региона и повысить цены на нефть. По идее российской экономике это выгодно?

- Думаю, этот аргумент очень глупый. Если там будет крупная война, и мы окажемся втянуты в нее, то нам будет уже не до цен на «черное золото».

- Насколько посильна для России в условиях кризиса развернутая гонка вооружений?

- Если проводить аналогии с военным соревнованием СССР и США, то в том плане гонки вооружений с Америкой у России пока нет. Но мы в нее потихоньку втягиваемся. Причем это будет гонка вооружений не такая, как раньше. Было как? Они вводят стратегическую подлодку «Трайдент» – мы «Тайфун», они ракету МX – мы ракеты железнодорожные и шахтные, они стратегический бомбардировщик В1 – мы Ту-160. То есть, ход – ответ, ход – ответ. В XXI веке будет гонка более сложная, многоканальная и гораздо более дорогостоящая. Американцы в течение последних двадцати лет ничего нового не создают. У них и так все прекрасно работает. С 2020 года они начинают модернизировать свою ударную триаду. Сначала будут бомбардировщики, затем наземные ракеты, потом морская составляющая. Выделяется на это колоссальная сумма - 900 млрд долларов на протяжении 20-25 лет. Эта сумма в разы превышает (если перевести по курсу) всю нашу Государственную программу вооружения -2020, которая идет на все наши вооруженные силы, включая стратегические. Причем США будут проводить модернизацию уже с видом на то, что мы развертываем ныне. Я не знаю, будем ли мы после 2020 года продолжать столь же интенсивно модернизацию своих стратегических сил. Но то, что американцы свою будут делать с оглядкой на нас, это несомненно.

- А каков в этом случае будет наш ответ?

-Если мы в ответ будем создавать что-то новое, то воспроизведем классическую модель гонки вооружений 50-80-х годов прошлого века. Но тогда кроме этой модели стратегических сил ничего больше не было. Теперь к ней добавляется ряд новых направлений – чрезвычайно сложных и дорогостоящих, где мы уже не впереди и даже не вровень. Во-первых, американцы будут продолжать развертывать противоракетную оборону (ПРО). Мы будем создавать систему преодоления этой ПРО и нанесения прямых ударов, в частности, «Искандерами». Кроме того, они будут идти дальше по пути высокоточных неядерных стратегических систем – в том числе, гиперзвуковых. Мы будем пытаться здесь с ними сравняться. Это еще один канал гонки вооружений, которого раньше никогда не было – стратегические высокоточные неядерные системы, в том числе гиперзвуковые, аэробаллистические. Третий канал – это наша собственная ПРО в составе воздушно-космической обороны, которая включает противовоздушные, противоракетные, противоспутниковые элементы. Она будет соревноваться с самыми новейшими американскими системами. Четвертый канал состязания – наше неядерное оружие на их неядерное. Четыре канала будет гонки только стратегических вооружений. Я не представляю, как мы это потянем, если нам еще обычные вооружения надо в силе поддерживать.

- Мы создаем еще и много дублирующих систем вооружения, которые ложатся бременем на экономику. Чем это объяснить?

- Что касается многотипности создаваемых нами вооружений, то это наша беда. Здесь мы сильно отличаемся от США. Почему-то американцы, имея 900 млрд долларов на программу модернизации, делают по одной системе – одну морскую, одну воздушную, одну наземную стратегическую. Наверное, не потому, что они такие жадные, а потому, что все-таки умные. Мы же, имея на порядок меньше ассигнований на стратегические вооружения, одновременно разрабатываем, развертываем, испытываем сразу семь ракетных систем и два типа крылатых ракет. Это не считая нового бомбардировщика, который пока непонятно будет или нет. У нас не отработан механизм системного анализа и выбора систем оружия. Военные корпорации и ведомства продавливают свои интересы, не хватает такого профессионального аппарата в этой сфере, который бы сказал: зачем нам три-четыре типа новых наземных ракет? Какие такие функции они будут дополнительно друг к другу осуществлять? Может быть, нам достаточно одного типа в разных системах базирования? Тот же «Ярс» возьмите - он и шахтный, и грунтовомобильный, его даже можно поставить на железнодорожный состав, если сильно захочется, и использовать как ракету средней дальности. Вот одна система, которая покрывает весь необходимый спектр. Но нас почему-то это не устраивает - нам надо сразу много всего делать. И эта многотипность присутствует во всем. И в морских, и в воздушных системах. Я уже не говорю о силах общего назначения (особенно в авиации), где видим зачастую в одном классе целый ряд новых типов оружия, которых ни США, ни НАТО себе не могут позволить, учитывая их огромную стоимость.

- Возможно ли уменьшить бремя оборонных расходов без ущерба для национальной безопасности?

- Можно было бы сократить траты, если не идти по пути многотипности. Ведь каждая новая стратегическая система требует колоссальных средств на разработку, испытания, производство и развертывание. У нас же придумывают что-то совершенно фантастическое – например, чтобы иметь возможность Америку через Южный полюс атаковать. Такая тяжелая ракета полетела бы и с юга ударила бы по США. Это уже будет вывод ядерного оружия в космос. Если такой экзотикой не увлекаться и не делать по семь систем одновременно, то можно сильно сэкономить. Или еще пример: сейчас возобновляют производство «Ту-160». Это красивый самолет, его приятно на парадах видеть, смотреть, как он по сирийским террористам удары наносит. Но это вовсе не оптимальная машина с точки зрения носителя крылатых ракет. Он сделан в советское время, как копия американского В-1В с изменяемой геометрией крыла для проникновения в глубь зоны противовоздушной обороны на малых высотах . Куда это сейчас мы собираемся летать на малых высотах таким вот маневром? Можно было бы какой-то другой самолет выбрать как носитель крылатых ракет, гораздо менее дорогостоящий.

- Откуда брать эти огромные средства в условиях дефицитного бюджета?

- Гонка вооружений к краху не приведет. Военный бюджет не безразмерный. Какие-то объективные пределы на него экономика накладывает. Но мы уже начинаем эти пределы превышать. Оборонные траты превысили 4% ВВП, что уже считается критичным, особенно для экономики, которая в кризисе. И то, что эти расходы будут отягощать нашу непростую ситуацию, мешать нам выйти из кризиса - это несомненно. А сэкономить можно было бы, ничего не теряя, пожертвовав какими-то парадно-престижными проектами, связанными с теми же бомбардировщиками, подводными лодками, многотипностью стратегических ракетных сил.

Россия. США > Армия, полиция > carnegie.ru, 18 февраля 2016 > № 1658504 Алексей Арбатов


Россия > Армия, полиция > www.nvo.ng.ru, 17 июня 2011 > № 384144 Алексей Арбатов

По итогам саммита «группы восьми» в Довиле президент России Дмитрий Медведев сказал журналистам: «У меня от вас нет тайн, тем более по такой несложной теме, как противоракетная оборона. Я не очень доволен реакцией на мои предложения с американской стороны и со стороны вообще всех стран НАТО… Потому что мы теряем время… Что такое 2020 год? Это тот год, когда завершится выстраивание четырехэтапной системы так называемого адаптивного подхода. После 2020 года, если мы не договоримся, начнется реальная гонка вооружений».

Также он отметил, что никто из западных партнеров не может ему объяснить, какие и чьи ракеты должна перехватывать ЕвроПРО ближе к 2020 году (т.е. когда НАТО планирует четвертый этап развертывания ПРО с потенциалом сбивать межконтинентальные ракеты). «Значит, вывод простой: тогда это против нас», – заключил он. Не прояснила ситуацию с ЕвроПРО и июньская встреча министров обороны в рамках Совета Россия–НАТО.

А ЕСТЬ ЛИ РАКЕТЫ?

Противоракетная оборона – это один из самых комплексных и противоречивых вопросов современной военно-стратегической, технической и политической проблематики, по которому ведут споры специалисты, посвятившие теме много десятилетий.

По свидетельству многих авторитетных российских и зарубежных военных экспертов, поскольку речь идет о южных азимутах Европы, сейчас ракетами средней дальности (т.е. 1000–5500 км) обладают Пакистан, Иран, Израиль, Саудовская Аравия.

Ракеты меньшей дальности (до 1000 км) есть у Турции, Сирии, Йемена, Египта, Ливии.

Нет непреодолимых технических препятствий, чтобы значительно увеличить дальность баллистических носителей за счет снижения полезной нагрузки и других мер. Например, дальность иранских ракет «Шехаб-3» можно повысить таким образом с 1500 до 2300 км, разрабатываемая ракета «Шехаб-4» будет иметь дальность 3000 км, а «Шехаб-5» и «Сейджил» – еще больше. По оценкам ряда экспертов, через 10–12 лет Иран может создать ракеты межконтинентального класса, но и ракеты средней дальности будут перекрывать континент до Испании, Норвегии и Красноярска. Исход арабских революций пока непредсказуем. Скорее всего в конечном итоге новые режимы будут более националистическими и религиозными. А это – питательная почва для появления целой группы новых «пороговых» стран на Ближнем Востоке и в Северной Африке.

Сейчас межконтинентальных ракет действительно нет, но ждать, когда они появятся, было бы опрометчиво. Ведь развертывание и отработка ПРО (тем более с неядерным перехватом) – намного более инновационный, технически рискованный и капиталоемкий процесс, чем развитие наступательных ракетных носителей, технология которых давно отработана. К тому же от ПРО требуется гораздо более высокая гарантия эффективности, чем от наступательных ракет. В случае отказа ракеты какой-то объект на территории противника не будет поражен, а если не сработает ПРО, то от одной ракеты погибнут сотни тысяч граждан своей страны. Эта фундаментальная асимметрия в требованиях к эффективности стратегических наступательных и оборонительных вооружений была одной из главных причин, по которым за прошедшие сорок с лишним лет масштабные системы ПРО территории СССР/России и США так и не были развернуты.

Эта же асимметрия затрудняет однозначное разграничение между ПРО от ракет средней дальности (РСД с дальностью 1000–5500 км) и от межконтинентальных баллистических ракет (МБР с дальностью более 5500 км). Совершенствование систем антиракет с увеличением их скорости и дальности может технически придать им потенциал перехвата МБР, (как с пресловутым проектом системы SM-3Block IIB для четвертого этапа развертывания американской программы ПРО в 2020 году). Но одновременно это даст им гораздо большую эффективность против РСД, и едва ли обороняющаяся сторона откажется от такой возможности. Никому не приходит в голову ставить ограничения для дальности и скорости будущих российских систем типа С-500 или модернизированной Московской ПРО А-135. Соединенные Штаты и НАТО приняли «Поэтапный адаптивный подход» к созданию ПРО для Европы (ПАП) для отражения нынешних и будущих ракет Ирана и отказываются каким-либо образом его ограничивать (См. материалы Евгения Бужинского и Александра Храмчихина в «НВО» от 3–9 июня 2011 года).

В духе «перезагрузки» отношений в 2008–2010 годах США и Россия, а также Совет Россия–НАТО приняли ряд деклараций о совместном развитии систем ПРО. Россия предложила концепцию общей «секторальной» ПРО, по которой РФ и НАТО защищали бы друг друга от ракет с любых направлений. НАТО выступила за самостоятельные, но сопряженные по ряду элементов системы ПРО. Были созданы контактные группы на правительственном уровне и влиятельные комиссии экспертов. Они сделали серьезные предложения о принципах и первых практических шагах такого сотрудничества, в частности: создание центра оперативного обмена данными систем предупреждения о пусках ракет (ЦОД), возобновление совместных противоракетных учений, общая оценка ракетных угроз, критерии и принципы стабилизирующих систем ПРО и транспарентности их развития и пр.

Тем не менее при всей привлекательности упомянутых инициатив, как говорится, воз и ныне там. Прошедший саммит в Довиле продемонстрировал растущие разногласия в этой области. Основная причина, видимо, в том, что нельзя решать проблему изолированно. Ведь противоракетные системы встроены в более широкий контекст военной политики сторон и их военно-политических отношений. И в этом контексте есть большие препятствия для сотрудничества в столь кардинальной и деликатной сфере, как ПРО. Без их преодоления будет бесконечное хождение по кругу деклараций, абстрактных схем и предложений, которое никогда не обретет практического характера.

АМЕРИКАНСКИЕ НЕУВЯЗКИ

Во-первых, в курсе Вашингтона есть большие нестыковки, которые вызывают естественные подозрения Москвы об истинных целях ПАП развития ПРО. И дело вовсе не в том, что у Ирана пока нет ни МБР, ни ядерного оружия. О ракетах было сказано выше, и есть серьезные причины подозревать наличие военной ядерной программы Ирана (подтвержденные претензиями со стороны МАГАТЭ и лежащие в основе шести резолюций Совета Безопасности ООН).

Дело в другом: США не раз официально заявляли, что ни за что не допустят обретения Ираном ядерного оружия (подразумевая, видимо, и решимость Израиля не допустить этого). А раз так, то стоит ли создавать крупную систему ПРО для защиты от ракет в обычном оснащении? В отличие от ядерных ракет ущерб от удара таких носителей был бы незначителен. Для его предотвращения вполне можно полагаться на потенциал разоружающего удара и массированного возмездия с применением высокоточных обычных систем, столь эффективно использованных в Югославии, Ираке, Афганистане и Ливии.

Иногда представители Вашингтона говорят, что система ПРО будет сдерживать Иран от создания ракетно-ядерного оружия. Это весьма сомнительно. Скорее наоборот, такая система воспринимается в Тегеране как свидетельство того, что США в конце концов смирятся с вступлением Ирана в «ядерный клуб» – недаром иранское руководство никогда не протестовало против американской программы ПРО. С точки зрения Тегерана, чем масштабнее ПРО США – тем лучше: ведь она раскалывает Москву и Вашингтон, что позволяет Ирану продвигать все дальше свои программы.

Однако в России многие чувствуют, что противодействием иранской угрозе противоракетная программа едва ли ограничивается, и тут американцы явно что-то недоговаривают. Помимо новых потенциальных арабских претендентов в ракетно-ядерный клуб есть острейшая проблема Пакистана, который в случае прихода к власти исламистов превратится во второй Иран, но уже с готовыми ракетами и ядерными боеголовками к ним. Но по понятным причинам США не могут открыто говорить об этой угрозе, чтобы не дестабилизировать своего нынешнего союзника, от которого зависит операция в Афганистане.

Наконец, есть фактор Китая, с которым США всерьез готовятся к долгосрочному региональному (Тайвань) и глобальному соперничеству в обозримый период XXI века. На противостояние с КНР все больше нацеливаются и наступательные ядерные силы США, и их высокоточные средства большой дальности в обычном оснащении (КРМБ), и новейшие разработки частично-орбитальных ракетно-планирующих систем (Минотавр Лайт IV). Программа ЕвроПРО – это элемент глобальной противоракетной системы наряду с ее районами развертывания на Дальнем Востоке, Аляске и в Калифорнии. Она направлена против ограниченного ракетно-ядерного потенциала Китая, чтобы как можно дальше отодвинуть время достижения им ракетно-ядерного паритета и взаимного ядерного сдерживания с США. Но и об этом Вашингтон не может сказать открыто, чтобы не провоцировать КНР на форсированное ракетное наращивание, не пугать еще больше Японию и Южную Корею и не подталкивать их к ядерной независимости.

Мир, в котором США становятся уязвимы для ракетно-ядерного оружия растущего числа стран, включая экстремистские режимы, – это новая и пугающая их окружающая военно-стратегическая среда, с которой они не желают примириться. Вспомним, как болезненно, долго и трудно, через какие кризисы и циклы гонки вооружений в 60–70-е годы Вашингтон приходил к признанию неизбежности паритета и своей уязвимости для ракетно-ядерного оружия СССР. Не стоит забывать и тревогу, с которой Советский Союз реагировал на развертывание Китаем ракет средней дальности, а потом и МБР в 70–80-е годы. Сохранение Московской системы ПРО А-135 в большой мере определялось китайским фактором.

Ключевой вопрос для Москвы в том, может ли эта глобальная противоракетная система в конечном итоге повернуться против России. Самые авторитетные российские специалисты (например, генералы Виктор Есин и Владимир Дворкин, академик Юрий Соломонов наряду со многими другими) утверждают: как нынешняя, так и прогнозируемая на 10–15 лет вперед американская ПРО не способна существенно повлиять на российский потенциал ядерного сдерживания. В рамках нового Договора СНВ и даже при дальнейшем понижении его потолков (скажем, до 1000 боеголовок) попытка создать ПРО для защиты от российских стратегических сил потребовала бы таких колоссальных средств и дала бы столь сомнительные плоды, что нанесла бы ущерб безопасности самих США. Тем более что возникли бы новые и более приоритетные угрозы, в противодействии которым Вашингтон нуждается в сотрудничестве, а не в новой конфронтации с Москвой. При этом, разумеется, непреложным условием является поддержание достаточного потенциала стратегических ядерных сил (СЯС) России в рамках Договора СНВ, чтобы ни у кого не возникло соблазна изменить в свою пользу стратегический баланс с помощью глобальной ПРО.

Другое дело, что совершенно неприемлемо нежелание Вашингтона допустить возможность корректировки программы ПРО в будущем. Раз программа называется адаптивной, то она должна предусматривать возможность поправок не только в качестве реакции на угрозу, но и в зависимости от развития сотрудничества с Москвой. Однако Вашингтон до сих пор не определился с тем, какого вклада он ждет от России. Большие препятствия создает прямо-таки оголтелая позиция по вопросу ПРО республиканской оппозиции в Конгрессе США. Похоже, что пока США намерены реализовать намеченную программу самостоятельно, а от России им было бы достаточно политического согласия не возражать и не чинить препятствий.

Такой вид «сотрудничества» не привлекает Россию, она требует совместного планирования и осуществления программы ЕвроПРО на равноправной основе. Впрочем, равноправие – это привлекательный лозунг, но он должен дополняться конкретикой с учетом различий сторон в экономическом, военно-техническом и геостратегическом отношениях, а также в восприятии угроз.

ГЛАВНАЯ АСИММЕТРИЯ

Для сотрудничества государств в развитии столь сложной, дорогостоящей и политически значимой системы, как ПРО, нужно согласие в определении ракетных угроз. Некоторые союзники США по НАТО не вполне разделяют оценки Вашингтона в отношении Ирана, но поддержали ПАП как новое связующее звено солидарности НАТО в условиях растущих трудностей операции в Афганистане, а также с расчетом на экономические и технологические выгоды взаимодействия.

С Россией у США есть большие различия в оценке угроз. И главное не в разных прогнозах эволюции ядерной и ракетной программ Ирана. Если называть вещи своими именами, то основное различие в том, что большинство политического и стратегического сообщества России не считают ракетную угрозу Ирана (и КНДР) сколько-нибудь серьезной и полагают, что традиционного ядерного сдерживания вполне достаточно. А главную угрозу видят со стороны США и НАТО. Об этом открыто сказано в новой российской Военной Доктрине от 2010 года, где в списке военных опасностей действия и вооружения США и НАТО (включая их противоракетные системы) стоят на первых четырех позициях, а распространение ракет и оружия массового уничтожения, против которых может создаваться ПРО, – лишь на шестом месте.

Это обстоятельство резко сужает, если вообще не аннулирует, основу для сотрудничества России и НАТО в развитии ПРО. Делать вид, что этого нет, и как ни в чем не бывало обсуждать на всех уровнях проекты совместной ПРО – означает вести бесконечный словесный менуэт. Пора прямо и открыто включить эту тему в диалог по ПРО. Иначе проблема, оставаясь в тени, будет и далее блокировать любые возможности сотрудничества.

Довольно странно выглядит на этом фоне и предложенный Москвой проект «секторальной» ПРО, согласно которому Россия возьмет на себя ответственность за оборону НАТО, а та будет защищать Россию. Причем устами официальных представителей предлагался даже двойной контроль над «кнопкой», единый периметр обороны, распределение секторов отражения ракет. Если это тест на искренность намерений Запада, то он слишком прозрачен. Ведь в НАТО прекрасно понимают, что сама Россия в контексте ее общей военной политики не положится на США в защите своей территории от ракетно-ядерного удара.

ЦЕЛЬ УЧАСТИЯ

В Довиле российский президент сказал: «…Мы должны получить гарантии: что это не против нас. Нам такие гарантии никто не дал».

Практически любая система обороны от баллистических носителей оружия имеет техническую способность перехватить какое-то количество стратегических ракет или их элементов на траекториях полета. Это относится и к Московской ПРО А-135, и к будущей системе С-500, согласно обещаниям ее разработчиков. Как свидетельствуют специалисты, даже существующие американские системы типа ТХААД и «Стандарт-3» имеют некоторый потенциал перехвата МБР.

Но для оценки стратегического влияния ПРО на такой крупный ядерный потенциал сдерживания, как российский, нужно учитывать возможности обороны в совокупности всех ее элементов по отражению первого, ответно-встречного или ответного удара другой стороны с учетом всех ее ресурсов. Также нужна реалистическая оценка катастрофических последствий потери всего нескольких (не говоря уже о нескольких десятках) городов для любой сверхдержавы XXI века. Не декларации и даже не юридически обязывающие соглашения с Западом (из которых, как показал опыт, можно выйти), а существующий и прогнозируемый российский потенциал СЯС, который никак не ограничивается новым Договором СНВ, – вот главная и неразменная гарантия того, что ПАП не будет направлен против России ввиду неспособности сколько-нибудь ощутимо повлиять на ее потенциал сдерживания.

Дополнительно военно-техническое участие России в программе ЕвроПРО – в зависимости от объема этого участия – предоставит большую или меньшую гарантию влиять на характеристики противоракетной системы.

Периодически повторяющиеся угрозы в адрес Запада («…если мы не договоримся, начнется гонка вооружений») производят, видимо, не очень большое впечатление. Разумную модернизацию СЯС и ТЯО Россия должна вести в любом случае («Тополь-М/Ярс», «Булава-30», «Искандер»), включая развитие технических средств преодоления любой системы ПРО на всех участках траектории. А избыточные вооружения (вроде новой жидкостной тяжелой многозарядной МБР шахтного базирования) лишь отвлекут финансовые ресурсы от действительно необходимых программ и других кричащих нужд обороны.

Для Запада очевидно, что настойчивое требование гарантий со стороны России есть свидетельство того, что главный мотив ее возможного участия в программе – не противодействие ракетной угрозе третьих стран (в которую она не очень верит), а получение военно-технических доказательств невозможности ее использования против МБР, то есть ограничение боевой эффективности ЕвроПРО. Участие в программе обороны не с целью обороны, а ради ее ограничения – это весьма зыбкая основа для сотрудничества. Тем не менее для отдельных характеристик это в принципе возможно (дислокация антиракет, способность их систем наведения к перехвату на активном участке траектории и пр.). Но в других аспектах, поскольку грань между системами перехвата МБР и РСД размыта, Вашингтон едва ли пойдет на существенные ограничения эффективности системы против Ирана и других стран, имеющих ограниченный ракетный потенциал.

ДВЕ ОБОРОНЫ

До сих пор обсуждение совместной ПРО шло, как игра на половине шахматной доски. А другая половина остается в тени политического и экспертного внимания, хотя она оказывает на ход дел непосредственное влияние. Одним из высших приоритетов современной военной политики России и Государственной программы вооружений до 2020 года (ГПВ-2020) является развитие Воздушно-космической обороны (ВКО). Эта программа выглядит не менее внушительно, чем американская ПРО. Помимо модернизации существующих и создания новых элементов СПРН в составе РЛС наземного базирования и космических аппаратов (что, безусловно, в любом случае необходимо) планируется развернуть 28 зенитных ракетных полков, оснащенных комплексами С-400 «Триумф» (около 1800 зенитных управляемых ракет – ЗУР), а также 10 дивизионов (около 400 ЗУР) перспективной системы С-500. Кроме того, планируется обновление парка истребителей-перехватчиков (в числе 600 закупаемых самолетов), создание новой системы управления и интеграция в ней систем ПРО и ПВО, СПРН и контроля космического пространства. О приоритетности программы свидетельствует и то, что в ходе текущей военной реформы было принято решение увеличить планируемый контингент офицерского корпуса на 50% (со 150 до 220 тыс. человек) ради создания ВКО.

Военная Доктрина не скрывает, что ВКО предназначена для защиты от США и НАТО, ставя в качестве первоочередной задачи «своевременное предупреждение Верховного Главнокомандующего Вооруженными силами Российской Федерации о воздушно-космическом нападении…», а затем «обеспечение противовоздушной обороны важнейших объектов Российской Федерации и готовность к отражению ударов средств воздушно-космического нападения».

Понятно, что речь идет не о третьих странах или террористах, а о наступательных системах США, особенно оснащенных высокоточным обычным оружием (авиация, крылатые ракеты, частично-орбитальные ракетно-планирующие системы и пр.). И это еще один аспект темы, находящийся вне противоракетного диалога политиков и экспертов, но подспудно вполне ощутимо влияющий на него.

Совершенно очевидно, что в ее нынешней конфигурации российская ВКО для защиты от нападения США и НАТО несовместима с общей системой ПРО для прикрытия Европы. Но не может ведь Россия развивать две параллельные программы: одну вместе с НАТО для защиты друг друга («секторальный» проект), а другую для отражения ракетных ударов («воздушно-космического нападения») со стороны США и их союзников. Недаром весной 2011 года на заседании коллегии Министерства обороны, определяя мероприятия развития ВКО, президент Медведев призвал делать это «в контексте текущей ситуации, включая решение вопроса о нашем участии или неучастии в создаваемой системе европейской противоракетной обороны».

Поэтому участие России в программе ЕвроПРО – весьма искусственная и отвлеченная постановка проблемы. Скорее нужно говорить о совместимости ВКО с поэтапной программой НАТО.

По опыту прошедших двухлетних дискуссий на разных уровнях вокруг ПРО можно сделать уверенный вывод: они останутся бесплодным теоретическим упражнением, если помимо «Поэтапного адаптивного плана» США и его отношения к российскому потенциалу ядерного сдерживания в диалог не будут включены также российская Воздушно-космическая оборона и американские средства воздушно-космического нападения, которые она призвана отражать.

КОМУ ВЫГОДНО СОТРУДНИЧЕСТВО

Еще одно осязаемое препятствие на пути совместной ПРО состоит в том, что ни американский, ни российский военно-промышленные комплексы на деле не заинтересованы в сотрудничестве. Военные ведомства и промышленные корпорации США не хотят ни в чем ограничивать свою свободу рук в развитии системы, опасаются утечки технологических секретов, не хотят попадать в зависимость от России с ее многовекторной политикой. Их российские аналоги осуществляют программу ВКО, и если в ГПВ-2020 она составляет хотя бы одну пятую часть намеченного финансирования, то речь идет о сумме более 100 млрд. долл. Хотелось бы верить, что программу ВКО не затронет коррупция (по недавно нашумевшему заявлению военной прокуратуры, из Гособоронзаказа расхищается каждый пятый рубль). Но российским заказчикам и подрядчикам тоже вовсе ни к чему дотошный американский аудит и придирки комитетов Конгресса.

Оба военных истеблишмента не уверены в том, как впишется совместная ПРО в привычную и «накатанную» систему отношений взаимного ядерного сдерживания. Поэтому под разными предлогами блокируются даже такие бесспорные и простые первые шаги, как возрождение Центра обмена данными СПРН, совместные противоракетные учения. Поскольку реальные военные курсы обеих держав противоречат концепции совместной ПРО, наивно думать, что сотрудничество в этой сфере станет рычагом, который изменит всю военную политику сторон. Скорее получится наоборот, как пока и происходит. Военная политика меняется через собственные решения и международные договоренности. Ставить соглашение по ПРО в качестве предварительного условия переговоров по другим темам – значит обрекать весь процесс на длительный тупик.

Наконец, чтобы в таких сферах воплотить свою политическую волю в практику, президенты должны создавать государственные и промышленные структуры, имеющие задачу развивать сотрудничество и заинтересованные в нем.

НОВЫЙ ФОРМАТ

Можно придать процессу «второе дыхание», пересмотрев формат обсуждения проблемы и включив ряд важнейших, тесно связанных с ней вопросов, без которых тема ПРО «висит в воздухе».

Прежде всего следовало бы официально информировать западных партнеров о том, что Россия осуществляет собственную приоритетную и обширную программу ВКО, включая противоракетные системы. Страна не может делать две оборонительные системы: одну вместе с НАТО, а другую против нее. Нужно подчеркнуть, что основанием для ВКО служит озабоченность России рядом ударных средств, программ и концепций применения новейших неядерных вооружений США. Их ненаправленность против Росси и возможное ограничение (по типу включения в потолки Договора СНВ обычных боеголовок баллистических ракет) должны стать предметом следующего этапа переговоров о сокращении СНВ. Параллельно с ними Россия готова обсуждать ограничение ТЯО наряду с мерами возрождения адаптированного ДОВСЕ.

В случае успеха на этих треках Россия готова реструктурировать свою программу ВКО, ориентировать ее на отражение ракетных угроз третьих стран и сделать совместимой с ЕвроПРО. Со своей стороны, США и НАТО должны проявить готовность учесть озабоченности России, включая коррекцию программы ПРО в сторону совместимости с российской ВКО.

Четко определив свои приоритеты, Москва сможет в ходе «многоканальных» переговоров получить преимущества в одних вопросах за уступки в других. А остальное – искусство дипломатии, в котором Россия имеет замечательную историческую школу. Руководитель Центра международной безопасности Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) РАН, член-корреспондент РАН, доктор исторических наук, Алексей Георгиевич Арбатов.

Россия > Армия, полиция > www.nvo.ng.ru, 17 июня 2011 > № 384144 Алексей Арбатов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter