Всего новостей: 2523262, выбрано 5 за 0.041 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Кузьмин Александр в отраслях: Недвижимость, строительствовсе
Кузьмин Александр в отраслях: Недвижимость, строительствовсе
Россия. ЦФО > Недвижимость, строительство. Образование, наука > stroygaz.ru, 12 апреля 2017 > № 2176473 Александр Кузьмин

Век строительства.

Ведущей научно-исследовательской организации России в области строительства АО «НИЦ «Строительство» исполняется 90 лет.

Свою историю НИЦ «Строительство» ведет с 1927 года, когда по инициативе Научно-технического управления ВСНХ СССР был создан Государственный институт сооружений (ГИС), директором которого назначен инженер Г.Б. Красин. Основной задачей ГИС являлось создание и развитие научно-технической базы промышленного строительства и индустриализации в стране. Сегодня НИЦ «Строительство» занимает ведущие позиции в области исследований, создания инновационных материалов и разработки уникальных конструкций для самых сложных объектов. О том, какие задачи стоят перед центром, в интервью «СГ» рассказал генеральный директор АО «НИЦ «Строительство» Александр КУЗЬМИН.

«СГ»: Александр Викторович, как чувствует себя 90-летний центр сегодня?

Александр Кузьмин: Для начала я бы хотел немного сказать о прошлом. Нам есть, чем гордиться. Мы каждый день пользуемся достижениями и научными разработками людей, именами которых названы институты и лаборатории центра. Даже сегодня их статьи интересны и нашим специалистам, и зарубежным. Если же говорить о сегодняшнем дне, то, конечно, это тяжелый день, но не только для нас — он тяжел для всех. Однако мы являемся стабильной организацией по всем показателям, считаемся близкими к тому, чтобы быть лидерами отрасли, и наша главная задача — все это не потерять.

«СГ»: Какие направления работы центра вы считаете наиболее перспективными?

А.К.: Я считаю, что есть два направления, где мы постоянно работаем и являемся лидерами. Первое — это строительство в сложных условиях и строительство уникальных объектов. У нас очень сложная и интересная в географическом и строительном плане страна. Только 10-15% — простые для строительства территории. Остальное — сейсмические зоны, вечномерзлые грунты, зоны повышенной влажности, зоны природных агрессивных сред. Мы стремимся быть лучшими там, где сложно строить. Мы работаем в сейсмически сложных районах, на строительстве башни «Ахмад Тауэр» в Грозном, на Дальнем Востоке, в зонах с многолетними мерзлыми грунтами. Разрабатываем новые материалы, которые не ржавеют и не разрушаются. Мы участвуем в строительстве практически всех крупных объектов. Достаточно упомянуть космодром «Восточный», куда мы пришли исправлять ошибки предыдущих проектировщиков. Мы работаем на всех высотках, в том числе на «Лахта-Центре». Мы участвуем в строительстве практически всех стадионов, которые возводятся к чемпионату мира, и тех, которые в этот пул не вошли.

Еще одно важное направление нашей деятельности, которое у нас не считается почему-то инновационным, — это работа с регионами по строительству объектов из местных строительных материалов. У нас есть регионы, где много кварцевых пород, силикатных пород, древесины, то есть строительных материалов, которыми в данной местности пользовались издревле. Такую работу мы сейчас начинаем с рядом областей. Я вообще считаю, что умный дом — это не тот, в котором есть пульт управления, как в космическом корабле, а тот, при строительстве которого применяются такие материалы и конструктивные расчеты, которые позволяют сделать здание теплым и комфортным. Дорогие технологии хороши на уникальных объектах, а в массовом жилищном строительстве мы должны рассчитывать на нормального человека, у которого должны быть средства не только на покупку или строительство дома, но и на его последующее содержание. Поэтому я считаю, что эти два направления мы должны развивать: уметь работать в сложных условиях и на уникальных объектах и научиться нормально жить каждый день. Хочу сказать, что работа с регионами самая сложная, потому что здесь нужны партнеры, которыми должны стать и власть на уровне губернатора, и местный бизнес, потому что мы можем предложить свои головы, но развиваться это должно на конкретной территории.

Ну а если говорить о перспективе, то есть мысли выйти на рынок генпроектирования на тех объектах, где наши виды работ являются главными. А также уделить больше внимание внедрению цифровых технологий в основные бизнес-процессы в центре.

Александр Кузьмин:

«Мы должны уметь работать в сложных условиях и на уникальных объектах и научиться нормально жить каждый день»

Справочно

АО «НИЦ «Строительство» — акционерное общество со 100-процентным государственным капиталом. В состав НИЦ входят орденоносные институты — НИИЖБ им. А.А. Гвоздева, ЦНИИСК им. В.А. Кучеренко и НИИОСП им. Н.М. Герсеванова.

Автор: Оксана САМБОРСКАЯ

Россия. ЦФО > Недвижимость, строительство. Образование, наука > stroygaz.ru, 12 апреля 2017 > № 2176473 Александр Кузьмин


Россия > Недвижимость, строительство > stroygaz.ru, 1 декабря 2015 > № 1718268 Александр Кузьмин

Главный архитектор должен быть отдельной единицей

Для архитектурного сообщества 2015 год был интересным и значимым: как никогда активно развернулась система конкурсов на развитие крупных территорий, появился интерес к переосмыслению роли и перспектив развития малых городов. В свете этих событий особое значение приобретает должность главного архитектора региона или города. «Строительная газета» встретилась с председателем Совета главных архитекторов субъектов РФ и муниципальных образований, президентом Российской академии архитектуры и строительных наук Александром Кузьминым и расспросила его о том, зачем нужен такой совет, чем он может помочь главным архитекторам на местах и что нужно, чтобы стать главным архитектором города.

«СГ»: Александр Викторович, вы — председатель Совета главных архитекторов субъектов РФ и муниципальных образований. Какую задачу решает эта организация?

Александр Кузьмин: Совет главных архитекторов регионов и муниципальных образований существует с 1998 года. Это была идея бывшего главного архитектора Санкт-Петербурга Сергея Соколова. Когда все только начиналось, были сомнения, нужен ли этот совет в принципе? Ведь у каждого своя территория, свои заботы. Но интуитивно мы решили этот совет все-таки сделать. И оказалось, что он очень нужен.

Роль совета в современной истории можно разделить на две части — до принятия Градостроительного кодекса и после принятия этого документа. Пока не было единого кодекса, каждый регион имел свое градостроительное законодательство, и чтобы привести это все в единую систему, чтобы люди понимали, что и как работает, их нужно было информировать и обучать. так что первая функция, которую взял на себя совет, — просветительская. В той ситуации отсутствия единого законодательства большое значение имели мнение и опыт специалистов крупных городов, не только Москвы, но и Санкт-Петербурга, Ростова, Новосибирска, Самары, где были сложившиеся градостроительные школы, важные для всей остальной территории страны. А кроме того, это было хорошее место для общения специалистов.

Когда был утвержден Градостроительный кодекс, роль совета несколько изменилась. Совет главных архитекторов стал клубом. Бывших главных архитекторов не бывает, опыт, который ты приобретаешь на этой должности, нигде не преподают, и ты становишься учителем для тех, кто приходит после тебя. Мы стали обсуждать вопросы, связанные с профессией, — отношение к памятникам истории и архитектуры, отношение к формированию городских центров, новшества в законодательстве. Получился клуб, но одновременно с этим — деловой центр, который постоянно работает.

Мы собираемся два раза в год. Один раз в год совет проводится в регионах, что очень помогает архитекторам, которые там работают. После нашего приезда обычно более четко формируется Департамент архитектуры и градостроительства, становится понятна его роль, задачи и структура. И раз в год мы собираемся в Москве во время ежегодного фестиваля «Зодчество». В какие-то годы мы проводим совет в полном составе, и тогда приезжают представители всех регионов, в какие-то мы собираем президиум совета. так, в этом году совет был в Великом Новгороде, президиум совета собирался во время проведения «Зодчества» в Москве.

«СГ»: А Москва как центр оказывает какое-то влияние на происходящее?

А.К.: Москва — это, конечно, центр и с точки зрения места сбора, и с точки зрения распределения информации в регионы. В этом году статус Москвы еще больше укрепился — в первый раз за весь период существования совета главные архитекторы регионов были приглашены на совещание в Минстрое, которое провел министр строительства Михаил Мень.

«СГ»: Какими полномочиями должны обладать главные архитекторы территорий и городов, кому они должны подчиняться?

А.К.: Чем выше они будут, тем лучше. Главный архитектор должен подчиняться или первому лицу в регионе, городе, или вице-губернатору. И главное — он должен быть отдельной единицей. Ведь основная задача главного архитектора — формирование качества жизнедеятельности того или иного населенного пункта или региона. Не надо говорить про качество жизни вообще, оно зависит от многих составляющих. А вот грамотное, профессиональное формирование среды жизнедеятельности, будь это поселок, город или район, — это первая задача. Увязать между собой отраслевые вопросы, которые решают разные ведомства, — транспорт, школы, другую инфраструктуру, и вопросы, будем говорить, вкусовые, при этом не обижая конкретного архитектора, — это очень сложно.

«СГ»: Как должны строиться отношения архитектора, главы города и бизнеса?

А.К.: Вы назвали три составляющих, но забыли еще одну — население. Я на стороне населения всегда больше, чем на стороне бизнеса. Я считаю, что времена изменились, сегодня не только интересы бизнеса на первом плане, и если мы идем к демократии, есть четыре составляющих: власть, профессионалы, бизнес и население. Задача главного архитектора — найти компромисс. Я, например, конформист по натуре, это — мое кредо в градостроительстве. Потому что бизнес — это хорошо, но давайте вспомним Маркса с его фразой, что нет того преступления, на которое не пошел бы капитал ради трехсотпроцентной прибыли. Поэтому нужно внимательно смотреть, что мы хотим получить на территории. В развитии городов есть разные периоды: когда-то привлекать бизнес необходимо, а когда-то надо его останавливать, стать «бревном'BB на светлом пути этого самого бизнеса. Когда мы делали Генеральный план Москвы, мы разделили город на две зоны — зону стабилизации и зону реорганизации. Зона стабилизации — это условный Ленинский проспект, где все хорошо, сложившаяся застройка, которая не требует вмешательства. там остались свои вопросы, и там даже есть какие-то участки, где пускай люди сами решат, что им нужно — третий детский сад или вторая школа, или, например, клуб по интересам, или привлечь бизнес, которые будет благоустраивать территорию. Я считаю, там уже город ни при чем. А есть территории ветхой застройки, есть территории заброшенных промышленных зон, и там, в первую очередь, слово за властью, за бизнесом, за профессионалами. Поэтому я считаю, что чем благоустроеннее территория в том или ином районе, тем меньше там должна участвовать власть и больше должно быть саморегулирования.

«СГ»: Мы все время говорим о профессионалах, но в начале разговора вы сказали, что главных архитекторов с дипломом у нас и нет, все «самоучки». Нужны нам какие-то институты по обучению профессии «главный архитектор»?

А.К.: Я считаю, да… Пока в чем-то совет выполняет функции этой школы. хотя это неправильно. Сейчас урбанизм уходит из архитектуры, и, мне кажется, должна быть иная система обучения. Обучение тех людей, которые хотят посвятить себя, условно говоря, госслужбе — для них должна быть немножко другая программа изначально. Это не значит, что не нужно уметь рисовать, но одновременно с этим должно быть и что-то другое. Системы пока нет, но она должна быть, этому надо учиться. Потому что каждая ошибка главного архитектора — это получается не его личная ошибка, а ошибка на территории, которая потом может отрицательно сказаться на жизнедеятельности большого числа людей.

«СГ»: Предпосылки созрели, будет ли школа?

А.К.: Будем учить, обязательно! И здесь еще один важный вопрос. Вот, например, в советские времена главный архитектор был довольно независимой фигурой. Было всегда так, что главного архитектора назначает губернатор, а вот чтобы главного архитектора снять, решения только губернатора было недостаточно, его должно было подкрепить и какое-то мнение «сверху». Иначе архитекторов снимали бы за то, что правильно запретил что-то строить. В должности главного архитектора самое сложное — говорить «нет» наверх и «да» вниз.

Россия > Недвижимость, строительство > stroygaz.ru, 1 декабря 2015 > № 1718268 Александр Кузьмин


Россия. ЦФО > Недвижимость, строительство > itogi.ru, 24 февраля 2014 > № 1017452 Александр Кузьмин

Градостроитель

Александр Кузьмин — о том, почему Галина Вишневская мыла полы в подъезде, а Елена Батурина осталась без «Апельсина», как разводили иностранных архитекторов и обманули Нормана Фостера, почему не замкнулось Четвертое транспортное кольцо и кому удалось разбить хрустальную мечту Зураба Церетели, а также история о том, как шлепок по попе помог остановить снос ЦДХ

Всегда любопытно, как люди, много лет проработавшие во власти, живут после ухода со своих постов. И в особенности как оценивают работу своих сменщиков, бесцеремонно разбирающихся с их наследием. Вот, к примеру, бывший главный архитектор Москвы Александр Кузьмин, под чьим руководством мегаполис менялся в течение полутора десятков лет, сегодня на столичные стройки ни ногой. Войти еще раз в эту бурную реку он не хочет: слишком хорошо знает про мели, омуты и подводные камни…

— Александр Викторович, вы тот редкий представитель команды Лужкова, кто сохранил должность при новом мэре. Как удалось?

— Доверили. И увольнять не увольняли, сам подал в отставку.

— Не нравилось, что в городе происходит? Ведь и старую застройку собрались сносить в центре, и платных парковок понаделали… Все, что не рисковала делать прежняя команда…

— Все изменилось, вы правы. Честно говоря, я не знаю, что сейчас происходит в коридорах городской власти. Ни разу не был в Москомархитектуре, в правительстве Москвы после отставки. Смотрю на город как его житель. И многое мне нравится. Да, меры, которые Сергей Семенович очень настойчиво проводит, непопулярны, но необходимы. Так же отношусь к пешеходным зонам и одностороннему движению. Оттого что Дмитровка стала односторонней, больше пробок не появилось. Я считаю, что в центре ведется правильная политика. И даже немножко завидую, если честно.

— Почему вы это не сделали? Идей не было?

— Дело не в этом. Мне кажется, это было мелковато для предыдущего руководства с точки зрения вложения энергии. Понимаете, Юрий Михайлович — это такой титан, которому нужны были глобальные задачи, только такие ему интересны. Деталями заниматься он, мне кажется, просто не хотел, для этого, мол, замы есть. А Сергей Семенович считает, что мелочей нет, и упрямо занимается выделенными полосами.

— В 2000-х НИиПИ Генплана Москвы разработал несколько амбициозных проектов: это и единая транспортная система с внутригородскими электричками, и пешеходные зоны, и Четвертое ТК. Не вышло, хотя масштабы были вполне лужковские.

— В то время существовал очень сильный разрыв: власть московская — власть федеральная. И мне кажется, была допущена ошибка: Москва уперлась — то должны делать федералы, это… И сократили, например, строительство метрополитена. А ведь известно, что на каждый миллион жителей города должен строиться новый диаметр метро, иначе никакого облегчения люди не почувствуют. Сейчас 12 миллионов — надо 12 веток. Только на свои средства город реализовать эти проекты не мог, а получить помощь мешали обострившиеся отношения. С областью тоже не клеилось: Громов и Лужков не могли ни о чем договориться. Потом мы сильно зажали ДСК, чтобы не множить в городе панельки. Они ушли в область и стали там строить, люди поехали жить за МКАД. А поскольку общей программы развития не было, то и получился перекос — Подмосковье строит склады, жилье, торговые центры, а стоит в пробках Москва.

Сейчас я считаю, что счастье столицы — в развитии регионов. Все архитектурно-градостроительные совещания по Москве и Санкт-Петербургу напоминают мне консилиум врачей ухо-горло-нос около постели умирающего Белинского. Сопельки у него, капельки давайте… Если будет продолжаться развитие страны за счет двух регионов — Москвы и Санкт-Петербурга, ничего не изменится.

— В чем была роль главного архитектора города Москвы при Лужкове? Со стороны она казалась несамостоятельной.

— Несамостоятельной эта должность стала задолго до меня. Последним из могикан был главный архитектор Михаил Васильевич Посохин. Фигура уникальная, принимавшая крупные решения. Но он был и министром, и депутатом. От чиновничьей Москвы на съезде КПСС присутствовало три человека — Посохин, Гришин и Промыслов. И все. Что касается роли мэра Москвы в градостроительстве… Вопрос непростой. Очевидно, что архитектура сильно связана с государственной политикой. При Сталине она была имперской, с размахом, при Хрущеве — социальной, с ее пятиэтажками и борьбой с излишествами. Посмотрите на Калининский проспект, он, как перевязь у Портоса, — с фасада золото, со двора помойка. Сейчас, когда нет единой госполитики в архитектуре, игру делают региональные лидеры. Их политику мы и видим в городах — в Москве, Казани и так далее. Где нет такого лидера, ничего и не происходит — просто множатся утилитарные постройки. В такой ситуации роль главного архитектора — это роль домашнего доктора при власти. Я, например, курю, а мой врач мне говорит: не кури. Но я продолжаю, и если со мной что-то случится, не буду ни в чем его обвинять. Поэтому свою задачу я видел в том, чтобы сказать власти, как и что нужно делать с точки зрения профессионала, а она принимает решение. Считаю, что Москве на руководителей везло. Работал при пяти мэрах — Владимире Промыслове, Валерии Сайкине, Гаврииле Попове, соответственно Юрии Лужкове и Сергее Собянине. Не хочу сказать, что они все идеальны, но каждый соответствовал своему времени. Когда я докладывал Промыслову, то видел — ему не важно, сколько мне лет и какую должность я занимаю, а важно, что умею правильно донести смысл работы и отстоять свою точку зрения. Еще считал обязанностью защищать свой цех… У меня был лозунг: как можно больше российских архитекторов должны работать в городе. До 700 авторских коллективов имели проекты в один год!

Пример работы «доктором» — Гостиный Двор. Его должны были сдавать к 850-летию Москвы. Когда мэр меня назначил ответственным за реконструкцию, я сказал: «Юрий Михайлович, если вы не хотите испортить этот объект, мы его не должны сдавать к 850-летию. Еще нужно два года». Он разозлился, но потом согласился: сдавать не будем, работайте спокойно. И мы стали исторические камушки выбирать, нумеровать их, чтобы реставрировать то, что можно… Второй пример — Манеж после пожара. То, что не спрятали балки Бетанкура за потолком, как это было до ЧП, во многом результат моих усилий. Я Лужкову доложил: «Не надо закрывать». Он услышал.

— Правда, что вы стали архитектором случайно?

— Я действительно случайный архитектор. А вот мои дочери и племянницы — неслучайные: они с детства тусовались в Доме архитектора, ходили в студию «Старт». У них даже была такая фраза: все там — в МАРХИ — будем. Я родился на периферии Москвы, в Сокольниках. Дом стоял почти на железной дороге. Государство тогда, кажется, считало, что люди должны жить на малой родине — то есть там, где работают. Потому железнодорожники жили у дорог, химики возле химкомбинатов и так далее. То, что уже тогда существовал запрет на строительство жилья у вредных производств, никому не мешало селить людей в опасных для здоровья зонах. Мой дом до сих пор стоит, видимо, он так мал, что построить на его месте что-то еще никому в голову не приходит. Мама была филологом, отец — военным моряком. Он, фронтовик, рано ушел в отставку. Интересное имел качество: куда бы ни приходил на работу рядовым сотрудником, быстро становился начальником. А когда настали постперестроечные времена, организовал кооператив, успешно зарабатывал, но все сожалел: вот бы лет 10 скинуть, развернулся бы покруче! В детстве и юности мы с отцом крепко дружили. Когда мама уезжала куда-нибудь, вместе ходили в рестораны, «как настоящие мужики». Считаю себя воспитанником культурного секонд-хенда, потому что все новости к нам в Сокольники доходили довольно поздно. Представьте, в гостях у некоего драматурга поет Александр Галич. Дочка драматурга записывает его на магнитофон, а потом приносит запись в спортивную секцию, где занимается одноклассник нашего соседа… Так запись доходит до Сокольников, правда, в таком качестве, что кто-то должен стоять рядом с магнитофоном и дублировать Галича. По той же схеме до нас доходили распечатки книг… Школа у нас тоже была примечательная. И дело не в том, что в ней был физматуклон, а в том, что работали там уникальные преподаватели. Например, географ, рассказывая о странах, всегда упоминал о сортах вин и табака, которыми конкретная страна славилась… Я учился нормально, но на всех уроках рисовал. Историк говорил: «Пусть рисует, может, архитектором или художником станет». Между прочим, именно его слова заставили меня задуматься. Я ведь собирался пойти в Полиграфический, но потом вдруг осознал, что есть Архитектурный институт, записался на курсы и поступил сразу после школы. Вначале было очень тяжело, никак не мог войти в эту среду.

— Что значит войти в среду?

— Полюбить архитектуру, просто понять ее. Но моему поколению очень повезло с педагогами: нас учили и старые педагоги, еще довоенной закалки, и молодые, очень сильные. С одной стороны, Николай Николаевич Уллас, один из авторов «Лужников», он был замом главного архитектора у Михаила Васильевича Посохина. А с другой стороны, молодая плеяда: Гутнов, Еремин, Русаков… Как сейчас помню, первый проект, который я делал с радостью, был уже на четвертом курсе. Ребятам из семей архитекторов было намного легче, они выросли в этой среде, были воспитаны в ней, как потом мои дочки. В принципе я даже факультет градостроительства выбрал совершенно случайно. Промышленное или жилищное общественное строительство как-то не очень звучало, а тут градостроительство! Мне слово понравилось. В институте было всякое. Выгоняли меня один раз и из комсомола, и из института.

— За что?

— Нам было 17 лет, шел 1969 год. Мы выпустили большую институтскую газету, которая провисела ровно полтора часа, пока мимо не прошел заведующий кафедрой марксизма-ленинизма. Мы немножко намекнули на чехословацкие события, китайские дела и т. д. Самым страшным оказался для меня второй курс: совсем мальчишкой я уже был знаком с третьим секретарем ЦК ВЛКСМ всей страны, который кричал, что мы хуже врагов народа. Это был жуткий год, ситуацию накалили диссиденты и события на Пушкинской. Но нас пожалели. Дали по строгому комсомольскому выговору и оставили учиться. Я, наверное, лучше всех в институте в этом году знал диамат и истмат, потому что на этой кафедре меня гоняли по полной программе…

— Но как же вы с такой черной меткой попали в НИиПИ Генплана — предприятие стратегическое?

— У москвичей строгого распределения не было, имелось право выбора. Трудно было ребятам с периферии. Все, кто хотел остаться в Москве, могли осесть только в Московской области, где давали жилье тем, кто шел работать в проектные институты Подмосковья.

— Дипломная работа у вас была связана с Москвой?

— Нет, это был исторический центр Пскова. С молодости я очень много езжу по России. А Псков взялся делать по простой причине. Жили мы тогда не очень богато, и любая халява приветствовалась. Съездить в Псков за счет института было заманчиво, вот мы с другом Лешей Воронцовым и решили вместе делать там диплом. Мы с ним по жизни вместе идем с самого института: вместе ездили в стройотряды, вместе были в военных лагерях. Еще в студенчестве завели традицию: ехали рисовать на месяц куда-то в глубинку. Устанавливали сухой закон, потому что денег не было. Чтобы разговеться, ухаживали за девушками местными, напрашивались в гости… Псков, окрестности которого мы рисовали в одну из таких поездок, нам очень понравился. Решили его делать, а тут еще деньги платили за командировку. Мы благодаря нашим молодым преподавателям уже считались средовиками среди архитекторов. Если наши старшие братья в основном были гигантоманами, ибо они делали Калининский проспект и прочие глобальные проекты, то мы уже возились в масштабе застройки… Так что работа в историческом городе была как раз для нас. Диплом я защитил на отлично, пришло время искать работу.

После института я собирался жениться и поэтому рассчитал все хитро: устраиваюсь на работу, а положенный после института отпуск потрачу на свадебное путешествие в сентябре. Тут звонит Лешка: «Саша, я в институте Генплана. Тут такая работа, центр Москвы делается! Приходи». Я навестил его, а на следующий день уже вышел на работу и проработал там 18 лет. Снова случай… Я вообще фаталист. Никогда никуда не лезу, но никогда не отказываюсь, когда предлагают. В НИиПИ Генплана очень повезло с людьми: меня учили работать Семен Матвеевич Матвеев, Ростислав Горбанев, с которым мы стали друзьями по жизни. Люди высокого профессионального уровня, великих знаний. Фронтовики в основном. А среднего звена не было: эти засиделись, их потенциальные сменщики не дождались, ушли из профессии — кто в науку, кто в преподаватели, кто в художники. Получился разрыв поколений, поэтому я очень рано стал руководителем. Мне исполнилось 30 лет, я уже был начальником мастерской. И отвечал за Генеральный план. Обычно архитекторы начинают с отдельных объектов, а я начал с градостроительных решений. Первый мой реальный объект появился, когда я стал уже главным архитектором Москвы. Это был Гостиный Двор, работы на котором, мягко говоря, буксовали. Юрий Михайлович Лужков сказал, мол, ты же архитектор. Бери, делай. Взял, сделал.

— Он любил так назначать?

— Любил позвать и поставить перед фактом: ответственный ты, делай. А дальше были и Манеж после пожара, и Крылатское, и многое другое.

— Главным архитектором вас также назначили?

— Меня выбирали. К тому моменту я уже долгое время работал заместителем главного архитектора, которым был тогда Леонид Васильевич Вавакин. Он позвал меня, когда я был главным архитектором НИиПИ Генплана. Заметьте, все это в одном здании на Маяковке: 38 лет проработал, переходя из подъезда в подъезд и с этажа на этаж. Пока не подал в отставку. Но вернемся к назначению. Мне предложили выдвинуть свою кандидатуру. Выдвинул. У меня было два конкурента. Сначала прошло голосование в Московском союзе архитекторов, где моя кандидатура получила абсолютное большинство. А потом уже была создана конкурсная комиссия, в которую вошли Лужков, Ресин, Мороз и архитекторы: ректор МАРХИ Кудрявцев, Гнедовский — Союз архитекторов России, Логвинов — Москвы, и т. д. За меня проголосовали единогласно. Никогда не забуду этот день. Дело в том, что в 10 часов утра были похороны бывшего главного архитектора Москвы Иосифа Игнатьевича Ловейко. Пока мы с ним прощались, заседала конкурсная комиссия. Потом я поехал на Поклонную гору, потому что в то время придумали построить там памятную синагогу. Приехал архитектор из Израиля, собрался солидный народ. Вдруг подъезжает Юрий Михайлович, выходит из машины и с места в карьер: «Товарищи, вот новый главный архитектор Москвы. Александр Викторович, что вы скажете по поводу размещения синагоги?» Я в ответ: «Вы знаете, Юрий Михайлович, место не то и масштаб не тот у здания. Видите, камень стоит закладной? Знаете, что там написано? Аллея защитников Москвы. Но если Аллея защитников Москвы будет с синагоги начинаться, то насколько это идеологически грамотно?» Он кивает: «Да, место не годится. А почему масштаб не тот?» Говорю: «Проект выше храма Святого Георгия, который стоит здесь же». «Ну хорошо, — соглашается, — а куда ты предлагаешь поставить?» Мы пошли с ним вперед, я показал отметку. Там теперь и стоит синагога. Это был первый день.

Потом была встреча с Владимиром Иосифовичем Ресиным. Когда я был вторым лицом в Москомархитектуре, получал от него разносы регулярно, иногда в грубой форме при всех. Но после того как стал главным архитектором, все прекратилось. Один на один в кабинете могли быть выговоры, но при подчиненных, публично — никогда. Уникальное качество большого руководителя. Кстати, Владимир Иосифович первым раскусил и мои актерские приемы.

— В смысле?

— Умею входить в роль, если это нужно для дела. Начал пробовать еще в студенчестве. Едем в военные лагеря или в стройотряд, я себе говорю: «Саш, ты никакой не москвич, не студент архитектурного института, а рабочий или солдат». У меня сразу меняется цвет лица, словарный запас пополняется нужным сленгом. Таким образом легко вписываешься в новую реальность, хотя все мы знаем, как на самом деле трудно адаптироваться в незнакомой среде. И в роль главного архитектора я вживался. Вжился, видимо, крепко, поскольку только на девятом году работы вдруг Владимир Иосифович говорит: «Слушай, Кузьмин, а ты, оказывается, хитрый. Я тебя за простодушного русского парня держал, а ты…» Знаете, есть понятие «кураж». Когда есть кураж, можно сделать все что угодно. Иногда приходилось прибегать к такому методу, как варьирование авторством идеи. Мол, это же вашу идею мы воплотили, проработали… Он проходит со всеми, хотя люди разные. Актерство? Назовите как хотите, но результат был. Очень горжусь тем, что два раза в жизни меня хвалил наш выдающийся искусствовед Алексей Ильич Комеч… Ругал много, но два раза хвалил — за трассировку Третьего кольца и вариант застройки места, где была гостиница «Россия». В ТТК его особенно радовало, что не испортили Новодевичий монастырь, ушли от Рогожской заставы. Я был доволен своей работой…

— И вы никогда не сомневались? Ведь при вас было реализовано много спорных проектов…

— Всегда есть сомнения в том, что делаешь. Была постоянная ответственность, делали ошибки. И знаете, не хочется идти в то место, где эта ошибка допущена. К Военторгу, например, проект сноса и перестройки которого я не подписал. Или в район Балчуга. Там есть два офисных здания, высоту которых мне не удалось сбить. Раньше, когда мы шли по Пятницкой, открывалась красивая картина Кремля. Теперь нет. Но Москва съедает ошибки. Она очень разнообразная, мы с вами еще помним тот Военторг, другие уже нет. Все привыкли к новым панорамам Балчуга. Иногда, правда, не по своей воле ошибался. Приходит как-то ко мне один мой приятель, не буду называть фамилию, и говорит: «Саш, видишь, у меня были окна квадратными, а я их круглыми сделал. Ты, может, переподпишешь проект?» Я переподписал. А оказалось, что объем здания вырос в полтора раза. Хуже всего для человека на ключевой должности — это друзья, от врагов-то знаешь, что ждать… Обманом же построено здание в начале Арбата, напротив «Праги». Но ведь мы видим те ошибки, которые сделаны. А сколько всего удалось недопустить! Например, много лет бизнес пытался влезть на площадку у храма Христа Спасителя, там, где сейчас теннисные корты. Планировали гостиницу-высотку на 400 номеров. Но я уперся — не более 150, дом не должен нарушать высотный регламент. Не стали строить, оказалось невыгодно. Вспомните «Красный Октябрь». Остановили попытки застройки Поклонной горы и сада напротив. То была непростая задача, ибо претендовали на это место очень серьезные люди, наши олигархи. В конце концов территории придали статус зеленой зоны.

— Вы вообще как к критике относитесь?

— У меня критика внутри себя. Я газет не читаю. Только «Советский спорт». Здоровье берегу. Если взять архитектурную критику периода Советского Союза — я включаю сюда работы тех журналистов, которые профессионально пишут на эту тему, — критика была добрая, не оскорбляла автора. Она говорила: это плохо, это удалось, это не удалось. Но надо быть профессионалом, чтобы разобраться в этих тонкостях. А когда просто начинают издавать нечто вроде крика «ату его!», он, кроме раздражения, ничего не вызывает. Есть и сейчас неплохие критики, но даже самые сильные — непрофессионалы, и говорить с ними на одном уровне не получается. Я с удовольствием читаю Гришу Ревзина, но и он не всегда рискует на публике встречаться со мной. Я всегда готов отстаивать то, в чем уверен. Так было с «Геликон-оперой», считаю, что это гениальный проект. Мы спасли старинную усадьбу, что бы ни говорили «Архнадзор» и прочие критики.

— Критики вас сильно ругали и за здание «Et Cetera». Вам самому этот театр нравится?

— Это произведение архитектуры я не считаю выдающимся. Удивительная у нас есть практика, не существующая нигде в мире, строить театры под кого-то: театр Калягина, театр Васильева, театр Бабкиной, центр Рюминой, центр Вишневской и т. д. Хочешь не хочешь, проявляется человек, для которого строят. И этот театр — Сан Саныч. Он же великолепный актер, лицедей… «Здравствуйте, я ваша тетя»… Все это проявилось в здании, начиная от разных стульев внутри до этих чудных форм. Я переживаю, когда случается непоправимое — уничтожаются панорамы города, а здание… Ну не нравится оно Ревзину, зато нравится Калягину. Оно что, испортило город? Нет. Зато у города есть такая хохма. Калягин просто жил во время стройки этим проектом, и Табаков своим тоже живет. У него оно строится до сих пор, и это от его тактичности, если честно.

— Не скучаете по общению в высших сферах, которое вам обеспечивала должность?

— Конечно, интересно увидеть людей выдающихся и пообщаться с ними. Впечатлил Жак Ширак. Благодаря Ресину встречался с английской королевой. А вообще должность — это паршивая вещь… Есть много людей, которых мы все любим, — артистов, режиссеров, спортсменов. Сейчас у меня такое впечатление, что при встрече они взгляд отводят…

Я их видел с другой стороны, когда жизнь их заставила что-то просить. Они меня стесняются.

— И не было так, что человек оказался лучше, чем вы думали?

— Не поверите. Меня совершенно очаровала Галина Вишневская. Я работал с ней, когда мы выбирали площадку под ее Центр оперного пения. Они с Ростроповичем только приехали тогда из-за границы и жили в так называемом композиторском доме. Как-то она мне и говорит: «Представляете, вхожу в подъезд, грязь, все не убрано. Живем мы на третьем этаже. Думаю: как так можно?! Это ниже моего достоинства проходить по этой грязи! Помыла подъезд с первого до третьего этажа». Потрясающая женщина. Я раньше слышал, что она жесткая, властная. А ее жесткость проявлялась там, где надо. И мне нравилось, что она в лицо говорила все, что думала.

— Часто встречали заказчика, который слушал архитектора?

— Попробую вспомнить. Знаете, Батурина. Как появился «Шуваловский» на Мичуринском проспекте? Она в то время купила ДСК-3. И там должны были производить типовые дома, которые появились бы на этой площадке. Я напросился к ней, говорю: «Елена Николаевна, поймите, мы можем или центр отодвинуть на периферию или периферию подпустить близко. Почему бы не сработать в сталинской архитектуре рядом с университетом?» Через некоторое время она звонит: «Вы правы».

— Но вам как-то удалось спасти ЦДХ от дома «Апельсин», который так хотела построить Батурина.

— Тут не только моя заслуга. Дом не приняли в конечном итоге на Архитектурном совете. То место вообще оказалось непростым для желающих его освоить. Еще мог появиться музей Вексельберга… Я предложил тогда перенести его на другую сторону Садового кольца, ближе к Парку Горького. Всегда считал, что ЦДХ не надо трогать, лежит этот кирпич, и пускай лежит. Парк вокруг — самое правильное. Поэтому, когда эти многочисленные «апельсины» предлагались, мы сделали все, чтобы осталось как было. Правда, пришлось выслушать от людей — а вопрос сноса ЦДХ и размещения новых объектов мы выносили на публичные слушания, — что я враг народа и прочее. Девушки целовали колонны приговоренного ЦДХ… Иногда, чтобы что-то хорошее сделать, следовало создать скандал. Я шел на встречу с жителями докладывать. У меня были определенные правила: никогда не повязывал галстук и никогда не надевал ничего яркого, чтобы не отделять себя от людей. Выходишь на выступление, представляешь проект… А люди из ЦДХ выдают контраргументы. Причем знакомы с этими ребятами сто лет. Мы типа за снос, они против, потом: Саш, пойдем покурим. Покурили. Потом слушаешь, как все орут, что я родину продал… Один раз смешной случай был. Истеричная мамаша дочку выставляет вперед на одном из таких собраний. Девочке лет восемь, она, как стих, читает: дяденьки архитекторы, зачем вырубаете деревья… и сбилась. Забыла текст, стоит глазами хлопает. Мать выскакивает, хвать ее по заднице: «Дурында!» Та перепугалась и вспомнила… Но результат-то получили тот, который был нужен. Пока шли прения, инвесторы подрастеряли интерес, ЦДХ не снесли, а территорию не освоили…

— А вообще что за люди приходят на эти слушания?

— Разные. Есть неравнодушные, есть просто от нечего делать. Никогда не забуду, когда мы памятник Гризодубовой ставили. Была инициативная группа, во главе — бывший летчик. Находим для памятника одно место. Все вроде хорошо, все согласовываем, вдруг он начинает бучу: не то! Второе место, третье… Потом до меня доходит: сейчас он председатель совета по установке памятника Гризодубовой, а когда поставят, он опять летчик в отставке. Поэтому надо выходить на конкретных жителей всегда, чтобы понять, в чем причина их активности. За долгие годы я убедился, что архитектура к тому же — это козырь оппозиции. Всегда есть за что зацепиться. Например, когда реконструировали консерваторию, обнаружили, что две арки были изношены на семьдесят процентов. Это много, в таком случае требуется серьезное вмешательство, а не реставрация. Пошел шум, что вся консерватория под угрозой. Спекуляция? Да. Но со временем мы научились бороться с оппозицией ее же оружием. На очередной пресс-конференции, где нас собрались предать анафеме, я говорю: «Что в консерватории памятник? Звук. Как сохранить звук?» Дискуссия ушла в этом направлении, никто про износ уже не вспоминал. Владимир Ресин, когда стал врио мэра, что сделал? Заявил, что сделано много ошибок, начнем исправлять и первым памятник Петру будем сносить. Никто уже не смотрел, что там в городе происходит после отставки Лужкова.

А ведь самое смешное, что Юрий Михайлович-то был настоящий демократ. Сколько я встречался с жителями по всем градостроительным вопросам, вы не поверите — раза три в неделю точно. А когда утверждали Генплан, мы собирались чуть ли не ежедневно. Генплан — это отдельная тема, предмет моей гордости.

— Вас за него до сих пор ругают.

— Это неудивительно, поскольку просто отражает отношение к власти в определенный момент. Первую выставку по Генплану мы провели в Манеже в 1998 году. Тогда все Юрия Михайловича любили, 130 тысяч москвичей посетили Манеж, десятки тысяч оставили хорошие отклики. Народ принял Генплан на ура. Этот же Генплан в двухтысячных мы всего лишь переделали по форме, в соответствии с принятым градостроительным кодексом. По процедуре надо было проходить публичные слушания. К тому времени изменилось отношение к власти, и все недовольство приняла на себя Москомархитектура. Но главное, что почти все претензии населения были учтены. Было напечатано 8 километров схем и планов. Выявлено 10 тысяч замечаний по существу. Их, конечно, было больше, но многие просто повторялись или не относились к Генплану. Каждый день по 6—8 часов мы заседали, чтобы отработать каждое обращение.

Отвечали на каждое письмо. Интересно, что все эти проработки никому не нужны. Генплан назвали несостоятельным, хотят заменить его на мастер-план. Мне сказали недавно, что разные части Москвы будут делать разные мастерские НИиПИ Генплана. Без комментариев… Еще при Вавакине, во время перестройки, на Генплан был конкурс. Многие пытались сделать. И у кого-то красиво получилось. Но оказалось, что одно делать нельзя по такой причине, другое — по эдакой и т. д. Генеральный план — это знания специалистов многих профессий, это шаг из архитектуры. Архитектор может сделать средний город. Мегаполис, где надо знать миллионы взаимосвязей, делают институты вроде нашего НИиПИ Генплана. Поэтому в Париже есть такой институт, и в Берлине… Тем временем наш Генплан работает. Неприкосновенны зеленые территории, памятники… Ведь посмотрите, что произошло в Подмосковье — вся зеленая защитная зона Москвы застроена.

— Ваши личные отношения с Лужковым как складывались?

— Есть у меня правило — от начальства надо быть на расстоянии окрика. Если ты нужен, ты услышишь. И не мозоль глаза. Потому что любая близость с начальством в конечном счете тебя может превратить в шута. Я всегда от руководства нахожусь на расстоянии, поэтому считаю, что у нас с ним были замечательные отношения. Разное было, и снимал он меня не раз. Я при Юрии Михайловиче 14 лет был главным архитектором. Имею 14 выговоров — каждый год по выговору. Один вообще замечательный, потому что такого нет ни у кого. Звучит он следующим образом: за высказывание собственного мнения после общепринятого решения. Это было, когда Зураб Церетели хотел хрустальную часовню поставить на Манежной площади. До сих пор там есть пустой пятачок, в свое время на этом месте стояла часовня Александра Невского. Я был против и провел Архитектурный совет, где все тоже высказались против. Говорю же, что умею докладывать. Тем временем положительное решение было уже принято на правительстве. Церкви нет, но есть выговор. И бог с ним… Лужков был очень увлекающимся человеком. Если почитать протоколы заседаний, можно многое понять. Когда делали Манежную площадь, Зураб представлял на одном из совещаний фигуры зверей, которые планировалось разместить по берегам Неглинки. Я приехал раньше мэра, осмотрелся: звери как звери, только медведь похож на большую бронзовую грушу, толстопопый такой. Появился Лужков. Походил, посмотрел и говорит: «Все-таки нерусский ты человек, Зураб, ничего не понял в русских сказках. Знаешь, какой у нас медведь?» Становится на ступеньку бытовки и принимает позу, в которой и стоит сейчас медведь на площади. Не поленитесь, посмотрите. В протоколе этого дня так и записано: «Добавить волку ярости, а медведю удивления».

Лужкову за многое благодарен, мне интересно жить и работать в нестандартных ситуациях… Недавно виделись с ним в Сочи, очень тепло поговорили. У него великолепная память. Он по имени-отчеству — даже самому нерусскому — запоминал людей один раз и на всю жизнь. И это производит впечатление.

— Как сейчас считаете, почему Лужков не мог устоять перед идеями бизнесменов вроде Шалвы Чигиринского. Столько знаковых объектов снесли с их подачи.

— С Шалвой я в прекрасных отношениях. Он очень интересный человек, в разговоре яркий, убедительный. «Россию» мне не жаль, с нею поступили правильно. А вот Военторг и «Москва» — другое дело. Считаю, что необязательно было их сносить. Это я и тогда говорил, и сейчас. Но когда ты находишься на госслужбе, особенно в исполнительной власти, ты свое собственное мнение можешь иметь до выхода решения, а дальше или уходи, если уж ты принципиально не согласен, или, будь любезен, исполняй. К тому же есть какие-то вещи, которые предполагают издержки, мы идем на них ради какой-то глобальной цели, например ведем Третье кольцо. Снос Военторга ни к чему такому важному не привел…

— При вас было проведено довольно много архитектурных конкурсов с участием иностранцев. Они даже выигрывали, но ничего не построили. Почему?

— Сначала сюда потянулись иностранцы, скажем так, низкой квалификации. Первый проект на месте гостиницы «Россия» делали итальянцы — вообще специалисты по интерьерам. Потом стали обращаться к звездам. Но тут оказалось, что для хорошего мастера ценовая политика не последнее дело. Я видел, как Чигиринский и Фостер составляли договорные отношения. С архитектурой мы разобрались за полдня, посмотрев варианты. Потом три дня они сидели и ругались по каждой странице сметы. Чигиринский в самом деле хотел, чтобы «Россию» делал Фостер. Это не была авантюра. А многие другие стали привозить иностранцев — Заху Хадид, Фрэнка Гери (чудесный человек, кстати) и многих других, как прикрытие. Мол, кто на каком-то там Общественном совете против Захи посмеет выступить! А после эскизного проектирования садился наш архитектор и доделывал все, что хотел инвестор. Это была чистая обманка для легкого прохождения какой-то спорной вещи. Второй вариант — экономили деньги. Эскиз, концепция даже у мастера не так дорого стоят, а потом архитектор Сидоров заканчивает это уже за копейки.

— Сами звездные архитекторы понимали, что их кидают?

— Мне кажется, они это не понимали. Мы для них вообще темный лес. Они приезжают экзотику посмотреть, как мы ездим куда-нибудь в Африку. Только Фостер серьезно заходил, но он фактически везде в мире что-то да построил. Серьезно был настроен и Фрэнк Гери. Это вообще уникальный архитектор. Когда он проектировал для Москвы всего лишь гостиницу, он сделал два макета: часть Садового кольца с размещением реально существующих объектов и саму площадку, в точности повторяющую ситуацию. Потом сделал с десяток вариантов самого объекта. И с этой гигантской работой пришел ко мне обсуждать проект. Мы «сажали» все варианты на место, смотрели со всех сторон. Заметьте, это признанный мировой гений, для него важно сделать проект точно под конкретное место конкретного города. В это же время я наблюдал, как работают наши. Тогда (это были «жирные времена» до кризиса 2008 года) появилось несметное количество заказов, инвесторы заваливали деньгами. Архитекторы повели себя по-разному, но большинство хватали сотни заказов, не могли осилить и, как тот Рубенс, отдавали рисовать «круп лошади» каким-то подмастерьям. Сотни невнятных проектов остановил кризис. И это большое счастье. Жаль, что из-за этого не выжил и проект Гери.

— А Сити, где иностранцы в конце концов отметились, нравится?

— Я в его строительстве отнюдь не главный герой. Идея возникла в 1992 году, еще до меня. Но мне нравится. Если бы еще благоустройство и транспортное решение были нормальные… Однако в Лондоне с такой задачей справились, в Париже справились. И мы справимся.

— Пока вы были на начальственной должности, чувствовали ли вы, что менялось отношение людей к вам лично?

— Отношения изменились, когда я ушел. Заметил следующую вещь: с кем мы ругались, стали практически друзьями. Была одна активная москвичка, мы с ней пикировались страшно. А когда у меня заболело сердце, она об этом узнала и принесла какой-то новый препарат, которого у нас еще не было. Уйдя с должности, я мало что потерял, поскольку, будучи главным архитектором, новых друзей не заводил — у меня было и есть четыре друга: двое из детства, двое из института.

Но хочу заметить, я ушел с должности, а не из профессии. И то, что я был так долго главным архитектором, позволяет иначе смотреть на многие вещи. Мне понравились недавние слова Путина про градостроительство. Он сказал «новое градостроительство». Имея в виду, что структуру страны надо все-таки создавать заново. Как профессионал считаю, это главное, чем надо заниматься государству. Терпеть не могу слова типа «доступное жилье». Страна должна обеспечить людей местами приложения труда. А дальше если у тебя есть деньги, то и жилье будет достойное. Это значит, что ты можешь сам его содержать, ремонтировать и никаких вопросов с ЖКХ не иметь. И сейчас в Калининграде мы сделали проект планировки территории, где крупная промышленная зона для автомобильного кластера плюс жилой район на 35 тысяч человек. Надеюсь, что люди смогут там достойно зарабатывать, чтобы достойно жить. В Иркутске мы сделали по просьбе губернатора концепцию развития исторического центра. Появилось такое вкусное словосочетание в международной практике — медленный город… Это возвращение к традициям, озеленение, красивая архитектура, много пешеходов — место, где не надо спешить. Хотя лично я все равно спешу — много работы…

Ирина Мельникова

Досье

Александр Викторович Кузьмин

Родился в Москве в семье военного моряка 12 июля 1951 года. В 1968 году поступил в МАРХИ. По окончании вуза работал в НИиПИ Генплана Москвы, а с 1987 года стал его главным архитектором. В 1991 году назначен заместителем, а потом первым заместителем председателя Москомархитектуры. В 1996 году стал главой Москомархитектуры — главным архитектором Москвы.

Кузьмин является руководителем и соавтором более 70 крупных градостроительных проектов и научных трудов. В их числе «Основные направления градостроительного развития Москвы и Московской области на период до 2010 года» и «Предложения по развитию и реорганизации производственных зон Москвы». МКАД, Третье и Четвертое транспортные кольца, Новая олимпийская деревня (за нее главный архитектор в 1999 году получил Государственную премию РФ), а также проекты по комплексной реконструкции и реставрации памятников архитектуры, в том числе Старого Гостиного Двора и Манежа. Кроме того, Кузьмин руководил авторским коллективом по разработке третьего Генерального плана развития Москвы (на период до 2020 года).

В апреле 2009 года избран вице-президентом Российской академии архитектуры и строительных наук. Член правления Союза архитекторов России и Союза московских архитекторов.

В апреле 2010 года демонстративно покинул слушания Общественной палаты РФ, посвященные критике Генплана развития Москвы до 2025 года. В конце 2010 года был переназначен на пост главного архитектора Москвы новым мэром Москвы Сергеем Собяниным «на срок полномочий мэра».

12 июля 2012 года подал в отставку с поста главного архитектора города Москвы. В настоящее время вице-президент, главный архитектор ООО «АВТОТОР Холдинг», глава собственной архитектурной компании.

Имеет двух детей.

Россия. ЦФО > Недвижимость, строительство > itogi.ru, 24 февраля 2014 > № 1017452 Александр Кузьмин


Россия. ЦФО > Недвижимость, строительство > itogi.ru, 7 мая 2012 > № 548970 Александр Кузьмин

Расширенное и улучшенное

Главный архитектор Москвы Александр Кузьмин: «За двадцать лет мы возвели семьдесят миллионов квадратных метров жилья, а обеспеченность рядового москвича жилплощадью увеличилась всего на один метр»

Завершилось первичное обсуждение проектов обустройства Большой Москвы. Участникам специального семинара предложили сконструировать город будущего — от планов застройки до развития транспортных схем. Законченные проекты появятся к сентябрю, но уже сейчас наметились основные тренды. Первыми впечатлениями с «Итогами» поделился главный архитектор Москвы Александр Кузьмин.

— Александр Викторович, с 1 июня будет законодательно определено понятие «агломерация». А по вашему мнению, что это такое?

— Мне больше нравится определение «реальный город», под которым подразумевается сообщество людей, проживающих на определенной территории. Человек может быть прописан в Балашихе или, скажем, в Москве на Арбате, но все мы передвигаемся по одним и тем же маршрутам, ездим в одних и тех же поездах, живем в одном ритме с городом. В «реальном городе» не надо «сливать» кого-то с кем-то. Но в то же время для всей территории Москвы и области должно существовать единое планирование. В противном случае будут постоянно возникать такие ситуации, которая была пару лет назад, когда Москва реконструировала Ленинградское шоссе, а Подмосковье — Ярославское. Эффекта от такой рассогласованной работы мы не получили. И это касается не только транспортной инфраструктуры, но и экологии, исторических пространств, инженерии. Московская агломерация точно так же, как, например, Санкт-Петербург и Ленинградская область или Берлин и Бранденбург, должна представлять собой единый организм. И если не учитывать условия жизни проживающих на этих территориях людей, то лучше вообще ничего не трогать.

— Уже судачат, что по программе сноса старого жилья москвичей будут переселять чуть ли не под Калугу.

— Мне смешно об этом слышать. Кто, кого и куда сможет переселить? Сейчас ведь не сталинские времена, когда с людьми не считались. Например, моя тетя пострадала при строительстве Садового кольца. Ей выдали определенную сумму денег и сказали, что за лето она должна построить себе жилье в подмосковном Расторгуеве. Сейчас мы можем привлечь людей на новую территорию либо разумной ценовой политикой, либо качеством жизни. Но это не значит, что кто-то куда-то москвичей будет переселять.

— Освоение новых территорий — это, конечно, здорово. Но как быть с той Москвой, которая находится внутри МКАД? Не окажутся ли под сукном проблемы того мегаполиса, который уже реально существует?

— Французская команда архитекторов в своей презентации изобразила круг, символизирующий столицу, и квадрат, символизирующий новые земли. В каждой фигуре было написано — 50 процентов. Имелось в виду, что и на ту, и на другую территорию необходимо потратить равноценные усилия. Мне такой подход импонирует. И мэр на встрече с архитекторами сказал, что мы взяли эти территории не для того, чтобы их застраивать, а чтобы переосмыслить вопросы развития мегаполиса, перераспределить потоки, усилия. Я считаю, одно другому не мешает. А как любитель виски скажу, что есть некоторые сорта, для выдержки которых используют бочки от других напитков. Получается отменный вкус.

— И все же, что построят на новых территориях?

— Присоединяемая территория очень разная. Есть, например, огромная зона, примыкающая к Калужской области, которую можно использовать только как рекреационную. В мыслях ни у кого нет ее застраивать. И вообще если рассматривать эту территорию как полигон для жилищного строительства, то можно было бы в это дело не ввязываться. Потому как это грустно, скучно и серо. Это не полигон для строителей, и мэр Сергей Собянин не гонится за квадратными метрами. Это в прошлом мы старались объемами строительства решить жилищный вопрос. Закончилось все тем, что за двадцать лет возвели 70 миллионов квадратных метров жилья, а обеспеченность рядового москвича жилплощадью увеличилась всего на один метр. Если совершать те же ошибки, которые совершали на протяжении 70 лет, а именно задавать вектор движения и следовать ему даже в том случае, если понимаем, что ошибались на старте, то ничего хорошего из этого не выйдет.

А вот если развивать правительственный центр, кластеры, создавать места приложения труда, то это интересно, и в конечном итоге пойдет на пользу столице.

— Когда вы говорите о создании новых рабочих мест, то о чем идет речь? Появятся ли они за счет усилий бизнеса или за счет развития госсектора?

— В этом случае бизнес мне напоминает бабочек, которые любят крутиться около включенной лампочки. В данной ситуации лампочка — это власть, а бабочки, которые бывают неосторожными и обжигают крылья, — это бизнес. Если первый шаг будет сделан и власть переедет, то бизнес тоже потянется за властью и будет создавать рабочие места.

— Не получится ли, что вместе с бизнесом на новые территории переедут промышленные предприятия, склады, терминалы и так далее?

— Мне не нравится, когда говорят о том, что теперь московские власти выкинут из Москвы все ненужное. Мы не для того взяли эту территорию. Есть структуры, которые логично разместить именно там. Например, медицинский кампус. Или почему университет не может развиваться в этом месте?

— Не споткнется ли новорожденная агломерация о неразвитую транспортную инфраструктуру?

— Нет. Частное, если оно продумано, не может погубить глобального. Раньше мы догоняли рост автомобилизации строительством автодорог, а теперь ратуем за развитие общественного транспорта. На дорогах появились выделенные полосы...

— ...которые не действуют.

— Я понимаю, что есть неувязки, но это дело времени. Итальянские архитекторы, участвующие в разработке проекта агломерации, как раз говорят о том, что дело не в хордах и не в строительстве дорог, а в том, как мы организуем общественный транспорт. Это напрямую касается новых территорий.

— Изменятся ли приоритеты в развитии транспортной инфраструктуры?

— Первое, что сейчас четко определено, — это ведущая роль метрополитена. Для Москвы это главный вид транспорта. Будет создан третий пересадочный контур протяженностью 42 километра, который пройдет через станции «Савеловская», «Рижская», «Электрозаводская», «Текстильщики», «Динамо», «Марьина роща», «Сокольники», «Авиамоторная». Планируется сдать его в эксплуатацию в 2020 году. Плюс к тому мы получим дополнительные радиусы, которые разгрузят существующие.

Второе: мы должны сделать так, чтобы железная дорога перестала работать как внешний транспорт. Она должна быть максимально приближенной к параметрам метрополитена, то есть ориентирована на пассажирские перевозки. Сегодня мы совместно с РЖД проводим работу по налаживанию системы движения пригородных поездов и поездов дальнего следования. Так, например, в Советском Союзе в часы пик поезда дальнего следования не приходили на вокзалы, существовали определенные окна, в которые шли только электрички.

И еще один важный момент. Мы боремся с тем, чтобы вернуть наземному общественному транспорту расписание. Чтобы каждый человек, выходя из дома, знал, что если сядет в автобус, то приедет на нужную остановку вовремя. Рано или поздно, но автобус, троллейбус, трамвай, получив выделенные полосы, новый вагонный состав и изменения знаковой системы, будут передвигаться с определенными интервалами.

— Строительство Большой Москвы — это ли не повод переписать наш архаичный Градостроительный кодекс...

— Это совершенно разные процессы. Против Градостроительного кодекса, принятого в 2004 году, я боролся с самого начала. Я считаю, что это переложение законов одноэтажной Америки на крупный мегаполис. Такой документ не подходит для крупных городов и тем более не решает проблем Москвы. Да, его надо совершенствовать, но экспериментировать на такой хорошей территории я бы не стал. С другой стороны, практика показывает, что у нас не тот уровень культуры, как на Западе, и если снять все ограничения, то возникнут проблемы. Когда с кого-то снимают смирительную рубашку, то не всегда хорошо получается. По моему мнению, определенные запреты надо убирать только в исключительных случаях.

— Кстати, о культуре. Нет опасения, что иностранные архитекторы, привлеченные к работе над Большой Москвой, проигнорируют особенности российского менталитета?

— Есть законы физики или химии, а есть законы градостроительства — и они одинаковые, независимо от национальности. Они зависят скорее от масштабов города, агломерации, являясь, тем не менее, общими для любых поселений. Национальные черты могут взять верх лишь в деталях. Например, градостроитель считает, что дорога должна пройти в каком-то конкретном месте, потому что это рентабельно, эффективно, да и вообще это самый короткий путь. Но извините, а если дело касается территории такого памятника истории, как спецобъект «Коммунарка», где похоронены тысячи погибших? Такие факторы, безусловно, влияют на изменение конкретного решения.

— Недавно завершился конкурс концепций развития территории Зарядья, проходит конкурс на разработку концепции агломерации. Вы отныне всегда будете советоваться с общественностью?

— Думаю, да. Мне, например, понравилось выступление представителя голландского архитектурного бюро, который рассказывал, что, когда проектировали Амстердам, было создано несколько групп молодежи, обсуждавших вопросы градостроительства по Интернету. А затем профессионалы вносили разумные предложения в генеральный план города. Эта ситуация напомнила мне то, что мы сегодня делаем по району Зарядья. Мы получили более 5 тысяч представлений москвичей по поводу развития территории. Теперь составим народное техническое задание. Если бы мы сразу объявили конкурс среди профессионалов, то вы увидели бы большое количество того, чего москвичи не хотят видеть в этом районе. Например, уже сейчас понятно, что им не интересны помпезность, триумфальные арки. Люди желают увидеть на этом месте городской парк, своеобразный отзвук Александровского сада, куда они могли бы прийти всей семьей и поваляться на травке. И потому я очень доволен итогами конкурса. Следующим этапом будет профессиональный конкурс, который пройдет осенью по результатам составленного горожанами техзадания.

— А нынешний формат общения с архитектурным сообществом вас устраивает?

— Формат, который мы выбрали, очень правильный. Идет диалог мастеров-градостроителей из разных стран. Одновременно происходит обучение друг друга, подхватывание определенных идей развития города. Так мы пытаемся увидеть альтернативу возможного развития всей территории. Недавний семинар лично я рассматриваю как некий пикник на пути к Большой Москве: посидели, обсудили, в каком направлении двигаться дальше, и пошли.

— Пикник на обочине?

— Ну какая же это обочина?!

Россия. ЦФО > Недвижимость, строительство > itogi.ru, 7 мая 2012 > № 548970 Александр Кузьмин


Россия. ЦФО > Недвижимость, строительство > mn.ru, 6 октября 2011 > № 413587 Александр Кузьмин

«Географическим центром Москвы станет Бутово»

Главный архитектор Москвы — о перспективах освоения новых территорий

Наталья Коныгина

Вместе с правительственными учреждениями в «новую Москву» переедут и 600 тыс. рабочих мест, считает руководитель комитета по архитектуре и градостроительству Москвы Александр КУЗЬМИН. О том, где могут построить новый правительственный центр, когда на эти территории проведут метро, и зачем сохранять в городе поля с картошкой, он рассказал в интервью «МН».

— Александр Викторович, считается, что присоединение новых территорий поможет уйти от радиально-кольцевой планировки Москвы. Каким образом? Ведь планировка старой части останется неизменной.

— Что такое сейчас центр Москвы? Это одновременно и культурный, и правительственный, и финансовый, и деловой центр. Соответственно в какой бы отрасли народного хозяйства ты ни работал, как правило, тебе туда обязательно нужно. Теперь представьте ситуацию, когда мы несколько распределяем размещение этих центров. Предположим, правительственные учреждения переносят на новую территорию. Только сами эти учреждения — порядка 200 тыс. рабочих мест, еще порядка 400 тыс. — те, кто будет их обслуживать. Не забывайте и другое: в Солнцеве, Бутове и на других территориях за МКАД почти нет рабочих мест. В данной ситуации рабочие места придут к людям, у которых их нет. И поездки тогда будут уже другие. Не надо будет стремиться со всех сторон только в ту сторону, которая рядом с Кремлем.

— А вы не боитесь социальных волнений? Работал человек много лет в организации, которую теперь переведут на новые территории. А он не захочет увольняться и ездить туда по три часа тоже не захочет.

— Если человек любит свою работу, он поедет. Но три-то часа не получится ни при каких условиях. Вообще же речь идет о переносе только правительственных функций. В отношении других организаций слово «перенос» надо забыть. Если там будет создаваться новый медицинский центр, это не значит, что на старой территории будет закрыта городская больница. Или вузовский комплекс

— Кстати, о вузах. Сейчас и в МГУ не всегда удобно ездить из других концов Москвы. А туда-то и подавно будет неудобно.

— Если мы будем строить на этой территории вузы, это должен быть уже не вуз в традиционном для нас понимании, а скорее в понимании зарубежном — с кампусом, в котором есть место не только для иногородних, есть вся инфраструктура.

— Правительственные учреждения будут рассредоточены по всей новой территории или где-то компактно собраны?

— Однозначно компактно, иначе будет трудно работать. Я считаю, что мы можем выделить на этой территории три зоны по мере удаления от МКАД. Ближняя территория к Москве — до восьми километров от МКАД — наверное, может быть подвергнута урбанизации в большей степени. Далее должны быть «плавающие» городские образования, окруженные природной средой. А в третьей зоне, за ЦКАД, в основном должно звучать слово «рекреация». Если там появляется какой-то объект, это должен быть центр рекреационной зоны.

— Где в этих трех зонах должны находиться правительственные учреждения?

— Я думаю, где-то в новом географическом центре Москвы, а он получается в районе Бутова.

— Там есть свободное место для строительства?

— Есть.

— Ходят слухи, что НИиПИ генплана готов переехать в Троицк, уже чуть ли не документы подписаны.

— Директор института генплана высказал разумное предложение сделать филиал в Троицке, раз уж они будут заниматься проектированием для этих территорий. Мне тоже придется делать на этих территориях филиал. У меня сейчас десять филиалов по Москве, во всех округах.

— Нужны ли на этих территориях еще какие-то дороги кроме ЦКАД?

— Конечно, сразу нужно вывести на эти территории внеуличный городской транспорт, в первую очередь метро. Это тут же повысит статус территории.

— Но это когда еще будет!

— За МКАД метро можно вывести за пять лет. Мы уже сейчас прорабатываем выходы за МКАД, и один из них — на эту территорию. Сейчас одна из самых перегруженных станций метрополитена — «Юго-Западная». Для ее разгрузки планировалось построить еще один перегон до станции «Тропарево». Но чтобы не создавать крупный транспортно-пересадочный узел в жилом районе, продлим Сокольническую линию метрополитена еще на один перегон за МКАД, до района Румянцево, где вне жилой застройки возможно сформировать полноценный ТПУ.

— Значит, автомобильные дороги не будут строить?

— Новые автомобильные дороги, конечно, должны появиться. Но это не должны быть автобаны. Я считаю, что надо сделать дороги с учетом рельефа, с учетом имеющихся населенных пунктов.

— Территории будут застраиваться по проекту, который победит на международном конкурсе?

— Это будет не архитектурный, а урбанистический конкурс. Он будет посвящен развитию региона — это места размещения труда, транспортные схемы, источники энергоснабжения и т.д. И не только этих территорий, а всей московской агломерации. Я не думаю, что на конкурсе будет победитель. Возможно, приоритет какой-то будет высказан, но это не значит, что именно этот проект будет реализовываться. Нам важнее взгляд на нашу территорию специалистов разных стран, разных команд.

— В конкурсе сможет принять участие любой архитектор?

— Я думаю, что скорее всего будут приглашаться определенные авторские коллективы. Это должны быть урбанистические бригады, которые имеют специалистов различного профиля.

— Говорят, что на новых территориях постараются максимально сохранить существующую среду. Но на этих территориях, скажем, есть агропредприятия. В городе будут поля с картошкой?

— Некоторые города, в том числе европейские типа Рима, специально в составе города оставляют сельхозземли и приравнивают их по ценности к лесным массивам, чтобы не было сплошной зоны урбанизации. В данной ситуации мы должны четко выделить зоны, которые не должны застраиваться. Основой принятия решений должны быть историческая ценность места, природная ценность, а также мнение жителей. Первое задание, которое я получил, — разобраться с историческим наследием на этой территории. Выявить, если можно так сказать, ценности малой родины в каждом населенном пункте и только потом уже брать в руки рейсфедер. Кроме того, на этой территории нужно сделать не меньше ста парков да еще три большие парковые территории, не меньше 1000 га каждая. Область на этой территории собиралась построить 40 млн кв. м недвижимости. А мы не хотим столько строить. Мы хотим даже те проекты, которые уже существуют, пересмотреть в сторону уменьшения этажности. Перед нами стоит задача разуплотнить существующую территорию, но не переуплотнить новую.

Россия. ЦФО > Недвижимость, строительство > mn.ru, 6 октября 2011 > № 413587 Александр Кузьмин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter