Всего новостей: 2528376, выбрано 3 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Мелик-Гусейнов Давид в отраслях: Медицинавсе
Мелик-Гусейнов Давид в отраслях: Медицинавсе
Россия > Медицина > gazeta.ru, 18 мая 2016 > № 1758117 Давид Мелик-Гусейнов

Рецепт на запрет

В России запретят ввоз сильнодействующих лекарств без рецепта

Артур Громов

Депутаты Госдумы приняли во втором чтении законопроект, запрещающий ввоз в Россию сильнодействующих лекарств для личного пользования без рецепта. «Газета.Ru» с помощью директора НИИ организации здравоохранения и медицинского менеджмента Давида Мелик-Гусейнова разобралась, каковы будут последствия принятия нового законодательства.

— Какие лекарства нельзя будет ввозить без рецепта?

— Речь идет исключительно о сильнодействующих лекарствах — это наркотические препараты, психотропные и их прекурсоры. Данные лекарства, внесенные в так называемый Перечень А, находятся под особым государственным контролем (он называется «Предметно-количественный учет»), и, соответственно, любое их перемещение по России (неважно, зарегистрированные это препараты или не присутствующие в России) должно контролироваться государством.

— И как будет осуществляться этот контроль?

— Если человек перевозит эти препараты через границу для личного пользования, то у него должны быть документы, подтверждающие целесообразность этого ввоза. Иначе говоря, должно быть подтверждение, что препараты будут употребляться по медицинским показаниям. Этим документом является рецепт.

— Коснется ли это обыкновенных лекарств?

— Никто никогда не будет предъявлять вам претензии, если вы решите привезти в Россию чемодан зарубежного аспирина. Другой вопрос — сильнодействующие препараты, от которых зависит жизнь человека. Если здоровый человек примет такое лекарство, это может сильно навредить его здоровью и даже привести к летальному исходу. Кроме того, у таких препаратов всегда есть побочные явления: наркотический или психотропный эффект, сопряженный с определенным риском.

— А как же стероиды и гормоны — они ведь тоже находятся в списке сильнодействующих веществ?

— Стероиды также относятся к рецептурным препаратам, их нужно ввозить согласно определенным правилам. Но депутатские поправки касаются исключительно ядовитых, психотропных и наркотических препаратов.

— Кстати, что это за поправки?

— Поправки во втором чтении Госдумы обязали иметь рецепт не только на языке страны, где препарат был выписан, но и на русском языке. С одной стороны, таким образом усложняется ввоз подобных препаратов, с другой — государство пытается отрегулировать чувствительный сектор обращения лекарственных средств в России. Ведь речь идет о наркотических и психотропных препаратах, в том числе содержащих различные яды. Просто так ввозиться в страну они не должны.

Действия депутатов, на мой взгляд, идут в правильном направлении, но наталкиваются на непонимание со стороны пациентского сообщества. Почему-то эту инициативу интерпретируют так, что любые препараты нельзя ввозить из-за границы для личного пользования. Это не так.

— То есть хуже с лекарствами в стране не станет?

— Жизнь простых россиян эта мера не осложнит. Масштабно эти поправки не скажутся на отсутствии тех или иных лекарств и сложности их ввоза. Все наркотические препараты, необходимые для медицинских целей, есть в России. Единственное исключение — морфин короткого действия в таблетках, он будет выпущен в России к 2017 году. Что касается психотропных препаратов, на них есть больший спрос на челночные поставки из-за рубежа, но это единичные препараты для очень специфических категорий людей — их в России единицы. Все, что нужно таким пациентам, — это иметь рецепт при ввозе лекарств из-за рубежа.

— Чем российские власти не устраивал статус-кво?

— Можно оставить все как есть, но тогда возникает вопрос о том, кто берет ответственность за обращение этой продукции. У таможенников и пограничников часто возникают вопросы о том, с какой целью ввозится тот или иной препарат. Что, если человек провозит его через границу не для лечения, а для других целей: перепродать, получить психотропный или наркотический эффект (для себя или кого-либо еще)? Для решения этой проблемы и нужен был закон.

— В других странах контроль над сильнодействующими препаратами такой же сильный?

— Конечно. Если вы пересекаете границу ЕС с корвалолом в багаже, вас могут остановить и арестовать, если у вас при себе не окажется документов на это лекарство. Во многих странах мира фенобарбитал, входящий в его состав, запрещен и находится под жестким контролем государства.

— Законопроект Госдумы исчерпывающий или можно было бы доработать?

— Во-первых, нужно делать так, чтобы эти лекарства продавались в России, и мотивировать фармацевтические компании, которые у нас не представлены, зарегистрировать свою продукцию на российской территории. Чтобы у населения не было потребности приобретать препараты за рубежом и ввозить их челночным образом.

Во-вторых, если возникла ситуация, при которой препарата нет в России и его нужно везти из-за рубежа, необходимы понятные правила и четкие разъяснения относительно процедуры ввоза — чтобы у закона не было двойного толкования. Свои директивы и памятки должны выпускать Минздрав и Федеральная таможенная служба, необходимо освещение закона в средствах массовой информации. У населения должно сложиться понимание того, как это нужно делать правильно.

Россия > Медицина > gazeta.ru, 18 мая 2016 > № 1758117 Давид Мелик-Гусейнов


Россия > Медицина > chemrar.ru, 7 февраля 2012 > № 495846 Давид Мелик-Гусейнов

Интервью о новом Федеральном законе в России

Медицинский портал medportal.ru опубликовал интервью с Давидом Мелик-Гусейновым, в котором он комментирует основные Положения Федерального закона «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации», вступившего в силу 1 января 2012 года. Беседовала на тему ответственности регионов за финансовое обеспечение доступности лекарств с Давидом Мелик-Гусейновым Марина Аствацатурян.

О чем сегодня говорит фармацевтическое сообщество, обсуждая новый закон?

Начну с темы, которая касается менеджмента и распределения финансовых потоков в системе здравоохранения вообще. Сегодня федеральный центр в лице федерального Минздрава отдает, согласно этому закону, вопросы управления и финансирования на откуп регионам. Что это значит? Это значит, что регионы должны сами наполнять деньгами те стандарты лечения, которые разрабатываются в федеральном центре, должны сами осуществлять контроль за их выполнением, а это катастрофично для нашей страны. Потому что есть богатые регионы, а есть бедные регионы.

Я часто провожу такую аналогию: у нас есть свои швейцарии наподобие Москвы, Санкт-Петербурга, где все более или менее хорошо: и качественные услуги, и достойное финансирование, — и есть свои гондурасы наподобие некоторых кавказских республик, где нет элементарного (никого обидеть не хочу, я сам родился и вырос на Кавказе): людей лечат активированным углем и марганцовкой. Если это отдано на откуп регионам и регионам не дается возможности каким-то образом дополнительно получать средства в случае, если у них плохое финансовое состояние, то мы можем столкнуться с двумя вещами: район отказывается от финансирования лечения этих заболеваний, и пациент либо смирится с этим, либо приедет в Москву.

Самое страшное — то, что регионы обязаны теперь обеспечивать необходимыми лекарствами людей с орфанными (редкими) заболеваниями. Эти заболевания требуют очень дорогостоящего лечения: одна упаковка может стоить полмиллиона рублей. Даже у самых прогрессивных регионов, самых технологически прорывных, регионов-доноров нет возможности полностью обеспечить всех своих орфанных пациентов необходимыми медикаментами.

Минздравсоцразвития буквально на днях опубликовал перечень из 86 орфанных заболеваний. И все эти 86 орфанных заболеваний должны финансироваться за счет средств субъектов федерации. Сегодня уже во многих регионах родители больных детей или сами больные обращаются в суды, выигрывают их, потому что им не оказывается лечение. Но подавая на местную власть соответствующие иски и выигрывая эти суды, они все равно получают отказ местной власти в медикаментах, потому что в бюджете нет денег. Как бы мы ни крутили, ни гадали, ситуация по линии орфанных заболеваний в ближайшее время к лучшему не изменится.

Неужели никак нельзя повлиять на это?

Можно. Если консолидированно, всем медицинским сообществом, всем пациентским сообществом продемонстрировать власть имущим, что эта ситуация проигрышная для всех: и для федерального центра, который потеряет политические очки, и для врачей на местах, которые просто будут разводить руками. Ну что они будут делать? Лечить активированным углем, допустим, болезнь Фабри? В регионе с этой патологией может быть всего пять человек. И, наконец, ситуация проигрышна для пациентов, которые не получат лекарств, не получат должной терапии и вынуждены будут реально умереть.

Мы этим законом диверсифицировали менеджмент, отдали его регионам, и в результате ситуация будет близка к катастрофической. Кроме того, регионам отдали и обеспечение медикаментами социально важных заболеваний: ВИЧ, туберкулеза и пр. Сейчас мы эти заболевания недофинансируем, причем очень существенно. А если отдать их на откуп регионам, недофинансированность только возрастет. Это явные минусы нового закона.

Редкие заболевания — отдельная и очень важная тема. Но, возвращаясь к закону, что можно сказать по той его части, которая декларирует широкое бесплатное лекарственное обеспечение?

Этот закон ни на йоту не приближает нас к финансовому наполнению системы здравоохранения. Закон называется «Об основах охраны здоровья граждан». Основы. То есть это некий обязательный минимум понятийного аппарата, обязательный минимум прописанных финансовых структур, коммуникационных потоков, которые определяют функционирование всей системы здравоохранения. Если мы говорим про финансирование этой системы, то это документы совершенно другого уровня.

Которых нет?

Да, их пока нет. В законе продекларирован важный для здравоохранения принцип ведения пациента согласно стандартам. «Стандарты лечения» — это впервые звучит на федеральном уровне, впервые закреплено в законе. Эти стандарты обязательны к выполнению во всех лечебно-профилактических учреждениях страны во всех регионах. Опять же, к вопросу о неравенстве регионов — есть богатые, есть бедные.

Стандарт закрепляет обязательный минимум, который должен выполнить врач. Минимум диагностических процедур, минимум терапевтических процедур, включая лекарственное обеспечение. Минимальную кратность процедур, кратность приема лекарств и так далее.

Но Россия — парадоксальная страна. Если во всем мире стандарты лечения обеспечиваются финансированием со стороны государства и страховых компаний, то у нас врач, выполняя стандарт лечения, вынужден возложить финансирование на плечи пациентов. То есть стандарты существуют, но получается, что в России стандарты не решают проблему обеспечения лекарствами или медицинскими услугами в рамках этих стандартов, а являются просто «защитой от дурака»: это минимум, некий алгоритм, который должен выполнить любой врач, отличник или двоечник.

Мы исказили понятие «стандарт лечения». Во всем мире, повторяю, стандарт лечения — это гарантия государства, что эту помощь пациент получит бесплатно. У нас пациент будет платить за эту помощь из собственного кошелька, придя в аптеку, а стандарты декларируются как некий алгоритм поведения врача. Не важно, как ты учился в институте, хорошо или плохо, тебе дается некая шпаргалка.

Как отразятся на развитии лекарственного обеспечения новые, введенные законом, правила взаимоотношений медицинских представителей фармацевтических компаний с врачами?

Может быть, я буду стоять обособленно ото всех своих коллег, так сказать, соратников по рынку, но я считаю, что эта норма правильная. Что греха таить, давайте признаемся: да, фармсообщество — не все, но некоторая его часть — коррумпируют врачей, да, покупают их лояльность, дарят им подарки, вывозят их на Сейшелы и так далее. Это не имеет ничего общего с образованием, с новыми знаниями, которые может дать врачу медицинский представитель. Я считаю, что это явление существует и о нем нужно открыто говорить. И закон впервые в новейшей истории российской фармации пытается отрегулировать эти отношения.

В том формате, в котором они прописаны, новые нормы — очень либеральны. Мы сравниваем с аналогичными запретами, допустим, в Великобритании, во Франции, в Польше, в Турции — там гораздо жестче регулируются отношения врачей и фармацевтических компаний. В некоторых странах даже взимается налог с каждого медицинского представителя в национальные бюджеты. У нас этого нет, у нас просто есть определенные правила игры. Это не ограничения, это правила игры, которые государство пытается установить. Если ты медицинский представитель, если ты фармацевтическая компания, будь вынужден играть по этим правилам. Почему — потому что 99 процентов врачей работают в государственных поликлиниках и больницах. Медицинский представитель, приходя к этим врачам, использует государственное время на то, чтобы, условно говоря, поговорить с этим врачом. Или коррумпировать. Поэтому я считаю, что если государство — плательщик зарплаты, оплачивает технологии, оно и регулирует свое сообщество так, как оно хочет, в данном случае.

Надо отдать должное тем инициаторам законопроекта, конкретным лицам, которые пошли на диалог и смягчили формулировки в этом законе. Дело в том, что в первоначальной версии планировался полный запрет медицинских представителей как класса: никто из них не должен был бы ходить к врачам в рабочее время на рабочем месте.

Фармкомпании при этом теряют что-либо?

Фармкомпании приспосабливаются, становятся более креативными, придумывают новые способы продвижения своих лекарственных препаратов.

Но кроме личных встреч с врачами медицинские представители могут использовать такие способы коммуникации, как электронная почта, социальные сети. Их же никто не контролирует?

Да, это не нарушение, это в законе не запрещено, а то, что не прописано в законе, разрешено. Но все-таки интернет имеет очень слабое проникновение в России, всего 15 процентов врачей им пользуются. Понятно, что в Москве пользуется большая часть, но за МКАДом — какой там может быть интернет в каком-нибудь сельском фельдшерско-акушерском пункте? Его там априори нет. Интернет-проникновение будет увеличиваться, это тренд, и фармкомпании уделяют этому определенное внимание, даже предлагают различные программы продвижения препаратов через интернет для врачей, но это не основной канал как в России, так и в мире. В мире интернет-продвижение составляет всего полтора процента от всех инвестиций в продвижение лекарственных препаратов.

Я думаю, что формат, на который согласится и врачебное сообщество, и фармацевтическое сообщество, — это проведение мероприятий. Причем мероприятий обучающих, когда, допустим, фармкомпания приходит в определенное лечебно-профилактическое учреждение (ЛПУ), собирает специалистов определенного профиля, допустим, всех педиатров, всех кардиологов или всех терапевтов, и вот на эту мини-группу проецирует свою образовательную технологию. Во-первых, это экономит время врачей, во-вторых, это более эффективно, когда какая-то проблема обсуждается в группе, в третьих, это определенного рода и market access — новая тема в фармбизнесе, которая касается доступа к рынку.

Таким образом можно более эффективно сформировать лояльность тех, кто принимает решения о закупках. То есть если ты приходишь и говоришь главному врачу: у меня есть для вас уникальная образовательная технология, и мы обучим ваших врачей таким-то и таким-то навыкам — ну какой главный врач откажется от какой-то бесплатной информации, бесплатной технологии?

Следующий вопрос — о лицензировании фармдеятельности, которое тоже предусмотрено законом. Какое к нему отношение?

На мой взгляд, лицензирование как институт себя изживает. Примерно к 2015-2016 году планируется, что система здравоохранения придет к принципам саморегулирования и тогда лицензирование как таковое будет вообще не нужно. Планируется, что лицензировать будут не стены, не помещения, а специалистов, то есть врачей и работников аптек, провизоров. Саморегулируемые организации будут следить за тем, чтобы эти специалисты были этичны и компетентны. Эти саморегулируемые организации, комплектующиеся из тех же самых участников системы, будут выдавать лицензии, осуществлять профессиональное судейство их деятельности, и соответственно, отзывать персональную лицензию.

С одной стороны, это хорошо, когда лицензируется врач или провизор, потому что он несет персональную ответственность. Ведь сегодня врач не несет никакой ответственности за диагноз, никакой ответственности за назначение. У него нет мотивации на результат, на исцеление конкретного пациента. Лицензирование врачей позволит эту мотивацию ввести. То есть будет некий сдвиг парадигм мотивации в системе здравоохранения. Врач будет замотивирован на здоровье человека, на длительную ремиссию.

С другой стороны, индивидуальное лицензирование сегодня невозможно. Можно было бы его прямо с завтрашнего дня запустить, но сегодня врачи получают мизер. Провизоры тоже получают очень малые деньги. Если еще их нагрузить такой дополнительной ответственностью, у нас в системе не останется ни одного врача. Если сегодня врач допускает какую-то врачебную ошибку, то в худшем случае всю ответственность берет на себя ЛПУ и выплачивает этому больному компенсацию. Но если мы говорим о персональном лицензировании, выплачивать компенсацию потерпевшему должен будет лично врач из собственных сбережений. Из чего он будет выплачивать?

Это вы уже имеете в виду предусмотренное законом страхование личной ответственности врача. Оно сопряжено с лицензированием?

Да, и в этой связи сейчас разрабатывается еще один закон, который будет страховать личную ответственность врачей и медицинских работников перед пациентом. Хотя в законе, который мы обсуждаем, там тоже об этом сказано. Вскользь. А будет еще отдельный документ. С лицензированием фармдеятельности тесно связан вопрос лицензирования места производства фармпрепаратов. Если отрасль перейдет на стандарты GMP, то и в этом лицензировании надобность отпадет.

То есть GMP как такового у нас еще нет?

Стандарты GMP будут обязательными с января 2014 года. Однако многие отечественные фармкомпании не спешат получать эти стандарты, потому что, во-первых, это дорогое удовольствие. Это реально стоит очень дорого. Надо где-то взять эти деньги: либо инвестора привлечь, то есть впустить его в свой капитал, либо к банку обратиться, но банки не спешат давать «длинные деньги» под малые проценты, а отечественная фармацевтическая промышленность — это долгосрочная окупаемость и низкая рентабельность, это не сверхприбыльные инновации. Поэтому многие отечественные компании сейчас просто разводят руками и не понимают, как им быть в этой ситуации. У нас по GMP сертифицированы всего 10 процентов площадок, а на остальных 90 процентов даже не думают вводить эти стандарты.

А нет ли у предприятия в виду отсутствия стандарта GMP репутационных потерь?

Нет. Вообще слово «репутация» по отношению к отечественному фармпрому применимо очень опосредованно.

Давид Мелик-Гусейнов - директор исследовательской компании Cegedim Strategic Data.

Россия > Медицина > chemrar.ru, 7 февраля 2012 > № 495846 Давид Мелик-Гусейнов


Россия > Медицина > mn.ru, 7 июля 2011 > № 368500 Давид Мелик-Гусейнов

Почему в Россию лечиться не едут

Бытует устойчивое мнение, что лечение за рубежом лучше. Там более профессиональные врачи, чистые клиники с палатами на одного человека, современные лекарства.

Средняя стоимость медицинской поездки составляет $25-30 тыс., и это при заболевании средней тяжести, вполне излечимом и хорошо изученном современной медициной.

Обеспеченное население страны, имея финансовую возможность, выбирает лечение у западных врачей, веря, что даже за деньги получить адекватную услугу в России невозможно.

И вот тут лично у меня начинается «ломка сознания». Почему так происходит? Что мешает нам сегодня построить систему оказания платной медицинской помощи, альтернативную бесплатной отечественной медицине? Неужели не нашлось полноценного предпринимателя, который бы заинтересовался этим проектом?

Ведь стоимость арендных платежей, разрешительной документации, кадров в России дешевле, чем в Германии или Израиле. Соответственно и сама услуга, оказанная в российской частной клинике, может стоить дешевле, а значит, она будет конкурентоспособной на мировом рынке.

Тема медицинского туризма в «дешевую» Россию может иметь определенный успех среди жителей тех стран, где стоимость медицинских услуг слишком высока. Например, роды в Германии, по моим подсчетам, обойдутся для россиян в среднем в 6 тыс. евро, в то время как в Москве роды в самом дорогом коммерческом центре акушерства стоят около 2,5 тыс. евро.

Почему же многие при возможности все равно выбирают немецкую клинику? Я думаю, дело не в деньгах в данном случае, а в доверии или, если хотите, недоверии к российской, пусть даже и платной медицине.

У нашего населения сформировались устойчивые представления о врачах-взяточниках, о «черных» клиниках, торгующих человеческими органами, об отсутствии современных лекарств. Признаюсь честно, такие представления разделяю и я сам. Я отчетливо вижу, какие медицинские услуги получают мои родители и близкие, как стонут врачи с нищенскими зарплатами, как выстроена система повышения квалификации и обмена информацией в отечественной медицине.

Возможно, пример с родами не является привлекательным с точки зрения инвесторов в медицинский туризм. Куда более интересно вести речь о высокотехнологической медицинской помощи в онкологии и травматологии, неврологии, психиатрии. Маржа от оказания таких услуг составляет порядка 35%.

Я понимаю, почему в России медицинский туризм пока не приживается. Однажды мне «посчастливилось» залететь в одну из самых продвинутых клиник столицы. Уменя на руках был полис добровольного медицинского страхования стоимостью свыше 30 тыс. руб. (что сопоставимо со стоимостью годовой медицинской страховки в США). За эти деньги я получил единственную VIP-услугу: нафаршированный дорогим оборудованием реанимационный автомобиль транспортировал меня от дома до больницы. Хотя мне кажется, что если бы со мной, не дай бог, было совсем плохо, девушка, почему-то сидевшая рядом с водителем, вряд ли смогла бы воспользоваться этой суперсовременной техникой.

В больнице меня просто бросили в приемном отделении, где около двух часов ко мне мало того что никто не подходил, так еще заставили наблюдать за прибытием тяжелобольных. Их складировали где-то неподалеку, в боксах приемного покоя. Не буду описывать все, что происходило потом. Не хочу, чтобы вы подумали, будто я пытаюсь вызвать чувство жалости и сострадания к своей персоне.

Возможно, за прошедший год в системе здравоохранения что-то изменилось в лучшую сторону, но «осадочек» у меня остался.

Я готов платить за хорошее медицинское обслуживание. Но я хочу, чтобы за мои деньги мне предоставили самую современную медицинскую и лекарственную помощь.

Впрочем, инвесторы, которые видят спрос на качественные медицинские услуги, не торопятся начинать этот бизнес. Им требуется государственная поддержка.

«Как?!— воскликнете вы.— Опять поддержка? Сколько же можно поддерживать то одно, то другое?»

Не надо словосочетание «государственная поддержка» воспринимать как «дайте денег». Денег как раз и не надо.

Государство, дай возможность сформировать этот рынок! Введи, например, налоговый мораторий на этот вид бизнеса, облегчи административные процедуры получения лицензий и других разрешительных документов. Да и вообще, просто сядь за стол переговоров с инвесторами, поговори с ними, пойми, что им нужно для успеха. Вот увидишь, деньги у тебя не попросят. Давид Мелик-Гусейнов. Директор исследовательской компании Cegedim Strategic Data

Россия > Медицина > mn.ru, 7 июля 2011 > № 368500 Давид Мелик-Гусейнов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter