Всего новостей: 2605829, выбрано 2 за 0.012 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Борисов Александр в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортСМИ, ИТвсе
Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 27 июля 2018 > № 2713261 Александр Борисов

Новая мировая система, или мир без гегемона

Александр Борисов, Профессор МГИМО, Чрезвычайный и Полномочный Посланник, доктор исторических наук

В 1776 году председательствующий на Филадельфийском конгрессе старейший из отцов - основателей Америки Бенджамин Франклин, перед тем как открыть заседание, на котором была принята историческая Декларация независимости, обратил внимание на изображение яркого солнца на спинке своего кресла. «Это восходящее или заходящее солнце для Америки?» - задал он делегатам риторический вопрос. В свое время история даст на это ответ.

«Ловушка Фукидида»

От того, на какой основе строился мир на Земле - на фундаменте международного равновесия или всевластии очередного гегемона, зависело состояние мировых дел, а нередко и сам ход истории. Сегодня в атлантических кругах на самых различных уровнях стало привычно слышать пропагандистскую мантру, что, мол, отказ Соединенных Штатов от глобального доминирования (вынужденный или добровольный) приведет к катастрофическим последствиям для международных отношений и обернется чуть ли не вселенским хаосом. Авторы таких прогнозов явно путают закат либерального миропорядка, созданного США после Второй мировой войны и легкомысленно приравненного с окончанием войны холодной к «концу истории», с мировым Апокалипсисом.

Между тем история учит, что любой мировой порядок относителен и невечен. Начиная с эпохи античности лучшие умы человечества мечтали об «идеальном» миропорядке, установлении вечного мира на Земле, гармонии отношений между государствами. Но действительность была иной. История миропорядка - это история, написанная кровью больших и малых войн, «борьбой престолов» за господство, бесконечной сменой лидеров, триумфом победителей и трагедией побежденных.

Одним из первых, кто вдохновился темой смены лидеров, был греческий историк V века до нашей эры Фукидид, который исследовал историю Пелопоннесских войн между Афинами и Спартой как неизбежный конфликт между восходящей и слабеющей державами, а говоря сегодняшним языком, между противниками статус-кво и его охранителями. Согласно Фукидиду, «истинным поводом к войне (хотя и самым скрытым), по моему убеждению, был страх лакедемонян перед растущим могуществом Афин, что и вынудило их воевать». С легкой руки американского профессора Грэма Эллисона этот эпический сюжет из античной истории получил современную окраску и стал широко известен под понятием «ловушка Фукидида».

Сама же тема трансформации мирового порядка, падения одних лидеров и возвышения других неизменно с тех пор привлекает своих исследователей. Неслучайно Генри Киссинджер - патриарх американской дипломатии и академической науки, - как бы подводя итог своей долгой политической карьере, отдал должное этой теме и на закате жизни лаконично озаглавил свой фундаментальный труд «Мировой порядок». «Наш век настойчиво, а временами даже отчаянно, - пишет он, - пребывает в поисках концепции мирового порядка»1.

Неужели за столько лет не удалось прийти к какому-то единому мнению на сей счет? При всем многообразии исторических ситуаций и примеров, при всем богатстве исторического опыта нельзя сказать, что сегодня существует разделяемая всеми «волшебная формула» создания идеального миропорядка. Хотя из сопоставления исторических эпох, начиная с «Pax Romana», со всей убедительностью следует, что выбор всегда был достаточно узким и определялся амплитудой между единовластием и равновесием сил. И то и другое, как правило, сопровождалось отчаянной вооруженной борьбой за региональное или мировое господство, передел сфер влияния с последующими передышками в этой борьбе в результате перенапряжения сил и необходимости «залечивания ран».

Эта нескончаемая «игра престолов» приобретала особую остроту и непримиримость, когда облекалась в религиозные, идеологические одежды, когда корыстолюбие и алчность элиты переплетались с фанатизмом толпы. Тридцатилетняя война в Европе в ХVII веке (1618-1648 гг.), внешне выглядевшая как конфликт на религиозной почве, порожденный Реформацией, между протестантскими и католическими государствами, а в действительности бывшей геополитической борьбой за господство между Францией и Священной Римской империей германской нации, унесла жизни четверти населения континента и завершилась знаменитым Вестфальским миром (1648 г.), замирившим Европу на долгие годы впервые на основе «баланса сил», уважения чужого суверенитета и отказа от навязывания друг другу своих религиозных «ценностей» и вмешательства во внутренние дела2.

Из опыта мировой истории со всей определенностью следует, что наиболее шатким и недолговечным оказывался мир, когда его пыталось создать под своей эгидой претендующее на роль гегемона государство, преследующее откровенно грабительские и захватнические цели в отношении соседей и конкурентов. После победы над Карфагеном Римская империя не имела себе равных в дохристианском мире и тем не менее рухнула спустя несколько веков под грузом внутренних противоречий и внешних войн.

Римляне в назидание потомкам впервые обосновали само понятие «мировой порядок». У Виргилия в «Энеиде» римская идея представлена как задача дойти до предела Земли и цивилизовать периферию, чтобы силой распространить мировоззрение Рима. Чем не сегодняшняя идея «демократизации» мира по-американски? Недаром в США в академических кругах традиционно любят проводить параллели между «Pax Romana» и «Pax Americana».

Можно сказать, что уже тогда на заре европейской политической мысли была заложена основополагающая идея исключительности и превосходства одних над другими в процессе миростроительства, получившая дальнейшее развитие в средневековой борьбе с ересью, миссионерской деятельности (прозелитизм), «цивилизаторской миссии» колонизаторов, а уже в наши дни в доктрине гуманитарного вмешательства, «ответственности по защите» и смены режимов средствами «цветных революций».

Особая роль в истории принадлежала революциям и великим социальным потрясениям в становлении нового мирового порядка. Взрыв внутренних противоречий, согласно закону о связи внутренней политики с внешней, кардинально менял внешнюю политику революционного государства и неизбежно затрагивал всю систему международных отношений. Классическим примером была Великая французская революция, сломавшая вестфальский династический европорядок и погрузившая «Европу тронов» в кошмар войны с революционной Францией с последовавшей затем эпохой захватнических наполеоновских войн.

Собственно говоря, европейский порядок тогда и был мировым. Жестокое потрясение его основ заставило монархическую Европу после поражения Наполеона искать спасения в консервативной концепции «легитимизма», исходившей из незыблемости европейского порядка, построенного на основе Священного союза легитимных монархий и «концерта держав», победивших зарвавшегося претендента на роль европейского единовержца.

Великий немецкий провидец Гёте, успевший перейти от восхищения Бонапартом к разочарованию в нем, сумел заглянуть в следующий век, в трагическое будущее немцев, когда оставил такие пророческие строки:

«Будь проклят тот, кого как вал,

гордыня буйства одолеет.

Кто немцем, будучи затеет,

что корсиканец затевал».

Век волкодавов

Европейское равновесие, установленное на Венском конгрессе (1815 г.) державами, победившими Наполеона, оказалось на удивление весьма прочным и помогло сохранить всеобщий мир в Старом Свете почти на 100 лет. Думалось, что ключ к прочному мироустройству был найден и европейцы, пока еще задававшие тон в общемировой политике, вступили в новый век преисполненные оптимизма. Главный урок из прошлого заключался в важности поддержания «баланса сил» и умения вовремя разрешать возникающие противоречия дипломатическими средствами.

Между тем в недрах мировой системы вызревали новые силы, недовольные сложившимся статус-кво. Объединенная Бисмарком Германия, как когда-то Франция Наполеона, сделавшая мощный рывок в развитии, претендовала на роль главной континентальной державы и тем самым вступала в смертельную схватку с «владычицей морей» - Великобританией. Размах накопившихся противоречий впервые приобретал глобальный характер, выходя за пределы Старой Европы и вовлекая в свой водоворот Северную Америку и нового претендента на господство в Азии - императорскую Японию.

ХХ век - «век волкодав», как окрестит его поэт Осип Мандельштам, может быть, самый жестокий и кровавый в истории, до предела обострит борьбу вокруг мироустройства и за лидерство в нем между главными акторами мировой политики. Настигшие австрийского эрцгерцога Фердинанда выстрелы в Сараево положат конец многолетнему европейскому равновесию и возвестят о начале первой глобальной войны за передел мира. К концу войны с победой большевистской революции в России к геополитическим противоречиям воюющих держав добавятся и идеологические, мировоззренческие разногласия между ними. Впервые единый мир окажется расколот не только на воюющие группировки, но и на противостоящие общественные системы. В этих условиях приходить к единому знаменателю при организации мира станет еще труднее.

Это доказала на практике уязвимая система послевоенного мироустройства по итогам Первой мировой войны, получившая название по месту проведения двух международных конференций - Версальско-Вашингтонской. По сути, тогда был приобретен печальный опыт того, как опасно допускать стратегические просчеты при создании послевоенного миропорядка. Сочетание алчности победителей - стран Антанты и примкнувших к ним в конце войны восходящих Соединенных Штатов и их коллективной идеологической непримиримости к новому игроку на мировой арене - Советской России - закладывало семена будущего мирового конфликта.

Именно в отношении межвоенного периода позднее появится условное деление государств - участников мировой политики на «ревизионистов» и охранителей статус-кво, то есть держав блока агрессоров и их противников3.

Раздавленная войной Германия и обиженная державами - победительницами в Версале, погрузившаяся в кошмар послевоенного экономического кризиса и обремененная огромными долгами рано или поздно должна была вступить на путь реванша и сведения счетов с победителями. Вопрос заключался лишь в том, когда политическое безумие, или «гордыня буйства», говоря поэтическим языком, станет государственной политикой.

В свою очередь, Советская Россия, обреченная на «историческое одиночество» и по идеологическим соображениям ставшая государством-изгоем в европейской семье, не могла принять активного участия в создании послевоенного мироустройства. В результате межвоенный период отличался исключительной неустойчивостью и по сложности и напряженности межгосударственных противоречий, пожалуй, не имеет себе равных в международных отношениях ни до, ни после. Во всяком случае, не провозглашенный Лигой Наций принцип «коллективной безопасности» определял устои миропорядка, а старый как мир девиз «каждый за себя», чем не преминули к своей выгоде воспользоваться державы-агрессоры во главе с гитлеровской Германией.

В итоге появился реальный претендент на мировое господство, сумевший покорить почти всю Европу и реализовать программу «нового европейского порядка» в качестве прелюдии к «войне континентов» с Соединенными Штатами. Злой джинн был выпущен на волю, и потребовались сверхусилия и колоссальные жертвы, прежде всего со стороны Советского Союза, а также существенный вклад со стороны других участников антигитлеровской коалиции, прежде чем мир был восстановлен. История вновь с убедительной силой доказала, что любой миропорядок, построенный на власти гегемона, обречен на исчезновение.

Как бы подводя черту целой эпохе, одно хорватское издание признавало: «Интересно, что в последние 200 лет российские напористость и героизм несколько раз спасали европейское равновесие сил. Если бы не было русских, почти с полной уверенностью можно сказать, что Наполеону и Гитлеру удалось бы создать мировые империи»4.

Кому достался послевоенный мир? Как закладывались основы послевоенного мироустройства, получившие закрепление в так называемой Ялтинско-Потсдамской системе? Ее влияние на современный мир сказывается и по сей день, несмотря на все попытки доказать, что время этой системы мироустройства, созданной на межсоюзнических конференциях в Ялте и Потсдаме в 1945 году руководителями СССР, США и Великобритании - Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем, якобы прошло вслед за распадом Советского Союза.

Особенно ценным с точки зрения нашего времени являлся опыт согласования своих интересов ключевыми союзниками в войне - СССР и США. Впервые основой послевоенного международного равновесия могла стать кооперация двух основных победителей во Второй мировой войне. Вопрос заключался в том, какого рода будут отношения между ними - построенные на силовом противостоянии с учетом новых вызовов ядерного века или на основе продолжения их единогласия, как и предполагал Устав новой международной организации - ООН.

Для Советского Союза и его руководителей, испытывавших законное чувство гордости великой победой, это означало ограничить свои амбиции в духе послевоенных революционных ожиданий и найти оптимальный баланс интересов с точки зрения укрепления своей безопасности в Европе и на Дальнем Востоке. И прежде всего исходить из приоритетности задач послевоенного восстановления огромной страны, понесшей колоссальные разрушения и потерявшей миллионы человеческих жизней.

Надо сказать, что в целом сталинская внешняя политика, за исключением отдельных тактических ошибок и некоторых беспочвенных амбиций в тот переходный период, отвечала этим объективным требованиям и отличалась умеренностью. В то же время, реалистически мысля, никто не мог ожидать от государства-победителя отказаться от закрепления в свою пользу итогов войны и согласиться с восстановлением простого довоенного статус-кво, к чему стремились всю войну союзники СССР. Но это противоречило всем законам мировой истории и настроениям советского народа, заплатившего непомерную цену за победу.

Упущенные возможности

Из всех воевавших государств, пожалуй, наибольшие перемены произошли во внешней политике Соединенных Штатов. Америка отнюдь не стремилась к сохранению довоенного статус-кво и с точки зрения своих далекоидущих намерений, находясь в лагере антифашистских сил, скорее относилась к числу «ревизионистских» держав. В американской историографии принято считать, что в результате Второй мировой войны США перешли из разряда региональных держав в ранг глобальных. По существу, завершился тот долгий путь, начало которому было положено в 1871 году, когда бывшая английская колония по объему промышленного производства обошла свою метрополию. Однако неуклонно растущая экономическая мощь еще не вела автоматически к политическому и военному влиянию в мире, «где все места были заняты». Оставалось рассчитывать на естественное ослабление основных конкурентов по мере повышения собственных возможностей, прежде всего военных и дипломатических.

Отдадим должное и американским руководителям. В самый ответственный момент, когда у Соединенных Штатов появился реальный шанс стать сверхдержавой, у руля государства встал такой незаурядный политический деятель, каким был Президент Франклин Рузвельт, большой мастер дипломатических маневров и сложных политических комбинаций. В лице Сталина он нашел равного себе по масштабу личности, интеллектуальной силе и умению договариваться партнера. Объективно «Большая тройка» антигитлеровской коалиции по мере приближения конца войны все больше становилась советско-американским предприятием по послевоенному пере-устройству мира.

А что же Великобритания, совсем недавно еще «мастерская мира» и «владычица морей», долгое время не принимавшая всерьез заокеанскую республику? С точки зрения сегодняшнего дня эволюция отношений двух англосаксонских сестер имеет большое поучительное значение. По существу, это был первый случай в истории, когда одна держава без борьбы, добровольно, хотя и стиснув зубы, под давлением обстоятельств уступала другой мировое лидерство. Легко себе представить, как переживал в душе родовой аристократ, наследник герцогов Мальборо премьер-министр Уинстон Черчилль, когда после всех потрясений, выпавших в связи с войной на долю «коварного Альбиона», полушутя-полусерьезно именовал себя «лейтенантом Рузвельта». Но что было делать? Не оправившаяся еще после первой мировой бойни и прямиком, в результате близорукой политики правительства Н.Чемберлена, вступившая во вторую, Англия была банкротом и нуждалась в американской военной и финансовой помощи5.

Если тогда это выглядело как временная рокировка влияния в «благородном семействе», то с годами приобрело новый смысл, как передача власти на олимпе новой восходящей державе мирным путем, хотя и в специфических условиях военного и послевоенного времени. Во всяком случае, английский правящий класс, всегда отличавшийся большой расчетливостью и умением трезво взвешивать свои силы, пришел к выводу, что следовало поступиться властью в обмен на «особые отношения» с Америкой и отдать часть своего суверенитета под внешнее управление во имя выживания и сохранения титула великой державы.

Стоило Рузвельту затронуть вопрос о «свободе» народов колоний как части антифашистской борьбы, как Черчилль тут же приходил в неистовство и настаивал на «неприкосновенности» британской собственности. Впрочем, это уже была агония угасающей державы, проигравшей борьбу за мировое лидерство и вынужденной признать свое поражение. Для нас важно другое: способны ли Соединенные Штаты извлечь уроки из истории и при известных обстоятельствах проявить подобную политическую мудрость и не цепляться за ускользающее от них доминирование в ХХI веке? Правда, это уже другая история, о которой речь пойдет ниже.

А возвращаясь к событиям Второй мировой войны, следует сказать к чести Рузвельта, не дожившего совсем немного до победы над гитлеровской Германией, что его «Великий замысел» на послевоенный период предусматривал продолжение сотрудничества с Советским Союзом, хотя и не без использования дипломатических рычагов, что должно было стать основой послевоенного миропорядка. В отличие от современных американских политиков он с уважением относился к интересам сильного партнера и, будучи опытным игроком в покер, хорошо понимал смысл дипломатической игры по формуле «give and take». На словах убежденный противник раздела мира на сферы влияния, он в то же время соглашался с тем, что Советский Союз, дорого заплативший за победу в войне, имел право на признание интересов своей безопасности как в Европе, так и на Дальнем Востоке, как бы вы это ни называли - сферой влияния или привилегированных интересов.

Президент, скорее всего, считал, что с СССР выгоднее ладить, чем конфликтовать. Из общения со Сталиным у него сложилось впечатление, что советский лидер только в принципиальных вопросах безопасности СССР проявлял твердость и непримиримость, а в остальном был готов соглашаться на далекоидущие уступки перед союзниками. Сохранились свидетельства очевидцев, например, что Рузвельт был удивлен «скромностью» требований Сталина в качестве условия вступления СССР в войну на Дальнем Востоке против Японии, чего активно добивались американские военные6. Не волновала президента и угроза «советской экспансии» или «коммунистического вмешательства» за пределы обозначенных границ. Смешно было рассчитывать на то, что «мавр сделает свое дело», а потом безропотно удалится, чтобы все вернулось на круги своя, к довоенным порядкам. Разве мог рассчитывать на это политик-реалист, каким был Рузвельт?

Судя по многим косвенным признакам, Рузвельт исходил из того, что США по итогам войны приобрели статус глобальной державы, в то время как Советский Союз оставался региональной евро-азиатской державой. При таком геополитическом раскладе между ними становилось возможным перспективное сотрудничество при условии уважения интересов безопасности СССР со стороны Вашингтона, о чем в общих чертах сторонам удалось договориться в Крыму.

Что касается интересов США, то на том этапе они в основном относились к владениям европейских старых колониальных держав и Японии в Азии, особенно в Китае. Известно, что во время войны намечалось определенное тактическое взаимопонимание между Сталиным и Рузвельтом, касающееся деколонизации при гневных протестах со стороны Черчилля. В отношении Европы, пережившей две кровопролитные мировые войны, Рузвельт был пессимист и придерживался той точки зрения, что это был «угасающий континент», время которого прошло. Неслучайно именно в Вашингтоне в Министерстве финансов родился план «расчленения» Германии и ее деиндустриализации и всерьез обсуждались планы вывода американских войск из Европы «через два-три года» после войны.

Можно ли было эти проекты считать серьезными планами передела мира после войны или его нового раздела на сферы влияния между главными победителями? Нам это не суждено знать, так как смерть Рузвельта 12 апреля 1945 года и приход в Белый дом нового президента совсем другого склада ума и своего видения приоритетов спустя некоторое время кардинально изменили курс внешней политики США в крайне неблагоприятную для Кремля сторону. Вместо «мягкой» биполярности на основе кооперации двух великих держав и их коллективной ответственности за судьбы мира мир получил жесткую конфронтацию, вошедшую в историю как холодная война, которая стала выражением всего послевоенного миропорядка на десятилетия вперед.

Рождение гегемона

В наши дни стало модно говорить, что история - это не наука, а политика и наша интерпретация прошлого, мол, определяет наш взгляд в будущее. Существуют ли пересекающиеся исторические параллели? И да и нет. Ясно, что историческая цикличность воспроизводит себя в качественно новых условиях, на другом уровне развития, при более высокой степени взаимозависимости наций, государств и цивилизаций. Но при этом сохраняются и приумножаются противоречия, появляются новые риски, или, как стало принято говорить, «черные лебеди», общемировая тенденция интеграции и глобализации прерывается разобщением и столкновением конкурирующих государств в борьбе за региональное и мировое лидерство. Неслучайно одна немецкая газета метко назвала антидиалектическую концепцию «конца истории» «посланием из сумасшедшего дома».

Удивительно, но, если смотреть в ретроспективе, советско-американская биполярность в ядерный век при всех возникавших в ее ходе опасных ситуациях и даже приближении к грани ядерной катастрофы, как это было в период Карибского кризиса (1962 г.), в целом оказалась достаточно устойчивым вариантом мирового порядка. Лежащий в его основе ядерный паритет двух сверхдержав, или, как говорил Черчилль, «равновесие страха», при всей циничности подобных рассуждений позволил избежать большой термоядерной войны в период острейшего межсистемного противоборства государств с различным общественным строем, когда мировоззренческие противоречия накладывались на геополитические. Лишний раз было доказано, что равновесие сил даже при непрекращающейся гонке вооружений и периферийных конфликтах остается стабилизирующим фактором международных отношений.

Правда, участники и свидетели событий тех лет, не ведая, что их ждет впереди, считали, что хуже и опаснее времени, чем состояние холодной войны, не бывает. Но, как говорится, все познается в сравнении. Неожиданный для всех распад Советского Союза создал новую геополитическую реальность, положив конец холодной войне и порожденной ею биполярности. На какое-то время мир даже погрузился в растерянность и, судя по недавно опубликованным американской стороной архивным документам о переговорах на высшем уровне между Белым домом и Кремлем, пребывал в состоянии эйфории и надеждах (трудно сказать насколько искренних) на всеобщее примирение и наступление новой эры. Но всеобщее заблуждение длилось недолго и быстро сменилось трезвым взглядом на вещи со стороны тех, кто привык рассматривать международные отношения как «игру с нулевой суммой», а мировую политику как средство извлечения прибылей7.

Холодная война была торжественно похоронена, основой американской внешней политики провозглашались триумфализм, либеральный мировой порядок, «вашингтонский консенсус» и глобализация под эгидой США. А за кулисами «глубинного государства» на вооружение была принята «доктрина Вулфовица» (1992 г.), навечно закреплявшая доминирование США в мире и не допускавшая вновь появления равного им по силе нового соперника, каким был СССР. Задним числом уже при Президенте Трампе Америка припишет себе победы в Первой и Второй мировых войнах, а также и победу над коммунизмом.

О «новом мировом порядке» в Вашингтоне стали говорить уже с конца 80-х годов прошлого века по мере саморазоблачения горбачевской перестройки. С подачи американских неоконсерваторов (Ч.Краутхаммера), за миром после окончания холодной войны прочно закрепилось понятие «однополярный». Это означало порядок, построенный на единовластии одной сверхдержавы, о каком-либо равновесии сил можно было смело забыть. Как часто уже бывало в мировой истории, у победителя нашлось немало горячих сторонников, в том числе и в возникших на обломках Советского Союза постсоветских государствах, которые утверждали, что под американским «великодушным» лидерством мир станет куда безопаснее.

Однако уже скоро многим стало ясно, что «великодушный гегемон» на деле оказывался себялюбивым и неуправляемым. Старая истина - «власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно», применимая как к внутренней, так и внешней политике, подтверждалась и в новых условиях однополярного мира. Если еще в начале следования по этому пути США проявляли, особенно при администрации Президента Клинтона, известную сдержанность и стремление полагаться на «мягкую силу», то по мере американского доминирования ужесточалась и политика Вашингтона.

Следуя правилам саморазвития политики силового давления, США на рубеже ХХI столетия перешли к использованию военной силы на Балканах, в Афганистане, на Ближнем Востоке, в Северной Африке под предлогом установления либерального порядка и права на гуманитарное вмешательство и подключили к этим акциям своих союзников по НАТО. При этом забота о международном праве их особенно не волновала. Известно, что когда при обсуждении планов бомбардировок НАТО Косова премьер-министр Англии Блэр сказал госсекретарю США М.Олбрайт, что «его юристы это не поддержат», то получил примечательный ответ: «Смените своих юристов»8.

Чем дальше, тем больше однополярный мир демонстрировал свою уязвимость и недолговечность как с точки зрения ограниченности имеющихся военных и финансово-экономических возможностей США по его поддержанию и продвижению, так и появления и усиления новых конкурирующих центров силы на мировой арене. В минувшем веке, когда США после долгих лет самоизоляции и накопления сил бросили вызов другим великим державам в борьбе за мировое преобладание, их внешняя политика отличалась завидной продуманностью, выдержкой и осторожностью. Вашингтон умел терпеливо ждать своего часа, того момента, когда противники ослабят себя непримиримой враждой или выдохнутся в результате внутренних распрей и внешних неудач. Холодная война с Советским Союзом длилась несколько десятилетий, и все это время США не торопили события и старались избегать резких движений, которые могли спровоцировать ядерный конфликт. В конечном счете известно, кто одержал верх в этой «борьбе нервов», как бы мы, в России, ни интерпретировали исход холодной войны.

Напрашивается вывод, что восходящей державе, почти как человеку в политике, свойственно проявлять осторожность и осмотрительность, пока цель не будет достигнута. Другое дело, когда миссия осуществлена, мечта о величии стала явью и можно расслабиться, дать волю фантазиям и в результате утерять чувство реального. Нечто похожее произошло с Соединенными Штатами. Затянувшееся ощущение триумфализма, упоение однополярностью и своим превосходством над остальным миром, отсутствие до поры до времени равных противников таили опасность совершения Вашингтоном крупных стратегических ошибок.

Тупик однополярности

Гипотетически говоря, однополярность могла стать основой стабильного нового миропорядка, если бы государство-гегемон на практике принимало во внимание интересы партнеров и было бы готово к известному самоограничению своих амбиций ради более крупных, можно сказать общечеловеческих, всеобщих целей. Но такую идеальную картину можно сконструировать разве что умозрительно. На практике победитель, а Соединенные Штаты считали себя безусловным победителем, не склонен к самоограничению и руководствуется правом сильного, которому по определению «достается все». Неслучайно именно в Америке родились крылатые поговорки «сила есть право» (might is right), «или по-моему, или скатертью дорога» (mу way or highway), хорошо выражающие непримиримый, бескомпромиссный дух корпоративной Америки.

Сейчас, спустя уже почти три десятилетия после распада СССР и выхода на международную арену его государства-продолжателя - суверенной России, накоплено предостаточно фактов, чтобы сделать вывод о том, что близорукий подход Вашингтона к отношениям с Россией явился его серьезной стратегической ошибкой, последствия которой еще до конца не проявились. Этот подход выражался простой формулой: «Россия - это не Советский Союз и с ней можно особенно не церемониться». Казалось, что это предполагало превращение России в младшего, зависимого партнера Вашингтона и отказ от самостоятельности во внутренних и международных делах.

Собственно говоря, примером того, что могло бы быть, прояви Россия большую сговорчивость, служит сегодняшняя Украина, полностью переданная своей элитой под внешнее управление и добровольно отказавшаяся от суверенитета ради призрачной евроатлантической интеграции. Как здесь не вспомнить тонкое замечание Луи Пастера, адресованное молодому ученому: «Ваши выводы верны, но посылы ложны». В Вашингтоне исходили из того, что раз Германия и Япония, проиграв Вторую мировую войну, стали лояльными американскими союзниками, если не сказать вассалами, то ту же участь предстояло разделить и России после проигранной Советским Союзом холодной войны. Вывод по меньшей мере странный, ставящий на одну доску побежденные государства-агрессоры и страну, самостоятельно изменившую вектор своего развития.

И тем не менее нельзя сказать, что однополярный мир был изначально встречен в штыки Россией. Все 1990-е годы и даже в начале нового века страна пыталась настойчиво интегрироваться в западное сообщество, вплоть до зондирования вопроса о возможности (трудно сказать, насколько серьезной) вступления в Североатлантический блок. Ведущая часть российской элиты прозападного либерального толка разуверилась в способности своего народа собственными силами построить современное развитое демократическое государство, не жертвуя при этом его самостоятельностью, самобытностью и национальными интересами, придерживалась, по существу, компрадорских настроений и предлагала следовать по «восточноевропейскому пути». В конце концов, вопрос вопросов заключался в том, на каких условиях интегрироваться с Западом и как дорого придется за это заплатить.

Как уже стало ясно на закате правления Президента Ельцина, эта цена оказалась неподъемной для большей части российской элиты и, по сути, не оставляла никаких шансов на установление равноправных отношений с Западом, не говоря уже об оказании России, изменившей свое социальное устройство, действенной помощи по типу плана Маршалла, на что очень рассчитывали какое-то время в Кремле. Близорукое своекорыстие, свойственное бизнес-государству, сыграло злую шутку с Вашингтоном, заложив на будущее семена вражды и недоверия в отношениях с Россией. Многие американские авторы критично рассматривают пренебрежительное и покровительственное отношение к России в период ее болезненной внутренней трансформации, отказывающее ей в праве на национальные интересы, как крупный стратегический просчет Вашингтона9.

Как уже не раз бывало в подобных переломных моментах российской истории, дело оставалось за появлением на политической сцене адекватной личности руководителя, отвечающего требованиям времени. Таким лидером стал Президент Путин в результате безболезненной смены власти в России, ознаменовавшей начало нового тысячелетия. Новому президенту, выходцу из спецслужб, досталось тяжелое наследие. Российская государственность была серьезно подорвана, стране угрожала новая волна сепаратизма, после дефолта 1998 года ее экономика, обремененная внешними долгами, переживала затяжной кризис, общество было разобщено и лишено ясных ориентиров. Естественным было в этих условиях, по возможности сохраняя лицо, продолжать курс на сближение с Западом и признание его ведущей роли в новом миропорядке.

В Кремле настойчиво искали сферы пересечение интересов с США и закрывали глаза на крайности американской великодержавной политики. Центральное значение принимал начатый еще при Президенте Клинтоне вопрос о расширении блока НАТО и приближении его инфраструктуры к границам России вопреки устным обязательствам, взятым перед М.С.Горбачевым высшими американскими и западноевропейскими руководителями. Охваченная все 1990-е годы боязнью коммунистического реванша и уповая на равноправный союз с Западом, кремлевская власть тогда явно недооценивала всю серьезность этой проблемы для безопасности России. Сигнал тревоги прозвучал тогда, когда вслед за бывшими союзниками СССР по ОВД в НАТО устремились и бывшие союзные республики, начиная с Прибалтики.

Жесткой и бескомпромиссной американской позиции российская сторона попыталась противопоставить несколько наивную попытку увязывания этого геополитического вопроса с проблемой совместной антитеррористической борьбы, благо сама жизнь актуализировала эту тему организованной «Аль-Каидой» серией крупных террористических актов в США в сентябре 2001 года. Проявив политическую смелость и быстроту реагирования, Президент Путин оперативно наладил военное сотрудничество с американцами в Афганистане, которое способствовало разгрому режима талибов и опекаемой ими «Аль-Каиды». В Кремле, видимо, надеялись, что это послужит основой для российско-американского сотрудничества на перспективу и прежде всего гарантирует уважение интересов России со стороны США и блока НАТО в зоне ее жизненных интересов, в так называемом «ближнем зарубежье».

Этим ожиданиям не суждено было сбыться, как показали «цветные революции» в Грузии и на Украине в 2003-2004 годах, когда окончательно стало ясно, что демократизация по-американски означает продвижение во власть лояльных Вашингтону и антироссийски настроенных местных политиков. В США были уверены, что инерция ельцинской политики продолжалась и новая российская власть, отягощенная внутренними проблемами, была неспособна противостоять внешнему давлению. Считалось, что в Кремле, как это было во время кризиса в Косове и 77-дневных бомбардировок самолетами НАТО Белграда, пошумят-пошумят и на этом все дело и закончится. Во всяком случае, уважать установленные Москвой «красные линии» никто не собирался.

Избавление от иллюзий

Известный резон не принимать всерьез протесты Кремля в то трудное для него время в Вашингтоне был. На первых порах внешняя политика Путина не отличалась последовательностью и была нацелена скорее на умиротворение Вашингтона, чем на твердое отстаивание своих интересов. Из собственного дипломатического опыта могу привести такой пример, связанный с американской агрессией против Ирака в 2003 году. Тогда в Москве ее официально расценили всего лишь как «военную акцию» США и сочли «большой политической ошибкой». Однако сразу же после начала американской операции против Ирака МИД РФ по поручению Кремля дал установку по закрытым каналам российским послам и постпредам проявлять сдержанность на местах и не разжигать антиамериканские страсти. В Москве, видимо, считали, что можно усидеть «на двух стульях»: и европейцев поддержать, и с американцами не поссориться. Правда, скоро этим иллюзиям пришел конец. Однополярный мир требовал полной лояльности США.

Открыто о несогласии России с американским доминированием было заявлено на ежегодной международной конференции по безопасности в Мюнхене в феврале 2007 года в известном выступлении Президента Путина, которое вызвало шок в кругах трансатлантической элиты и приравнивалось там чуть ли не к Фултонской речи Черчилля с объявлением новой холодной войны. Между тем российский президент назвал лишь вещи своими именами. В частности, было заявлено, что «для современного мира однополярная модель не только неприемлема, но и невозможна» и что Россия - страна с тысячелетней историей не собирается изменять своей традиции «проводить независимую внешнюю политику». Именно тогда, а не спустя семь лет на Украине, как уверяют западные авторы, обозначился важный водораздел между несостоявшейся возможностью интеграции России в западный мир и последующим противостоянием с ним, приравненным к новой холодной войне10.

Терпение и уступчивость России имели свои пределы, которые подверглись испытанию на прочность во время конфликта с Грузией вокруг Южной Осетии в 2008 году и событий на Украине в 2014-м. Последующее обострение отношений с «коллективным Западом» во главе с США, включая многократное введение (более 50 раз с 2011 по 2018 г.) режима финансово-экономических и персональных санкций против России, участившиеся провокации по типу сбитого малайзийского «боинга», «дела Скрипалей», применения химического оружия в Сирии, свидетельствовало о глубоком кризисе модели однополярного мира, закате глобализации и серьезной дестабилизации всей системы международных отношений.

Словно готовясь к периоду затяжной неопределенности в международных отношениях, российский МИД предусмотрительно еще в середине 1990-х годов выдвинул концепцию многополярного, а позднее полицентричного мира, которая опиралась на примеры различных вариантов равновесия, или «баланса сил», начиная с Вестфальского мира. В Москве исходили из того, что подошло к концу 500-летнее господство Запада, высшей и, вероятно, последней стадией которого и стал американоцентризм, и круг активных участников мировой политики гигантски расширился, прежде всего за счет стран Востока. Это создавало совершенно новые рамки для более демократического мироустройства, учитывающего интересы не только «клуба избранных», а многих11.

При этом речь идет не о новом силовом послевоенном переделе мира, как не раз было в прошлом, а, скорее, о перераспределении влияния по итогам изменившегося глобального расклада сил и появления новых крупных претендентов на участие в мировом управлении. Речь прежде всего идет о всестороннем возвышении Китая как новой перспективной супердержавы и установлении им отношений тесного стратегического партнерства с Россией. К настоящему времени стало окончательно ясно, что все попытки со стороны Вашингтона втянуть КНР в систему западной взаимозависимости под эгидой США в роли так называемого «ответственного акционера» (responsible stakeholder), по определению бывшего заместителя госсекретаря США Р.Зеллика, будь то в форме «G-2», или «Кимерики», к чему призывали в 2009 году Г.Киссинджер и З.Бжезинский, или какого-либо другого варианта американо-китайского мезальянса, были отклонены Пекином как несостоятельные, унизительные и обрекающие его на возвращение к роли марионетки Запада.

Между тем едва ли кто сегодня из серьезных аналитиков сомневается, что роль Китая в мировом раскладе является исключительной и, несомненно, будет нарастать по мере его дальнейшего возвышения. Его действия на международной арене отличают повышенная осторожность и осмотрительность, впитавшие богатый политический опыт многовековой китайской истории. На обозримое будущее «ось» взаимоотношений Пекина и Вашингтона, или, говоря образно, дракона и орла, все больше выглядит как главное противоречие мировой политики. Вопрос вопросов: разрешимо ли оно мирными, дипломатическими средствами и, следовательно, преодолимо ли это противоречие на основе исторического компромисса? Скорее, можно говорить о том, что стратегически Китай в прошлом переигрывал Соединенные Штаты и делал это по-восточному тонко, просчитывая свои шаги на много ходов вперед. В этой связи позволим себе небольшое отступление.

«Китайская карта» Вашингтона

Для Соединенных Штатов начиная с конца ХIХ века находившийся на грани внутреннего распада Китай являлся главным направлением экспансии с момента провозглашения «доктрины Хэя» - политики «открытых дверей» и «равных возможностей», призванной перевести конкуренцию с другими империалистическими державами, прежде всего Японией, из военной в экономическую плоскость, где позиции США были сильнее. Но войны, несмотря на все попытки умиротворения Японии в 30-х годах прошлого века и подталкивания ее на север, против Советского Союза, все-таки избежать не удалось. Во время Второй мировой войны США делали ставку на поддержку режима Чан Кай Ши - своего главного союзника и проиграли. Правда, это было уже после смерти Президента Рузвельта - большого энтузиаста разыгрывания «китайской карты» против Советского Союза.

Президент был одним из немногих западных деятелей тогда, кто верил в великое будущее раздираемого гражданской войной Китая, и стремился во что бы то ни стало сделать его долговременным американским союзником. Если Черчилль презрительно отзывался о китайцах, как о «свинячих хвостиках», насмехаясь над их традиционными косичками, а китайских военных насмешливо называл не иначе как «кули в униформе», то Рузвельт публично был всегда предельно вежлив и уважителен, старательно дистанцируясь тем самым от «старых колонизаторов».

Глава британской дипломатии А.Иден после переговоров с Рузвельтом о послевоенных проблемах в марте 1943 года сообщал в Лондон: «Президент говорил о необходимости объединить Китай с другими державами при решении мировых проблем. Я не проявил энтузиазма, но президент считает Китай по меньшей мере потенциальной мировой державой» и уверен, «что Чан Кайши надлежит оказать всемерную поддержку». Зная слабые стороны англичан и их традиционную вражду с Россией, Рузвельт горячо убеждал Идена, что при любом серьезном столкновении с русскими Китай будет «на нашей стороне». Докладывая военному кабинету о результатах своих переговоров в Вашингтоне, Иден обоснованно заключал, что Соединенные Штаты, «вероятно, рассматривают Китай в качестве возможного противовеса России на Дальнем Востоке»12.

Поэтому легко понять тот шок, который в Вашингтоне вызвал крах гоминьдановского режима и приход в 1949 году к власти китайских коммунистов во главе с Мао Цзедуном. Объединение сил двух коммунистических гигантов - СССР и КНР в рамках заключенного военно-политического союза кардинальным образом меняло всю геополитическую ситуацию не только в Азии, но и в мире в целом и ставило под вопрос планы «американского века». Начавшаяся в кругах американской элиты паника приобрела тогда форму маккартизма, вылившегося в подавление всякого инакомыслия и свертывание демократических свобод с целью консолидации общества против внешнего врага, что очень напоминает ту истерию, которая захлестнула США в наши дни под предлогом так называемого кибервмешательства России в американские президентские выборы 2016 года.

Покончивший с внутренней раздробленностью Китай встал на путь ускоренной модернизации и преодоления исторической отсталости после «столетия национального унижения» и иностранной эксплуатации на основе установленной коммунистами однопартийной системы и жестких административных принципов управления, копирующих советский опыт. Помощь СССР явилась важнейшим условием создания в КНР фундамента ключевых отраслей народного хозяйства, строительства с нуля сотен промышленных предприятий, включая оборонные. В то же время СССР не мог дать больше, чем позволяли его собственные ограниченные возможности на фоне огромных потребностей Китая и его колоссальных размеров. Кроме того, после ХХ съезда КПСС и публичного осуждения Н.С.Хрущевым культа личности Сталина реакция со стороны китайского руководства и лично Мао Цзедуна вызывала известную настороженность в Кремле в отношении общей политики КПК, как считалось, страдающей авантюризмом, и особенно необходимости сотрудничества с Китаем в военно-технических отраслях, в том числе в области высоких технологий в атомной промышленности и ракетостроении, определявших тогда перспективы геополитического противостояния между СССР и США13.

Можно сказать, что на рубеже 60-х годов прошлого века политика коммунистического руководства Китая переживала системный кризис и, по существу, оказалась в глубоком тупике. Отношения с Западом, прежде всего с США, были, как тогда казалось, непоправимо испорчены, начиная с прихода коммунистов к власти, Корейской войны, постоянной напряженности в Тайваньском проливе, громогласного обличения «американского империализма» и презрительного изображения его «бумажным тигром». Отношения с Москвой вступили в период явного охлаждения, хотя еще не достигли уровня идеологического разрыва и обвинений СССР в отступничестве от марксизма и пособничестве империализму. Попытки Пекина продолжить выдохнувшуюся модернизацию за счет мобилизации собственных скудных ресурсов путем ухода в самоизоляцию, методами политики «большого скачка» и бесчеловечной «культурной революции» закончились сокрушительным провалом, огромными человеческими жертвами и развалом экономики Китая.

Сакраментальный вопрос: кто виноват и что делать? - в условиях режима личной власти Мао Цзедуна имел свою специфику. Председатель КПК никогда не был приверженцем марксизма в полном смысле этого слова как родившейся на Западе строгой научной системы взглядов. Известно, что в шутку или всерьез он любил, закончив очередную «гениальную» статью, обратиться к главному идеологу партии Чэнь Бода со словами: «Добавь сюда марксизма». Свое политическое вдохновение он черпал из сокровищницы многовекового опыта классической китайской философии, которую хорошо знал и, как рассказывали встречавшиеся с ним иностранные гости, часто любил цитировать ее авторов. Достаточно взять лишь приобретшее особую популярность в наше время «Искусство стратегии» Сунь Цзы, которая, как известно, была настольной книгой основателя ЦРУ Алена Даллеса, чтобы понять, что исторически китайская политическая мысль всегда отличалась большой интеллектуальной гибкостью и свободой, неприятием идеологических догм и прагматизмом. По мысли Сунь Цзы, высказанной две с половиной тысячи лет назад, политика есть «борьба из-за выгоды. Получение выгоды и есть победа»14.

Трудно точно сказать, когда в голове «великого кормчего» созрел новый «великий замысел», означавший коренной стратегический поворот во внешней политике Китая в интересах его дальнейшей модернизации. Повторимся, в политике нет вечных врагов и союзников, а нравственность редко берет верх над целесообразностью. С точки зрения развития Китая выбор был ограничен: после всех проб и ошибок единственным источником модернизации мог быть только капиталистический Запад, прежде всего США, числившие Мао и его сподвижников среди своих заклятых врагов. Поистине нужно было обладать византийским коварством, изощренным умом и глобальным видением мировых противоречий, чтобы убедить Вашингтон в новом курсе Пекина.

«Ловушка Мао»

По аналогии с «ловушкой Фукидида» можно говорить о «ловушке Мао», в которую не преминули угодить Соединенные Штаты. Особенность практичных американцев в том, что они не любят заглядывать далеко за горизонт и предпочитают расставлять риски, вызовы и угрозы по их значимости, актуальности и приоритетности на данный момент. В эпоху биполярного мира в центре американской стратегии, естественно, находился Советский Союз как главный идеологический и геополитический противник, борьбе с которым были подчинены все силы и средства Америки. Это, как принято говорить, «туннельное видение» создавало известную уязвимость Вашингтона при разыгрывании различных дипломатических комбинаций внешними силами - от мелких игроков из числа развивающихся стран («доить двух маток») до больших и влиятельных держав, таких как Китай.

В Пекине, конечно, понимали, что одних заверений в дружеских намерениях американцам будет недостаточно, чтобы поверить в искренность перехода китайского руководства на рельсы сотрудничества с Западом. Нужны были более «весомые» аргументы. Таким решающим аргументом, который очень высоко ценился в Вашингтоне, мог быть только разрыв отношений с Советским Союзом, подкрепленный практическими действиями. К этому времени идеологический конфликт между КПСС и КПК, почти как религиозный «схизм», бушевал уже полным ходом и стороны публично обвиняли друг друга в ревизионизме и гегемонизме, забвении революционных принципов.

То есть вполне в духе ушедшей эпохи «борьбы двух систем» идеологические противоречия ставились выше геополитических. На самом деле Мао Цзедун, совершая стратегический разворот, безошибочно разыгрывал «карту антисоветизма» в свою пользу и сумел переиграть таких искушенных политических игроков, какими были Президент США Р.Никсон и его госсекретарь Г.Киссинджер. Правда, для полной убедительности пришлось пустить в ход «последний довод королей», как было начертано на пушках в эпоху Людовика ХIV, и развязать военные действия против СССР на советско-китайской границе в 1969 году, повязавшие большой кровью намечавшееся американо-китайское сближение.

Это, видимо, окончательно убедило Вашингтон, что переориентация Пекина на Запад и его разрыв с СССР произошли всерьез и надолго. Неслучайно синхронизация дипломатических шагов со стороны США, потрясших мировые столицы, происходила вслед за кровавыми событиями на Уссури, на острове Даманский (он же Чжэньбаодао). Как поведал нам в своем фундаментальном труде «О Китае» в то время госсекретарь США Генри Киссинджер, «начиная с лета 1969 года Соединенные Штаты и Китай стали обмениваться некими жестами доброй воли»15. В июле 1971 года состоялся сверхсекретный визит Киссинджера в Пекин и его переговоры с Мао Цзедуном, за которым последовал и визит самого Президента Р.Никсона.

В ходе своих записей бесед Киссинджер прослеживает как складывался «стратегический альянс» с Китаем при совместной борьбе «с советским гегемонизмом», вплоть до туманных намеков американской стороны, что США не останутся безучастными в случае нового военного обострения китайско-советских отношений, в которое США, судя по всему, очень верили. В свою очередь, Мао на этих встречах разыгрывал полюбившуюся ему роль «отца нации», далекого от каждодневной политической суеты, или «учителя», каким он хотел остаться, по его словам, в памяти китайцев, и перенапрягал прозаичных американцев бесконечными цитатами из Конфуция и другой премудростью из тысячелетней истории Китая. О практических делах американцы предпочитали говорить с премьером Чжоу Эньлаем.

Воспользуемся исторической ретроспективой и зададим вопрос: удалось ли китайцам тогда усыпить бдительность подозрительных американцев? Судя по воспоминаниям Киссинджера, у них и тени сомнения не было, что советско-китайскому альянсу раз и навсегда пришел конец. Прямо-таки по формуле Сунь Цзы: «Союзники - это враги, у которых есть общий враг». Смерть Мао в 1976 году, конечно, вызвала в Вашингтоне некоторую неуверенность в продолжении его линии и боязнь наступления периода анархии и фракционной борьбы в Китае. Но приход к власти Дэн Сяопина, продолжившего в общих чертах внешнеполитический курс «великого кормчего», быстро успокоил Вашингтон, как, впрочем, еще в большей степени и конкретные действия преемников Мао, будь то против интересов СССР в Афганистане или развязанная ими агрессия против многострадального Вьетнама в 1979 году за его стремление избавить камбоджийский народ от преступной клики Пол Пота. Последнее с эмоциональной точки зрения особенно высоко котировалось в Вашингтоне после позорного поражения американцев во Вьетнаме и поспешного вывода оттуда своих войск.

В итоге круг замкнулся. Начатый Мао стратегический поворот принес долгожданные плоды, открыл двери для качественно нового этапа китайской модернизации на основе передовых западных технологий и хлынувшего потока инвестиций. С Китая было снято клеймо враждебного государства, пересмотрен запретительный список КОКОМ, предоставлена государственная поддержка американским корпорациям, приступившим к освоению колоссального китайского рынка. Американцы упорно внушали себе, что за введением рыночных отношений и известной экономической либерализацией неизбежно последует и политическая либерализация на американский манер, что, разумеется, подразумевает прежде всего отказ от однопартийной системы, руководящей роли КПК и принятие «ценностей» либеральной демократии16.

Хотя едва ли кто из американских авторов готов даже сегодня это признать, США в силу идеологической предвзятости и ограниченности своего видения допустили колоссальный стратегический просчет, и начавшийся процесс превращения Китая в развитое современное государство вскоре было уже не остановить. События на площади Тяньанмэнь в Пекине в июне 1989 года и их трагический финал лишь подтвердили, что китайское руководство готово применить силу, чтобы избежать новой внутренней смуты и сохранить стабильность общества.

Другим неприятным сюрпризом для Вашингтона в преддверии нового тысячелетия стала постепенная нормализация российско-китайских отношений на основе общности и координации экономических и геополитических интересов двух стран, вплоть до установления между ними стратегического партнерства, что, ко всему прочему, ясно говорило, что идеологический фактор не играл принципиальной роли в обострении советско-китайских отношений в прошлом и был лишь предлогом. Посткоммунистическая Россия и социалистический Китай не испытывали идеологических трудностей в укреплении своих отношений. Маятник китайской внешней политики вновь резко качнулся.

Альтернативный мир

XXI век не стал апофеозом однополярного мира, торжеством либерального миропорядка, который Вашингтон провозгласил с окончанием холодной войны. США явно переоценили свои силы и недооценили возвышение других участников мировой политики. Закон неравномерности развития государств доказывал свою неизменную действенность. В Вашингтоне, вероятно, заключили, что история остановилась с выходом США на уровень единственной сверхдержавы и мир покорно принял их доминирование. Стремление добиваться решения всех мировых проблем на американских условиях, или, как образно говорил Дж.Кеннан, «держать свой палец в каждом пироге», привело США к перенапряжению сил и насторожило даже многих их союзников и партнеров, особенно с приходом в Белый дом Президента Трампа, провозгласившего националистический лозунг «Америка превыше всего».

Мир оказался перед серьезным выбором. Может быть, впервые речь идет о необходимости перераспределения власти и могущества на мировом олимпе по согласованию или, если угодно, «по умолчанию» между основными игроками, по возможности без потрясений, с оглядкой на реальности ядерного века и на имеющиеся военные потенциалы великих держав. Можно сказать, что это могла бы быть не полная реконфигурация старого миропорядка с обычными в таких случаях победителями и проигравшими, а, скорее, то, что министр иностранных дел царской России князь А.М.Горчаков, говоря об интересах России после проигранной ею Крымской войны, осторожно называл «улучшенным статус-кво»17.

Пока, к сожалению, приходится говорить больше о столкновении противоположных тенденций в мировой политике, нежели о реальных шагах в указанном направлении. Соединенные Штаты идеализируют зафиксированный по итогам холодной войны статус-кво, обеспечивающий их доминирование, и объявляют любого, кто ставит под сомнение лежащие в его основе «правила» и «нормы», своими «противниками» и «ревизионистскими державами», подрывающими международный порядок, якобы устраивающий все международное сообщество. Именно подобного рода оценки закреплены на государственном уровне администрацией Президента Трампа впервые в Стратегии национальной безопасности (декабрь 2017 г.) и Стратегии национальной обороны США (февраль 2018 г.), которые переносят центр тяжести с антитеррористической борьбы на возвращение к противоборству великих держав и объявляют своими главными ревизионистскими противниками Китай и Россию.

Когда Вашингтон, например, настаивает на следовании Пекином нормам и правилам порядка, сложившегося после Второй мировой войны под американским лидерством, то китайцы резонно замечают, что они не участвовали в его выработке, а следовательно, не могут отвечать и за результаты. Бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов США М.Демпси свидетельствовал: «Всякий раз, когда я заводил с китайцами разговор о международных нормах или правилах поведения на международной арене, они неизменно указывали на то, что эти правила установлены, когда они не были участниками мировой политики»18.

Упорное нежелание США поделиться властью с новыми претендентами на участие в мировом управлении в рамках модели многополярного или полицентричного мира чревато серьезными последствиями для международной стабильности. Более того, явно заблуждаясь в отношении своих реальных возможностей и недооценивая растущие возможности своих конкурентов, США ужесточают свои подходы, живут верой в свои неограниченные возможности и антагонизируют все большее число государств, тем самым толкая мир к новому опасному расколу. К сожалению, история повторяется. Обычно вступившие в пору заката гегемоны упорствуют в своем непризнании новых реальностей и в погоне за ускользающим величием совершают одну стратегическую ошибку за другой.

Между тем в прошлом геополитическое положение США никогда не было столь уязвимым как сегодня, когда США добровольно записали в круг своих главных врагов две крупнейшие ядерные державы, членов Совета Безопасности ООН - Россию и Китай. В былые времена американские руководители всегда умели вовремя примкнуть к одной из сторон назревающего конфликта, чтобы склонить маятник в свою пользу и в финале оказаться в стратегическом выигрыше «на правильной стороне истории».

Рано или поздно США грозит самоизоляция, если, конечно, не преувеличивать готовность ведущих европейских членов НАТО положить свое благополучие и безопасность на алтарь американских интересов. Совместная дипломатическая реакция ряда стран Евросоюза под давлением англосаксов на «дело Скрипалей» свидетельствует скорее об имитации атлантической солидарности, нежели о подлинном единстве. Острее всего критические ноты в адрес Вашингтона стали звучать со стороны Берлина с приходом в Белый дом администрации Трампа. Европе пора избавиться от иллюзий и полагаться на собственные силы, считает канцлер ФРГ А.Меркель.

Непривычность для США противостояния «на два фронта» - в Европе и Азии вызывает повышенную нервозность американской элиты, ее замешательство и стратегические метания, повышенную нагрузку на внутренние институты. Начавшийся новый этап гонки вооружений после периода относительного затишья в результате стремления США создать абсолютные преимущества для себя ценой новых огромных военных расходов на создание глобальной системы ПРО не учитывает, что на этом витке им придется иметь дело с усиливающейся кооперацией военно-промышленных комплексов России и Китая и известной координацией ими своих военных усилий, хотя формально стороны избегают говорить о существовании между ними военного альянса. Теперь уже американская экономика может не выдержать такой повышенной нагрузки противостояния двум великим ядерным державам и оказаться «разорванной в клочья», что еще недавно Президент Обама предрекал России.

Но самое тревожное для американской элиты все-таки даже, видимо, не это, а реальная перспектива формирования многополярного мира как альтернативы американской гегемонии на основе однополярности. Судя по всему, мягкого перехода «по согласию» к новому, более демократическому мироустройству в обозримом будущем не предвидится. Соединенные Штаты полны решимости и дальше сохранять свое привилегированное, доминирующее положение в мире, чего бы им это ни стоило, хотя все указывает на то, что возможности этого все больше сужаются.

В этих условиях мировые события начинают идти в обход, в сторону создания альтернативной международной системы и новых финансовых, экономических и политических институтов. Появляется все больше признаков того, что глобализация, скроенная по односторонним лекалам как «американский проект», если использовать терминологию З.Бжезинского, явилась временным явлением, пока в ней не разочаровалось изрядное число стран, а ее закат вызывает опасения нового раскола единого мира по типу биполярности в эпоху холодной войны.

Очертания этой альтернативной системы, куда не вхожи Соединенные Штаты и которая уже существует как бы параллельно с возглавляемым США мировым либеральным порядком, становятся все более различимыми. Это система новых международных организаций, таких как БРИКС, ШОС, ЕАЭС, пользующихся большой популярностью в странах так называемой «промежуточной зоны», возникновение качественно новых финансовых институтов вне рамок Бреттон-Вудской системы с их опорой на МВФ и МБРР и господство американского доллара в качестве мировой резервной валюты, таких как Азиатский банк инфраструктурных инициатив и Банк БРИКС, появление перспективных региональных и трансконтинентальных инфраструктурных логистических проектов.

Среди последних особое беспокойство в Вашингтоне вызывает китайский проект «Один пояс, один путь» и его возможное сопряжение с экономическими проектами в рамках Евразийского союза, имеющими не только торговое, но и большое геополитическое значение. Этот проект с объемом планируемого финансирования в 1 трлн. долларов, призванный в ХХI веке связать наземным маршрутом Китай с Европой там же, где в прошлом проходил знаменитый трансконтинентальный караванный Шелковый путь, на Западе сравнивают с послевоенным планом Маршалла по своим политическим и экономическим последствиям для Евразии. По мнению журнала «Экономист», «эта инициатива предполагает принятие странами разрешение споров на основе китайских правил. Если сегодняшние западные нормы разойдутся с китайскими амбициями, то этот механизм станет альтернативой. В данном случае Китай поступает как региональная сверхдержава, нацеленная на вытеснение Америки из Восточной Азии»19.

Пока рано говорить, примут ли обозначившиеся тенденции законченные очертания, но все говорит за то, что процесс укрепления альтернативной системы будет идти по нарастающей. Появились и ощутимые признаки колебаний и сомнений в большой группе стран, не претендующих на самостоятельную политику и обычно примыкающих в переломный исторический момент к наиболее сильному, в данном контексте к США, что в прошлом, как правило, недвусмысленно свидетельствовало о приближении смены мировых лидеров. Судя по всему, возрождаются традиции времен холодной войны, когда противостояние двух блоков, двух сверхдержав позволяло ряду стран успешно маневрировать между ними к своей выгоде. Авторитет Америки явно тускнеет, и даже в трансатлантической солидарности наметились заметные трещины, особенно после прихода в Белый дом Трампа и его импульсивных политических и торгово-экономических действий на грани полномасштабной торговой войны.

Пока еще трудно сказать, что из себя будет представлять «мир после Америки», как назвал свою книгу известный американский политолог Ф.Закария20. Скорее всего, его развитие пойдет эволюционным путем с учетом реальностей ядерного века и более равномерного распределения сил в группе ведущих государств. Однополярный мир в силу особых исторических обстоятельств стал уникальным явлением, которое едва ли может повториться. Да и трудно себе представить, чтобы кто-то из возвышающихся государств мог ставить перед собой такую неблагодарную, хлопотную и весьма затратную задачу. Это не означает, что некоторые государства, как, например, Китай, не смогут реализовать свой возросший потенциал и претендовать на роль региональных гегемонов в обозримом будущем21.

Тем не менее, не впадая в политический идеализм, с большой долей уверенности можно надеяться, что в мире восторжествует новый, улучшенный миропорядок на основе равновесия интересов и равноправия государств и их коллективной ответственности за судьбы мира. В конце концов, конец эпохи, который в начале американской истории Франклин сравнивал с заходом солнца, это еще не конец света.

 1Кissinger Henry. The World Order. New York, 2014. P. 2.

 2Кеnnedy Paul. The Rise and Fall of the Great Powers. New York, 1987. Р. 126-139.

 3Soviet Diplomacy and Negotiating Behavior. Emerging New Context for US Diplomacy. Vol.1. Washington, 1979. P. 65-67.

 4Advance. Croatia. Jan. 12, 2018.

 5Meacham Jon. Franklin and Winston. An Intimate Portrait of an Epic Friendship. New York, 2003. P. 103-104.

 6Rose L. After Yalta. America and the Origins of the Cold War. New York, 1973. P. 25.

 7Ikenberry G. John. The Restructuring of the International System After the Cold War. The Cambridge History of the Cold War. Vol. 111. Endings / Ed. by Melvyn P. Lefeler and Odd Arne Westad. Cambridge Univ. Press, 2010. P. 535-536.

 8Albright Madeleine. Madame Secretary with Bill Woodward. New York, 2003. P. 330.

 9Graham Thomas. The Sources of Russian Conduct // The National Interest. August 24, 2016.

10Внешнеполитическая и дипломатическая деятельность Российской Федерации в 2007 году. Обзор МИД России. Москва. Март 2008 г. (на сайте mid.ru).

11Примаков Евгений. Годы в большой политике. М., 1999. С. 207-216.

12Еden to Churchill. March 29, 1943. Avon Papers. Foreign Office 954/22, PRO; The Earl of Avon, The Eden Memoirs: The Reckonin. London, 1965. P. 373.

13Громыко А.А. Памятное. Испытание временем. Кн. 2. М., 2015. С. 214-225; Хрущев Никита. Воспоминания. Избранные фрагменты. М., 2007. С. 300-362.

14Сунь Цзы. Классические труды. Искусство стратегии. Древнекитайские трактаты, ставшие основой целого ряда управленческих теорий. М., 2006. С. 11.

15Киссинджер Генри. О Китае. М., 2013. С. 224-260.

16Поликарпов ВиталийПоликарпова Елена. Красный дракон. Китай между Америкой и Россией. От Мао Цзедуна до Си Цзиньпина. М., 2016. С. 151-160.

17Канцлер А.М.Горчаков. 200 лет со дня рождения. М., 1998. С. 94.

18Allison Graham. China vs. America. Managing the Next Clash of Civilizations // Foreign Affairs. September/October 2017.

19How the West Got China Wrong // Economist. March 3, 2018.

20Закария Фарид. Постамериканский мир. М., 2009.

21Lind Jennifer. Life in China’s Asia. What Regional Hegemony Would Look Like // Foreign Affairs. January/February 2018.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 27 июля 2018 > № 2713261 Александр Борисов


Чехия. Словакия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 28 июля 2017 > № 2258208 Александр Борисов

Мюнхенская трагедия Размышления о том, чему учит судьба Чехословакии

Александр Борисов, Профессор МГИМО МИД России, доктор исторических наук

Тема национальных интересов, оказавшаяся немодной в век сплошной глобализации, неожиданно вновь возникла в центре общественного дискурса в связи с затяжным кризисом всего либерального мегапроекта Запада. «Конец истории», наивно преподнесенный Ф.Фукуямой как торжество американоцентричного мира, обернулся лишь очередной сменой мировых противоречий, болезненным переходом к новому, полицентричному миропорядку. «Век национализма» - так в специальной статье еще в 2013 году анонсировал суть наступающей эпохи влиятельный американский журнал «The National Interest»1.

Лев и лис

Между тем история учит, что забвение национальных интересов под давлением внешних обстоятельств или в результате корыстных расчетов «своей» правящей элиты не только оборачивается трагедией для народа данной страны, но может иметь и далеко идущие международные последствия. В длинной цепи событий, подтолкнувших мир ко Второй мировой войне (1939-1945 гг.), особое место занимает Мюнхенская конференция 1938 года, вошедшая в историю как преступный сговор Великобритании, Франции, нацистской Германии и фашистской Италии с целью «мирной» выдачи Гитлеру Чехословакии.

По сути дела, Мюнхенский сговор, от которого решительно отмежевался СССР, явился пиком проводимой западными державами политики «умиротворения» агрессоров и обозначил «точку невозврата» в переходе от мира к войне. Его логическим следствием стали двусторонние соглашения, подписанные Англией, Францией и, много позже других, Советским Союзом с гитлеровской Германией, чтобы отвести угрозу агрессии от себя. Получилось так, что эгоистический интерес, возведенный в ранг государственной политики западными демократиями, одержал верх над коллективной ответственностью. Когда предвоенные годы стали уже далекой историей, глава Советского правительства И.В.Сталин в перерыве между заседаниями Ялтинской конференции (февраль 1945 г.) лаконично скажет Президенту США Ф.Рузвельту, что если бы не было Мюнхенского сговора, то не было бы и советско-германского пакта о ненападении2. Президент не найдет, что ответить. Тем более что США формально остались в стороне от «грязной сделки».

В исторической литературе, как в отечественной, так и зарубежной, давно расставлены все основные акценты и выявлены главные виновники и пособники постыдного сговора, его жертвы и их защитники. Имена английского премьера Н.Чемберлена, французского премьера Э.Даладье, не говоря уже о кровавых диктаторах Гитлере и Муссолини, занесены в книгу памяти в качестве больших и малых злодеев. Но остается еще большое историческое закулисье, выявление роли тех, кто не был на авансцене, но реально определял хитросплетения европейской политики и вполне мог воспротивиться неблагоприятному сценарию, но не захотел этого сделать. Речь идет о предвоенной дипломатии Соединенных Штатов, нити которой крепко держал в своих руках такой крупный государственный деятель, большой мастер политических интриг и игры на противоречиях, каким был Президент Рузвельт. Неслучайно в близком кругу его сравнивали с «львом и лисицей» в одном лице.

В отечественной литературе как советского, так и постсоветского периода в какой-то мере под влиянием американских исследований и, разумеется, роли Рузвельта как одного из руководителей антигитлеровской коалиции и по контрасту с его преемником сложился несколько идеализированный образ американского президента, присутствующий и в сегодняшних российских политических оценках. Бесспорно, в критический момент мировой истории Рузвельт оказался на высоте положения и, отбросив идеологическую предвзятость, проявил политическую мудрость, заключив вместе с Великобританией военный союз с СССР. Но в довоенные годы, когда решался вопрос быть или не быть мировой войне, США, несмотря на все показное миролюбие Белого дома, сознательно попустительствовали державам-агрессорам - Германии, Италии и Японии и не мешали им творить произвол и беззаконие, рассчитывая остаться в стороне от военного конфликта к своей выгоде. Как иронически замечал тогда У.Черчилль, «Америка ни во что не вмешивалась и лишь всем желала добра». Идейной подоплекой этой стратегии являлся американский изоляционизм или так называемое невмешательство в мировые дела, временами дополнявшие политику активного интервенционизма.

Известное представление о внутренних пружинах американской политики в то судьбоносное для мира время дают ранее не публиковавшиеся материалы из архива крупного американского бизнесмена, друга Президента Рузвельта, щедро финансировавшего его предвыборные кампании, Джозефа Дэвиса, назначенного в конце 1936 года послом США в Советском Союзе. В отличие от своего предшественника, пронацистски настроенного Уильяма Буллита, Дэвису удалось установить доверительные отношения с Кремлем. Известно, что Сталин отвечал ему взаимностью и считал, что «с ним можно иметь дело». Перед послом была поставлена конкретная задача «выяснения военной и экономической мощи русских» и ответа на вопрос, весьма волновавший Рузвельта, «на чьей стороне они будут в случае войны»3.

В то довоенное время в Москве еще испытывали определенные иллюзии в отношении политики США и надеялись, что в Вашингтоне сумеют трезво оценить опасность, исходящую от блока агрессоров, и важность сотрудничества с Москвой. Тем более что на том этапе главные угрозы для СССР исходили из Европы и Дальнего Востока, а США какое-то время, пока окончательно не раскрылось своекорыстие их политики, рассматривались в роли потенциального партнера, если и не союзника, особенно в дальневосточных делах. Между тем для Вашингтона, отдаленного от основных центров конфликтов гладью двух океанов, мир был большой шахматной доской, где принципиальное значение имела расстановка основных фигур, особенно когда речь зашла о судьбе Чехословакии.

Во времена Мюнхена Дэвис через голову реакционеров из Госдепартамента будет выполнять ответственные поручения Рузвельта в европейских столицах, выступая в роли «честного маклера», до конца, вероятно, не проникая во все тонкости, если не сказать коварство, дипломатической тактики своего шефа. Когда сталинская игра с Гитлером потерпит фиаско и Германия в нарушение пакта о ненападении всей своей мощью обрушится на Советский Союз, Дэвис окажется чуть ли не единственным среди правительственных чиновников-маловеров в Вашингтоне, кто пророчески публично заявит, что «русские еще изумят мир».

Дневник посла Дэвиса

Едва заступив на свой дипломатический пост, Дэвис 9 марта 1937 года сообщает пресс-секретарю Белого дома Стиву Эрли: «Нельзя не отдавать себе отчет в том, что здесь вызревают силы, с которыми будущему придется считаться. При условии мира они достигнут крупных экономических успехов. Но о мире можно разве только мечтать. Германия и Япония - постоянная угроза». 1 июня после кратковременного посещения Лондона и встреч с английскими политическими деятелями Дэвис записал в своем дневнике: «Все, что я рассказал им об увиденном [в СССР], поразило их воображение, но я все же мог видеть, с каким недоверием они относились к мощи России при Советах»4.

Информация посла Дэвиса противоречила устоявшимся в западных столицах взглядам о «слабости СССР», подорванного массовыми репрессиями и «чистками» Красной армии, его стремлении к «экспорту революции» и т. д., что складывалось в миф о колоссе на глиняных ногах и опасности сотрудничества с ним Запада. Именно поэтому Советское правительство, видя в Дэвисе доброжелателя, создало для американского посла, вопреки традиционной «закрытости» режима для иностранцев, привилегированные условия. В дипломатическом корпусе он был на особом положении, часто встречался с советскими руководителями и получал «из первых рук» интересующую его информацию. Ему разрешили совершить ряд ознакомительных поездок по крупнейшим промышленным центрам, включая новые индустриальные гиганты в Сибири и на Урале.

Следуя указаниям президента, Дэвис особое внимание уделял изучению потенциальных возможностей СССР на случай большой войны. 10 июля 1937 года он сообщает помощнику президента Марвину Макинтайру: «Англия и Франция преуменьшают военную мощь этого правительства, а Гитлер - нет». В конце июля посол подготовил для президента обстоятельный документ под названием «Важность промышленности для обороны», в котором отмечал: «Европейские военные наблюдатели неофициально признают, что [Красная] армия является первоклассной, с точки зрения рядового и командного состава. Советская промышленность, судя по тому, что я увидел, поразит Запад в случае войны». 28 июля он информирует государственного секретаря Корделла Хэлла об арестах в армии и вопреки волне поднявшихся слухов о «шаткости» режима Советов сообщает, что «положение этого правительства и стоящего у власти режима выглядит неприступным в настоящее время и, вероятно, на обозримое будущее»5.

Дэвис одним из немногих на Западе достаточно трезво оценивал и советскую внешнюю политику в тот кризисный период. В 30-х годах прошлого века, особенно после прихода Гитлера к власти в Германии, в Кремле думали уже не о том, как разжечь революционный пожар на Западе, а как не оказаться в полной изоляции перед лицом единого фронта капиталистических держав. А к этому неизбежно вела политика «умиротворения» агрессоров, главным инициатором которой выступал Туманный Альбион, объединивший традиционный имперский антирусский синдром с новой классовой враждебностью к большевикам, при некоторой непоследовательности и колебаниях Парижа и скрытой поддержке со стороны американцев.

Линии на «умиротворение» агрессоров советская дипломатия попыталась противопоставить идею коллективной безопасности с опорой на механизм Лиги Наций, что в Кремле рассматривали как попытку использовать межимпериалистические противоречия в духе ленинского учения. Борьба этих двух тенденций в европейской и мировой политике достигла своего апогея во время мюнхенского кризиса.

Все это не из-за океана, а с близкого расстояния наблюдал посол Дэвис, постепенно теряя присущий ему оптимизм. 1 сентября 1937 года в рубрике «Европейская ситуация по отношению к России» он записывает в журнале посла свои мысли: «Германия - эпицентр бури. Замыслам Германии отвечает изображать коммунизм в качестве советской угрозы для цивилизации. Россия, по моему мнению, является искренним поборником мира». Из этих размышлений за рабочим столом посла рождались телеграммы в Вашингтон. 3 ноября он сообщает Хэллу: «Советский Союз уже является действенным фактором международного мира, значение которого неуклонно нарастает»6.

При этом Дэвиса едва ли можно было считать идеалистом, попавшимся на крючок сталинской пропаганды. Ситуацию в СССР он видел во всей ее сложности и трагизме, оказавшись в Москве на пике массовых репрессий, когда в одном только 1937 году, согласно докладной записке КГБ, подготовленной по указанию Н.С.Хрущева для его известного «антисталинского» секретного доклада перед делегатами ХХ съезда КПСС в феврале 1956 года, было репрессировано 918 671 человек, из которых 353 074 было расстреляно7.

Можно только поражаться способности Дэвиса не поддаваться доминировавшим тогда в Вашингтоне и на Западе в целом настроениям в отношении СССР. 6 октября он пишет министру Х.Каммингсу: «Здесь, в России, дела идут в обычной русской манере. Как это понимать? Ситуация отчаянно озадачивающая. Но в чем я совершенно уверен, так это в том, что нынешнее правительство состоит из очень способных и сильных людей, которые хорошо владеют ситуацией. Сообщения, которые превалируют в Западной Европе на тот счет, что режим разваливается и, по существу, падает, принимают желаемое за действительное и не отражают того, что могло бы быть подкреплено фактами. Конечно, ужасно и прискорбно созерцать, как эти расстрелы продолжаются, и лично я всегда буду считать, что эта в своей основе вселяющая оптимизм попытка поднять уровень жизни масс запятнана и принижена политикой, которая осуществляется таким ужасным и тираническим путем… Они делают здесь так много хорошего, что это поистине прискорбно»8.

Могут сказать: а какое все это имеет отношение к нашей теме? Самое непосредственное. Мощная пропагандистская завеса, созданная вокруг СССР усилиями «умиротворителей», серьезно дезориентировала западную общественность в отношении подлинных угроз, исходящих от держав-агрессоров, и, напротив, породила большую настороженность к политике и намерениям Москвы. В то же время Гитлера долго воспринимали как эдакого «обиженного ребенка», которому надо было помочь встать на ноги, то есть избавить от несправедливостей Версальского договора, чтобы он успокоился. В конце концов, в отличие от загадочного большевистского деспота Сталина (помните: «Чингисхан с телефоном», как окрестил его Р.Роллан) он был «свой», из одной и той же семьи, хотя и не без врожденного уродства.

С особым пиитетом во влиятельной части американской правящей элиты относились к Гитлеру - востребованной временем сильной личности в эпоху социальных потрясений, гению «корпоративного государства». Это уже после того, как нацистский фюрер «выйдет из-под контроля» и поднимет руку на самих «умиротворителей», он превратится в «кровавое чудовище» и врага всего человечества. А пока он был известен как человек порядка в раздираемой противоречиями послевоенной Германии и принципиальный борец с коммунизмом, умеющий гипнотизировать разуверившуюся толпу.

Американцы рано выделили его как яркую личность среди безликих деятелей Веймарской республики и не спускали с него глаз вплоть до его прихода к власти. Интересно свидетельство на этот счет в мало известных дневниках американского военного атташе в Берлине Трумэна Смита. Он не скрывал своего восхищения личностью и организаторскими способностями Гитлера, когда впервые встретился с ним еще в 1922 году. «Великолепный демагог. Я редко слышал столь логически мыслящего и фанатичного человека. Его власть над толпой, должно быть, беспредельна» - записал он по свежим следам.

Хорошо зная о настроениях в США в годы «великого красного страха» и пальмеровского террора, Гитлер пустил в ход беспроигрышную карту в последовавшей беседе с американцем. Он подчеркнул, что его движение (тогда оно едва насчитывало 100 человек) преследует цель «противостоять марксизму», и далее предостерегал: «Если Америка не поможет германскому национализму, большевизм завоюет Германию. Тогда… русский и германский большевизм чисто из самосохранения нанесут удар по западным странам»9.

Особая тема - участие американских корпораций в восстановлении военного потенциала Германии в нарушение ограничений Версальского договора. Тема, которая не получила своего развития на Нюрнбергском процессе10. Оказывается, большой грех на душу взяло сталинское руководство в период подготовки процесса, вступив в тайный сговор с американцами, как стало известно из недавно опубликованных дневников генерала И.А.Серова, и осуществив своеобразный «размен» наиболее щекотливых с точки зрения интересов сторон вопросов. По свидетельству одного из руководителей советской контрразведки генерала П.В.Федотова, входившего в комиссию по подготовке процесса, «американцы пошли нам навстречу, сняв вопрос о секретных протоколах Молотова - Риббентропа 1939 года в обмен на то, что мы не поднимаем тему о финансовых связях США с гитлеровскими промышленниками11. Остается только гадать, сколько еще подобных тайн хранится в архивах у нас и за рубежом.

Интересно, что в наши дни известная реабилитация Гитлера на Западе началась даже не столько с публикации в ФРГ «по истечении срока давности» нацистской библии «Майн кампф» с 700-страничными «научными» комментариями, сколько с попыток отобразить «феноменальные» личные качества Гитлера, его гениальную «харизму»12. Надо прямо сказать, что авторы этих работ в погоне за скандальной известностью выглядят довольно беспомощно, пытаясь показать «магнетизм» фигуры нацистского вождя на фоне его кровавых преступлений. Остается только удивляться, что эта скользкая тема не получила пока адекватной оценки со стороны некоторых международных организаций, обычно внимательно отслеживающих любые покушения на проблему Холокоста. Как будто можно всерьез повествовать об «обаянии» маниакального приверженца «окончательного решения» еврейского вопроса в отрыве от газовых камер Освенцима. Правда, кровавый антисемитизм Гитлера почему-то не мешал заигрывать с ним администрации Рузвельта, в составе которой было немало лиц с еврейскими корнями.

Ревизионистская держава

А в Москве, по мере обострения ситуации в Европе и на Дальнем Востоке, внимание посла Дэвиса все больше переключается на военные вопросы. Его единомышленником в оценке «намерений и потенциалов» сторон был американский военный атташе полковник Филипп Феймонвилль, которого недолюбливали в военном ведомстве в Вашингтоне за независимый нрав и «симпатии к русским».

В апреле 1938 года, то есть в самый канун общеевропейского кризиса вокруг Чехословакии, Феймонвилль по заданию посла подготовил обширный документ под характерным названием «Военная мощь Советского Союза», в котором дал оценку боеспособности Красной армии. В частности, он отмечал: «Красную армию на апрель 1938 года можно рассматривать как мощную военную организацию, состоящую из великолепных солдат, великолепных младших командиров и по меньшей мере неплохого старшего комсостава. Армия вооружена хорошим стрелковым оружием, имеет на вооружении очень приличные самолеты и превосходные танки. Ее артиллерия вполне удовлетворительна и быстро совершенствуется. Армия опирается на огромную оборонную промышленность, которая в высшей степени централизована и способна подчинить все ресурсы страны осуществлению программ вооружений».

И далее: «Оборонительные позиции Советского Союза в своей основе очень прочные. Было бы, по существу, невозможно в буквальном смысле слова завоевать Советский Союз. Враг мог бы скорее надеяться на внутренний крах советского режима, но Советское правительство, хорошо зная о такой эвентуальности, предпринимает все возможные предосторожности с тем, чтобы вооруженные силы сохраняли лояльность правительству и чтобы в стране не появились какие-либо оппозиционные группы, которые могли бы угрожать власти Кремля. В военном отношении Советский Союз может устоять в одиночку против любой комбинации из двух враждебных держав. Если бы Советскому Союзу угрожала военная коалиция из более чем двух держав, часть его территории, возможно, была бы оккупирована, но, скорее всего, нынешние Вооруженные силы Советского Союза не допустят решающего поражения и маловероятно, что вторгнувшиеся армии добьются окончательной победы»13.

Заметим, что этот документ, отражающий мнение посла и весьма прохладно встреченный в Вашингтоне, был подготовлен за три с лишним года до начала Великой Отечественной войны, когда Феймонвилль, вновь оказавшись в том же качестве в Москве, сумел сам проверить точность своих довоенных прогнозов. Эти прогнозы, разумеется, показывали конкретное соотношение сил на тот момент, когда Германия еще не набрала дополнительную мощь и ее легко можно было остановить именно во время Судетского кризиса. Отсюда, возможно, в свете последующих событий и несколько оптимистические оценки военного атташе о способности Советского Союза выдержать одновременное нападение двух агрессоров, скорее всего речь шла о Германии и Японии. Слава богу, что судьбе было угодно не испытывать Советский Союз на прочность в 1941 году нападением агрессора еще и на Дальнем Востоке, от которого СССР все время был на волоске.

По мере того как европейский кризис вступал в решающую фазу, голос посла из Москвы все больше диссонировал с превалирующими в Вашингтоне настроениями, особенно в оплоте консерваторов - Госдепартаменте. На смену Дэвису прибудет кадровый служака Лоуренс Штейнгардт, который будет пророчить Советскому Союзу после 22 июня 1941 года скорую гибель. Что касается самого Дэвиса, то известной проверкой его востребованности на ключевых постах явился многозначительный отказ Рузвельта на просьбу направить его главой американского посольства в Берлин. О многом говорил тот факт, что на смену либералу и ученому-пацифисту Уильяму Додду туда был направлен профашистски настроенный Хью Вильсон. «Смена караула» в ключевых точках ясно говорила о том, что в Вашингтоне на местах хотели иметь людей, понимающих его «генеральную линию» с полуслова по мере приближения международной ситуации к кульминации.

Честному Дэвису пришлось принять более скромное назначение на пост американского посла в тогда провинциальном Брюсселе. Но и оттуда он будет продолжать предостерегать Вашингтон о пагубности политики «умиротворения» агрессоров и важности сотрудничества с СССР. Перед тем как отбыть к новому месту службы, он направил государственному секретарю Хэллу обстоятельную телеграмму (в то время, заметим, было не принято как у нас, так и у американцев экономить на связи и ограничивать шифротелеграммы 3-5 страницами текста), в которой содержались такие шокировавшие Госдепартамент строки: «По моему мнению, следующее поколение станет свидетелем того, как эти люди здесь [в Советском Союзе] будут оказывать колоссальное влияние не только на положение дел в Европе, но и во всем мире… Великие силы таятся здесь и еще более великие силы вызревают. Они неизбежно вызовут далекоидущие последствия». Воистину, взгляд сквозь годы, хотя и чужой. Если бы мы сами еще умели не быть себе врагами!

В политике есть такое понятие, как «идеологическая зашоренность», или «неспособность сойти с взятого курса», какие бы факты ни ставили его под сомнение. Бывает трудно отказаться от полюбившейся цели, хотя все говорит о ее несбыточности, а то и о возможных роковых последствиях. Среди солидных монографий, приуроченных к 100-летию со дня начала Первой мировой войны, была одна работа, которая, может быть, в чем-то упрощенно называлась «Лунатики» («The Sleepwalkers»), - о государственных деятелях того времени, якобы против своей воли ввергнувших мир в первую кровавую бойню14. Скорее всего, большие и малые войны начинались как в результате стратегических просчетов, так и опасных идеологических заблуждений, принятия желаемого за действительное. В политике особенно трудно предвидеть результат, когда авантюрное начало сталкивается с традиционным, классическим. Простая арифметика здесь не помогает.

Вчерашний ефрейтор, или «богемский капрал», как презрительно называл его престарелый фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, из рук которого Адольф Гитлер получил власть, не был традиционным политиком. Его представление о возможном и невозможном не укладывалось в рамки немецкой «реалполитик» и, наверное, повергло бы в ужас таких классиков старой школы, как Карл Клаузевитц или Отто фон Бисмарк. Его приход во власть объяснялся затянувшимся глубочайшим кризисом, поразившим Германию после проигранной мировой войны и навязанного ей несправедливого Версальского мира. Немецкие промышленники и финансисты ждали от него наведения социального порядка в стране и изменения правил конкуренции вовне, если потребуется с применением военной силы.

Их партнеры и конкуренты, прежде всего победители - англосаксы, видели в нацистской партии и ее вожде силу, способную противостоять социально враждебному Советскому государству. Нужно было только помочь «послевеймарской» Германии встать на ноги и не допустить ее преждевременного «схода с дистанции». Этой цели и служила западная политика «умиротворения», пиком которой и стал Судетский кризис. К моменту его возникновения нацисты имели уже большой опыт достижения поставленных задач в вопросах преодоления как военных, так и территориальных ограничений Версальского договора.

В рамках нашей темы нет смысла подробно останавливаться на всех «победах» Гитлера на дипломатическом фронте. Стоит лишь отметить, что этот опасный авантюрист каждый раз очень трепетал за успех очередного рискового предприятия и боялся получить по рукам от своих противников. За его внешней уверенностью скрывался животный страх. Красноречивым примером служил захват Рейнской демилитаризованной зоны в марте 1936 года.

Это был первый серьезный вызов европейскому миру со времен прошедшей войны и вместе с тем глубокий зондаж, если не сказать «разведка боем», позиции западных держав, прежде всего Франции. О том, что творилось в тот момент в душе нацистского фюрера, ринувшегося, как считали многие его приближенные, в чреватую крахом авантюру, можно судить по воспоминаниям одного из близких к нему людей - Альберта Шпеера. «Нервничая, Гитлер ждал первой реакции. В специальном поезде, в котором мы ехали в тот день (7 марта) в Мюнхен, царила от вагона к вагону напряженная атмосфера, исходившая из купе, занятых фюрером. На одной из станций в вагон было передано сообщение. Гитлер вздохнул с облегчением: «Наконец-то! Король Англии не вмешается. Он верен своему обещанию. Это означает, что все может сойти благополучно». «Тем не менее, - продолжает Шпеер, - он был чрезвычайно взволнован и даже позже, когда он вел войну почти против всего мира, всегда называл ремилитаризацию Рейнской зоны «самым своим отчаянным предприятием».

И далее Шпеер раскрывает, как блефовал Гитлер. «У нас не было армии, заслуживающей своего названия, в то время у нас не хватило бы боеспособности продержаться против поляков [немецкая армия насчитывала 100 тыс., а польская - 300 тыс. человек]. Если бы французы предприняли какие-либо действия, мы были бы легко разбиты, нашего сопротивления не хватило бы и на несколько дней. А о наших военно-воздушных силах тогда нельзя было говорить всерьез. Несколько гражданских «Юнкерсов-52», которым к тому же не хватало даже бомб»15.

Было бы чрезмерным упрощением, чем грешила советская историография, считать, что политикой главных «умиротворителей» руководил лишь один классовый инстинкт - стремление в нужный момент подтолкнуть Гитлера на Восток против Советского государства. На самом деле тесно переплетались многие факторы. Старые колониальные державы - Англия и Франция боялись требования Германии о возвращении ей колоний, потерянных по итогам войны, и поэтому были не прочь удовлетворить ее аппетиты в Европе. Американцам, как и немцам, вообще была близка тема «ревизии» Версальского договора, не оправдавшего их ожиданий, как, впрочем, и всего построенного на нем межвоенного мирового порядка с сохранением невыгодного им колониального компонента.

Это в следующем веке, выиграв холодную войну, американцы будут дорожить построенным на фундаменте их гегемонии мировым порядком, обвиняя Россию в «ревизионизме», а себя вместе с зависимыми от них европейцами изображать «охранителем статус кво». А в то смутное межвременье международная стабильность лишь на словах волновала Вашингтон. Тогда США выступали в роли ревизонистской «восходящей державы», как сегодня западные политологи нередко изображают Китай, стремились поживиться плодами «управляемого хаоса» в международных отношениях. Пресловутый изоляционизм был лишь оборотной стороной игры на мировых противoречиях с целью дестабилизации всей мировой системы.

Лучше Гитлер, чем Сталин

Известную роль в массовой психологии «умиротворения», особенно в восприятии его логики западным общественным мнением, играла запредельная цена победы стран Антанты в Великой войне, пока она была еще, как верили, первой и последней по своему масштабу и числу жертв. Западные политики умело играли на пацифизме, объясняя своим «миролюбием» потворствование агрессорам. Французы вколачивали огромные средства в «линию Мажино», надеясь с ее помощью оградить себя от новой агрессии из-за Рейна и не понимая, что в век мобильной войны время крепостей в духе инженерной мысли выдающегося военного инженера своего времени, маршала Франции, маркиза де Вобана навсегда ушло в прошлое. Во многом такая психология «осажденной крепости» порождала настроения обреченности, пораженчества и капитулянства, которые довели европейцев до потери национальной независимости. Боязнь новой крови привела к ее потокам в доселе невиданных масштабах.

Вот характерное свидетельство на этот счет одного из западных авторов. «Так же как и французы, - пишет он, - англичане были сильно ошеломлены ценой сухопутных сражений мировой войны. Три четверти миллиона англичан, или 9% всего мужского населения в возрасте до 45 лет, погибли, и полтора миллиона были ранены или отравлены газами. Английские лидеры всячески стремились избежать повторения такого побоища на континенте»16. Причем англичане, словно это было в ХIХ веке, а не в век авиации и, как потом оказалось, ракет, считали, что они вновь, как в эпоху наполеоновских войн, отсидятся за Ла Маншем, и поэтому активно подталкивали к «умиротворению» Германии более географически уязвимых и морально надломленных войной французов.

Как это ни покажется кому-то парадоксальным, но стратегия Гитлера, несмотря на всю его антикоммунистическую риторику, была куда меньше отягощена классовыми мотивами, чем действия западных демократий, и следовала скорее законам геополитики. Главным в этой стратегии было учесть печальный опыт недавней войны и не допустить заведомо проигрышной для Германии войны на два фронта. Прежде чем начать войну против России - главного препятствия на пути Третьего рейха к покорению Европы, надлежало обезопасить тылы, то есть разбить Францию и так или иначе нейтрализовать Англию. В отношении Соединенных Штатов Гитлер до последнего момента верил, что «великая еврейская плутократия» не станет вмешиваться в европейские дела и будет сохранять заявленный нейтралитет.

Именно в таком духе обсуждались вопросы военной стратегии на совещании Гитлера с высшими военными чинами рейха 5 ноября 1937 года. «Германская политика, - указывал он, - должна иметь в виду двух заклятых врагов - Англию и Францию, для которых мощный германский колосс в самом центре Европы является бельмом на глазу…» Перед немецким генералитетом была поставлена задача разгрома Чехии и одновременно Австрии, чтобы снять угрозу с флангов при возможном наступлении на Запад. При этом уже тогда расчет строился на том, что «Англия, а также предположительно и Франция втихомолку уже списали со счетов Чехию и согласились с тем, что когда-нибудь этот вопрос будет решен Германией»17. Роль Франции ставилась под сомнение в связи с подписанным ею в 1935 году договором о взаимопомощи с Чехословакией, который наряду с заключенным в том же году советско-чехословацким пактом о взаимопомощи вполне мог стать надежной гарантией суверенитета Чехословакии, разумеется при условии их точного и своевременного выполнения.

Малоизученная сторона дела - реакция приглашенных участников совещания, воспитанных в прусских военных традициях Бисмарка и Мольтке-старшего («политика есть искусство возможного», а война, как известно, «продолжение политики иными средствами»). Эта реакция со стороны большинства собравшихся была настороженной если не сказать скрыто-враждебной. Сказанное фюрером - нижним чином и дилетантом в вопросах военной стратегии - многим показалось верхом опасного авантюризма. Слишком мало прошло времени после позора Компьена и Версаля, еще свежа была горечь поражения и живо поколение проигравших, а Германия была слишком слаба и неподготовлена, чтобы всерьез думать о реванше. В результате в верхушке старого прусского офицерства, не принявшего догмы нацизма и испытывавшего откровенное презрение к личности нового вождя нации, начал зреть серьезный заговор.

Во главе его стояло все высшее руководство вермахта - генералы «старой школы» Бломберг, Фрич, Бек, Гальдер, бывший министр и мэр Лейпцига Герделер, статс-секретарь МИД Вайцзеккер и другие. Военный переворот был приурочен к вторжению немецких войск в Чехословакию. Его организаторам и в голову не приходило, что захват чужого государства может быть бескровным. Заговорщики связывали основные надежды на успех заговора с поддержкой извне, прежде всего из Лондона.

С этой целью в английскую столицу в августе 1938 года по поручению заговорщиков был направлен крупный прусский землевладелец, до 5 февраля того же года командир армейского корпуса в Бреслау Эвальд фон Клейст, где он был принят вторым человеком Форин-офис Р.Ванситартом и в то время еще оппозиционным У.Черчиллем. Большой любитель закулисных интриг, будущий британский премьер с энтузиазмом встретил немецкого эмиссара и, как мог, постарался воодушевить заговорщиков. Ему уже грезилось свержение Гитлера и его клики в результате военного переворота и восстановление монархии в Германии. Напротив, Ванситарт, полностью разделяя линию Н.Чемберлена на «умиротворение» Гитлера, хранил настороженное молчание.

Заговорщики весьма некстати своими действиями вносили элемент неопределенности и могли поломать отлаженную стратегию Великобритании. Не скрывая своего раздражения создавшейся ситуацией, премьер-министр 17 августа 1938 года сообщал свое мнение лорду Галифаксу, который незадолго до этого сменил колеблющегося А.Идена на посту министра иностранных дел: «Фон Клейст настроен воинственно против Гитлера и крайне жаждет возбудить своих друзей в Германии предпринять попытку свергнуть его. Он напоминает мне якобинцев при французском дворе во времена короля Уильяма, и я думаю, что мы должны пренебречь многим из того, что он говорит»18. Еще бы, не хватало того, чтобы ради сомнительной затеи оппозиционеров поставить под сомнение успех дела поддержки нацистов. В итоге Клейст, говоря по-русски «не солоно хлебавши», вернулся в Германию, чтобы сообщить своим товарищам обескураживающее мнение английского правительства. Дипломатический триумф Гитлера, достигнутый без единого выстрела, окончательно выбил почву из-под ног оппозиционеров и укрепил его положение среди высшего армейского офицерства.

Дух обреченности перед мощью Германии постепенно овладевал старой Европой. Сказывался исторический страх европейцев перед «тевтонами» - зачинщиками многих войн. «Мир любой ценой!», «Лучше Гитлер, чем революция», «Лучше Гитлер, чем Сталин» - пугала пресса обывателей. Эти упаднические настроения сумел почувствовать Дж.Дэвис, предпринявший по поручению Рузвельта летом 1937 года поездку по 14 европейским странам. Белый дом, начиная чувствовать некоторую тревогу в связи с закулисной активностью англичан, хотел быть в курсе развития событий в Европе. Напомним читателю, что до «особых отношений» англосаксов было еще далеко и Лондон уверенно играл самостоятельную роль, свысока поглядывая на неуклюжих американцев на противоположной стороне Атлантики.

В июле личная яхта Дэвиса «Морское облако», которую советские власти в качестве особого расположения к американскому послу разрешили держать в Ленинградском порту, в сопровождении кораблей Балтийской эскадры вышла в открытое море. За время своего месячного путешествия Дэвис подготовил и отправил в Вашингтон 12 больших докладов о состоянии европейских дел, в которых высказывал мысль о вероятности начала войны в 1938 или 1939 годах. Данциг он называл «пороховой бочкой» и отмечал, что «ситуация здесь искусственно нестабильная и, вероятно, может в конечном счете разразиться бедой». После посещения Вены и Будапешта Дэвис сообщал: «Австрийское государство в отчаянном положении как внутри, так и извне… Существует реальная возможность того, что Германия может поглотить Австрию без серьезных трудностей практически в любое время, когда пожелает». В письме Элеоноре Рузвельт, супруге президента, он заключает: «Европейская ситуация полна трагизма… Сегодняшнее мышление в Европе столь близоруко и путано, что почти теряешь надежду»19.

Дело шло к новой европейской войне, а многие политические деятели отказывались в это верить и надеялись, что «все так или иначе образуется». К их числу относился Президент Чехословакии Эдвард Бенеш - один из главных героев нашего повествования. Личность, безусловно, противоречивая, но, можно сказать, в чем-то и последовательная, когда речь шла о принятии ответственных решений. Дэвис встретился с ним во время своего посещения Праги. У американцев было особое отношение к буржуазной Чехословакии - «витрине западной демократии», созданной на обломках империи Габсбургов, как считалось, при активном содействии Президента США Вудро Вильсона - горячего сторонника фрагментации европейских империй и борца за «самоопределение малых народов». Казалось бы, что уж здесь американцы должны были бросить на чашу весов весь свой вес и влияние, чтобы взять под защиту свое детище. Но Чехословакию ожидала другая участь.

Во время беседы с Дэвисом Бенеш вел себя самоуверенно, уповал на силу Антанты, утверждал, что Румыния «не подведет», но все же до конца не мог скрыть своей тревоги, когда разговор коснулся вопроса о помощи со стороны Франции. Вот как завершилась эта беседа: «Когда я уже уходил, - записал Дэвис, - он проводил меня до двери, но внезапно повернулся и сказал: «Вы задали мне вопрос, который я хотел бы задать вам… Вы поинтересовались моим мнением на тот предмет, придет ли Франция к нам на помощь, если нападет Гитлер. Вы, похоже, удивились, когда я ответил, что не имею и тени сомнения в том, что они выполнят свои договорные обязательства. Почему вы спросили об этом?

- Г-н президент, - ответил я, - только лишь потому, что я задавал этот вопрос везде во время моей поездки по Европе.

- И не скажете ли вы мне, каков же был ответ?

- Охотно. Он был однозначным за одним исключением. Иное мнение высказал один американец в Париже. Тот сказал «нет».

- Он (Бенеш) ничего не ответил. Вероятно, это потрясло его. Я бы предпочел быть в состоянии пробудить его надежды, но он сам хотел, чтобы я сказал ему правду»20, - закончил Дэвис.

Загадочным «американцем в Париже», скорее всего, был Бернард Барух, крупный американский финансист и азартный игрок на Уолл-стрит, доверенное лицо Президента Рузвельта, как, впрочем, советник и еще пяти президентов в течение своей долгой жизни. Дэвис встретился с ним в шикарном парижском отеле «Риц» во время своего турне по европейским столицам. Еврей Барух наотрез отказался принять приглашение своего старого друга Дэвиса отобедать на открывшейся в Париже Всемирной выставке, когда выяснилось, что заказать места можно было только в ресторане в немецком павильоне. «Его чувства, - записал в дневнике Дэвис, - были слишком обострены из-за преследований Гитлером его соплеменников. Нам не хватало его, но мы с уважением отнеслись к его решению».

Большое отражалось в малом в то драматическое время, если добавить еще одну живописную деталь к нашему повествованию. Французские власти, видимо, неслучайно отвели площадки под строительство советского и германского павильонов напротив друг друга, желая этим подчеркнуть непримиримость идеологической борьбы и антагонизм двух смертельных врагов - нацизма и коммунизма. Французы заранее любезно ознакомили любимого архитектора Гитлера Шпеера - исполнителя гигантских маниакальных проектов фюрера, призванных увековечить «тысячелетний рейх», с макетом советского павильона. У его входа предполагалось установить известную десятиметровую скульптуру В.И.Мухиной «Рабочий и колхозница». Общая высота композиции вместе с постаментом составляла более 30 метров и, по замыслу создателей, должна была символизировать победное шествие людей труда по планете.

Когда Шпеер узнал об этом, в его голове немедленно созрел ответный замысел, за что он был потом удостоен в Берлине почетной золотой медали. По его проекту у входа в немецкий павильон была установлена огромная серая цементная кубическая глыба, увенчанная германским орлом со свастикой в когтистых лапах. Эта символика как бы подкрепляла близкую «умиротворителям» мысль о незыблемости прочного заслона в лице нацистской Германии на пути «натиска большевизма» и неотвратимости конфликта между двумя тоталитарными государствами.

План «Грюн»

Наступил 1938 год - критический для будущего Европы и всего мира. Агрессия выходила на стратегический простор. Предлогом для Гитлера явилась забота о немецком населении в Австрии и Чехословакии, а определенным сигналом к действию послужило назначение на пост главы Форин-офис хорошо известного им по визитам в Германию и близкого к Чемберлену лорда Галифакса вместо ушедшего А.Идена, расходившегося с премьером по тактическим вопросам. Как отметил в своем дневнике один из ответственных чиновников Госдепартамента, решение Чемберлена «переброситься мячом с Гитлером и Муссолини достигло конкретной стадии и не являлось более простой абстракцией»21.

12 февраля 1938 года австрийский канцлер К.Шушниг, словно какой-то вассал, был вызван в альпийскую резиденцию Гитлера в Берхтесгадене и подвергнут там тактике «устрашения». Когда австриец в начале беседы по-светски заикнулся о чудесном зимнем пейзаже, открывавшемся из окна, Гитлер грубо оборвал его: «Мы собрались здесь не для того, чтобы говорить о красотах природы или погоде». Говорить он собирался об «аншлюсе» Австрии как «о втором немецком государстве» и ее включении в состав Третьего рейха. Иначе, трубила нацистская пропаганда, австрийцам угрожал «большевизм».

В Лондоне и Париже расценили случившееся как «семейное дело» немцев и предпочли держаться в стороне. Дж.Дэвис записал в дневнике: «Теперь нацисты заявляют, что Шушниг является большевиком. Это слишком трагично, чтобы казаться смешным. В смелости им не откажешь по части большой лжи»22. В ночь на 12 марта 1938 года немецкие войска вступили в Австрию, оставив по пути, по свидетельству генерала Йодля, из-за плохого технического состояния 70% всего своего механизированного парка. «Несокрушимая» боевая мощь Германии на том этапе была сплошным блефом, к созданию которого приложило руку не только ведомство Геббельса, но и одураченные им люди на Западе, вроде известного авиатора, кумира американцев полковника Чарльза Линдберга, уверовавшего после посещений Германии, что вермахту в Европе «не было равных»23.

Жертвой агрессии стало первое суверенное европейское государство с населением в 7 млн. человек. Сегодня в Австрии популярна точка зрения, которую мне приходилось выслушивать от австрийцев в Совете Европы, согласно которой судьбу их страны решила не столько внешняя агрессия, сколько корыстный выбор национальной элиты, отдавшей себя в руки более сильного, чтобы гарантировать свои привилегии. Как бы то ни было, но это привело к изменению всей военно-политической конфигурации. Отныне немецкий рейх с трех сторон нависал над территорией Чехословакии. Гитлер считал, что «ковать железо надо было пока горячо». 21 апреля 1938 года он вызвал к себе начальника Генерального штаба генерала Кейтеля, чтобы обсудить с ним план «Грюн» - операцию по захвату Чехословакии.

Ответная международная реакция большого беспокойства в Берлине не вызывала. И действительно, выступая в Палате общин, Чемберлен заявил, что случившееся нельзя было предотвратить, если не говорить о применении силы. Французы в этот момент переживали очередной правительственный кризис и были всецело поглощены своими внутренними делами.

Ну а Вашингтон? Еще 2 марта полпред А.А.Трояновский сообщал из американской столицы, что «судьба Австрии не вызывает здесь большого беспокойства»24. А куратор европейского направления в Госдепартаменте Дж.П.Моффе, получив сообщение об «аншлюсе», меланхолично записал в своем дневнике, что «Гитлер сделал еще один шаг к полному господству над Европой». Госсекретарь Хэлл дружелюбно принял германского посла Дикхофа и был вполне удовлетворен его разъяснением, что «аншлюс» означал «конец аномалии» и «являлся вкладом в упрочение европейского мира».

И лишь Москва в правительственном заявлении от 17 марта 1938 года решительно осудила совершенное насилие в центре Европы и выразила готовность приступить к обсуждению практических мер вместе с другими государствами в целях предотвращения дальнейшей агрессии. Как и следовало ожидать, советское предложение не получило отклика и лишь усилило подозрения в отношении истинных намерений русских. Можно сказать, что международное доверие тогда было на нуле и это объективно работало в пользу Гитлера. Каждая сторона подозревала другую в коварных замыслах, и это непосредственно влияло на формирование внешней политики. Принципиальное значение приобретал вопрос, чего добивался в то непростое время Советский Союз и какую цель ставила сталинская дипломатия в связи с кризисом вокруг Чехословакии.

Не вызывает сомнения, что политика Кремля до и после расчленения Чехословакии была в корне различной. Если в Москве не испытывали иллюзий в отношении двуличия Чемберлена, то определенные надежды сохранялись в отношении позиции Франции, все-таки связанной с чехами пактом о взаимопомощи и заключившей в 1935 году договор о взаимопомощи с СССР. При этом, возможно, недооценивалось то, что во французской политике закончилась «эра Барту» и наступила «эра Даладье, Лаваля и Бонне» - будущих коллаборационистов.

После большевистской революции 1917 года в России классовый момент был решающим в европейской политике. Именно на этих весах взвешивались все «за» и «против», когда элиты, власть имущие определяли вектор национальных интересов. Между тем в Москве, определяя свою тактику в отношении угрозы, нависшей над Чехословакией, рассчитывали на то, что национальный интерес, понимаемый как защита отечества вопреки старым марксистским догмам, окажется решающим и создаст условия для отпора агрессору.

Вместе с тем ситуация оставалась исключительно щекотливой и требовала от Кремля большой осторожности и осмотрительности, чтобы не дать повода для обвинений во вмешательстве в чужие дела и «экспорте революции». Неслучайно в современном дискурсе с подачи в основном «младоевропейцев» упор уже давно перенесен с темы освобождения Европы от фашизма Красной армией на тему ее «оккупации».

В этой связи основной причиной отказа правительства Бенеша обратиться к Москве за военной помощью называется боязнь «советизации» Чехословакии за десять лет до 1948 года. В статье под характерным названием «А если бы в 1938 году СССР нам помог?», увидевшей свет в конце прошлого года, ее автор Ян Яндоурек (Jan Jandourek) утверждает: «Так или иначе победа, хотя ее трудно себе представить, привела бы к распространению советского влияния в нашей стране на десять лет раньше, чем это случилось на самом деле»25. Словом, имеем еще одно утверждение об «обреченности» Чехословакии и повторение старого лозунга «умиротворителей» - «Лучше Гитлер, чем Сталин!».

Известные документы советской внешней политики не дают оснований считать, что в то судьбоносное время СССР видел своим приоритетом не борьбу с гитлеровской агрессией, а распространение коммунизма в соседних странах. Идея «мировой революции» была уже давно мертва, и Сталин скорее руководствовался традиционно державными и геополитическими интересами, нежели классовыми. Весьма сомнительно, чтобы в той конкретной исторической ситуации, окажись Красная армия на территории Чехословакии, как, впрочем, и предполагал советско-чехословацкий договор, она стала бы менять существовавший социальный строй под предлогом борьбы с агрессором. Однако это уже область гипотетических фантазий или модной сейчас альтернативной истории, а не строгого научного анализа. Ясно одно, что для спасения Чехословакии в условиях надвигающейся гитлеровской агрессии требовались, во-первых, твердое решение ее правящей верхушки об отпоре агрессору и, во-вторых, обращение за внешней помощью. Причем наиболее важным было именно первое. Как известно, ни того ни другого не последовало и судьба страны была предрешена.

Но продолжим по порядку. В период с мая по сентябрь 1938 года Европа жила Судетским кризисом, который развивался по нарастающей. Все всё понимали, но 16 марта нарком иностранных дел М.М.Литвинов заявил встретившимся с ним американским журналистам, что СССР в случае нападения на ЧСР «выполнит свои союзнические обязательства». Когда дотошные американцы, хорошо зная об отсутствии общей границы с Чехословакией, стали допытываться у него, как «СССР может оказать помощь», Литвинов ответил, что «уж какой-нибудь коридор найдется»26.

Внешняя уверенность наркома, политическая судьба которого находилась в руках Сталина и во многом зависела от успеха политики коллективной безопасности, не могла полностью скрыть двусмысленность положения Советского Союза. Вопрос о вводе советских войск в Чехословакию был делом далеко не техническим, как его порой представляли, речь шла о суверенитете соседних государств. «Коридором» могла служить лишь территория Польши или Румынии, правящие верхушки которых, особенно Польши, были настроены крайне антисоветски и к этому времени уже перестроились с ориентации на Малую Антанту во главе с ненадежной Францией на уверенную в себя Германию.

Вполне вероятно, что твердость и дипломатическая последовательность, проявленные в это время советской дипломатией, имели цель подтолкнуть колеблющуюся Прагу к сопротивлению, вселить в чехов мужество и избавить их от чувства одиночества и обреченности. Вполне вероятно, что если бы чехи дали отпор Гитлеру, то всем стало бы ясно, кто агрессор и кто его жертва, и в дело вступили бы механизмы коллективной защиты, включая Лигу Наций, заявило бы о себе и пацифистски настроенное общественное мнение и т. д. В этой ситуации СССР было бы намного легче прийти на помощь Праге, не боясь столкнуться с объединенным фронтом западных держав. Именно поэтому Гитлер блефовал, делая главную ставку на дипломатические, а не на военные усилия по захвату Чехословакии.

Русские уверены в себе

Интересно посмотреть, как виделась ситуация «с американского угла», когда события подошли к кульминации. 1 марта Дэвис сообщал в Госдепартамент, анализируя советские мотивы: «Что касается положения в Европе, то оно выглядит как мир, навязанный фашизмом. Литвинов говорит, что Франция будет следовать за Англией и что Чемберлен сделает все, чтобы умилостивить Гитлера». Дэвис хорошо понимал, что для СССР - великой евроазиатской державы дело не сводилось к одной только Европе, росла угроза его безопасности и на Дальнем Востоке.

В середине марта он делится своими мыслями с супругой влиятельного сенатора Тайдингса: «Как и вся Европа, Россия остро и обоснованно живет предчувствием войны. Они боятся нападения как с Востока, так и с Запада. Огромные поставки военных материалов и проч. направляются Красной армией на Восток из-за боязни японского удара. Они боятся, что у них нет друзей и что они должны полагаться только на себя… Весна и лето этого года для Европы - критическое и ответственное время»27.

Судя по дипломатическому наследию Дэвиса, он стремился подняться над идеологическими или, говоря сегодняшним языком, «ценностными» разногласиями и обращался к здравому смыслу и чувству самосохранения на Западе. 26 марта 1938 года он пишет заместителю госсекретаря Самнеру Уэллесу - человеку Рузвельта в Госдепартаменте, который был на связи с фашистскими главарями («миссия Уэллеса»), что, мол, он готов согласиться с антикоммунистическими страхами англичан и французов и понимает истоки их враждебности к стране Советов. «Но с точки зрения борьбы за выживание демократии, которая идет в мире сегодня, ввиду того факта, что Англии и Франции непосредственно угрожает полное господство фашизма в Европе, довольно трудно понять, почему имеющиеся в наличии здесь силы не следует поддержать и использовать по меньшей мере в той степени, в какой это отвечает поддержанию международной морали и справедливости в мировых делах». И хорошо зная о подозрениях своего адресата в отношении Советского Союза, он заключал на прагматической ноте: «По моему мнению, они представляют в настоящее время меньшую реальную угрозу, чем фашистские государства»28.

Некоторый свет на борьбу мнений на Западе по вопросам угрозы фашизма проливают беседы Дэвиса с английским послом в Москве лордом Чилстоном. Посланец Сент-Джеймского двора в отличие от своего американского коллеги не пользовался расположением советского руководства. Когда однажды он заикнулся о желательности получения аудиенции в Кремле по делам Комитета по невмешательству в испанские дела, то в НКИД ему было сухо отвечено, что «И.В.Сталин дипломатической деятельностью не занимается»29.

30 марта 1938 года Дэвис записывает в дневнике, что он имел «долгую беседу» с Чилстоном на предмет выяснения того, что произойдет, потерпи Чемберлен неудачу в попытках стабилизировать европейскую ситуацию путем создания нового «баланса сил», как уклончиво выразился он. «Англия потерпит перворазрядное крупное поражение, если Советы будут отчуждены тем, что выглядело бы как английская враждебность, и либо останутся нейтральными, чтобы сохранить мир для своей страны, либо, возможно, будут вынуждены принять Гитлера в качестве союзника».

Отметим, что возможность такой «эвентуальности» в порядке догадки была высказана американским дипломатом, вполне вероятно, еще задолго до того, как над этим задумались в Москве как о запасном варианте. Англичанин не стал с этим спорить и, хорошо зная об установке Вашингтона своим дипломатам «не высовываться», предложил коллеге вместе с ним отправиться в Лондон и хорошенько обсудить это. Дэвису оставалось лишь бессильно воскликнуть: «Если бы я мог!»

3 апреля 1938 года состоялась новая беседа с Чилстоном «с глазу на глаз», на этот раз по инициативе англичанина. Посол, видимо, имел поручение из Лондона поинтересоваться мнением американцев в отношении позиции Чемберлена по вопросу будущего Чехословакии. Стала бы неизбежной рано или поздно война между Германией и Англией, если бы англичане продолжали придерживаться занятой позиции? (Проще говоря, спасла бы Англию политика «умиротворения» от войны с Германией.) Дэвис ответил утвердительно, пояснив, что Гитлера так просто не остановишь. В свою очередь, Дэвис поинтересовался, способны ли Англия и Франция вместе нанести поражение Гитлеру без русской помощи. Чилстон счел такой ход (или такое развитие) событий маловероятным и заявил, что это в конечном счете означало бы их поражение от объединенной мощи «оси» Берлин - Рим - Токио.

И здесь Дэвис, все-таки скорее бизнесмен, чем карьерный дипломат, что называется, дал волю своим чувствам. «Я спросил, - записал он, - какой же «чертик» влиял на Чемберлена, препятствуя установлению противостоящей «оси» Англия - Франция плюс Россия. Я могу понять их враждебность к коммунизму. Мы все так настроены. Но нам угрожает господство над миром фашистских держав. Россия, в конце концов, та держава, которая может предотвратить прорыв Гитлера на Украину и помочь английскому флоту задушить Гитлера голодом. В ином случае Гитлер получит житницу мирового значения здесь, на Украине, и прямой выход к Ближнему Востоку и Азии». Ну а что же Чилстон? Тот вновь повторил свою уловку, предложив отправиться вдвоем в Лондон, подозревая, видимо, «коварных американцев», как и Чемберлен, в желании «столкнуть Альбион с Третьим рейхом к своей выгоде»30.

На следующий день, 4 апреля 1938 года, Дэвис «по горячим следам» подытожил свои мысли в письме к старому другу, секретарю Рузвельта Марвину Макинтайру, с просьбой показать письмо президенту. Послание любопытно своей логикой и глубиной анализа. Судя по его выводам, Дэвис на том этапе уже исключал возможность сохранения мира. «Фашистские державы, - писал он, - пытаются изолировать Советы от западных держав, используя жупел коммунизма, фашист Гитлер - как закопченный котелок, который называет чайник черным. Ясно, что мировой комбинации - «оси» Берлин - Рим - Токио - может противостоять только «ось» Лондон - Париж - Москва [себя американцы при любом раскладе не видели в числе активных участников мировых событий].

Для Англии наступит «печальный день», если она окажется зависимой от милости Германии и Италии в отношении доступа к Индии через Средиземное море. Отчуждение России от Англии и Франции может быть столь же серьезным для демократических государств Европы, как и для Советского Союза. Русские здесь уверены в себе. Они верят, что сумеют защитить себя. Они становятся все более антигитлеровски настроенными и открыто враждебными даже ценой риска для дипломатических отношений… В Европе много желаемого принимается за действительное в отношении политической неустойчивости этого режима и его индустриального развала. Все это пустое… Этот режим надолго у власти. Страна столь богата, что, несмотря на потери и неэффективность бюрократической системы управления, она все равно накапливает богатство и будет, я думаю, продолжать делать так, пока эта группа находится в Кремле»31.

Ходом своего анализа Дэвис явно опережал время и до конца, видимо, не понимал все нюансы «большой стратегии» своего «босса», как нередко в письмах он называл Рузвельта. А президент находился под сильным влиянием политики «умиротворения» Германии и исходил из желательности и неизбежности в последующем советско-германского и советско-японского столкновений для американских интересов. По-английски это называется «убить двух птиц одним камнем», а по-русски - «двух зайцев одним выстрелом». Разница, как видим, чисто стилистическая, а смысл один и тот же. Предостережения посла были верными, но не ко времени. Запад должен был пройти свою часть кровавого пути, сменить правящую элиту на национально ориентированную (У.Черчилль, де Голль), прежде чем здравый смысл восторжествовал в политике и привел к антигитлеровской коалиции с СССР. А пока послу оставалось лишь беспомощно разводить руками и уповать на божий промысел.

Вероятно, поэтому свое послание в Белый дом он и завершил на пессимистической ноте: «Судя по тому, как развиваются события в этом сумасшедшем мире, я боюсь, что в какой-то момент демократии, возможно, будут чертовски рады воспользоваться мощью, которую сможет предоставить это правительство [советское] в случае, если вооруженные фашисты «свихнутся». И, поверь мне, из того, что я видел здесь, если эти фашистские диктаторы будут по-прежнему сходить с ума, жизнь не будет стоить того, чтобы жить, когда придется жить на условиях, которые они продиктуют»32.

Майский кризис

Для захвата Чехословакии Берлин принял на вооружение тактику «пятой колонны», сводившейся к искусственному нагнетанию вопроса о судьбе «судетских немцев». Ничем не примечательный на вид, но отличавшийся салонной обходительностью, бывший преподаватель гимнастики Конрад Генлейн, вставший во главе Судето-немецкой партии, получал прямые указания из Берлина, подкрепленные денежными субсидиями (15 тыс. марок в месяц). Главная его задача заключалась в том, чтобы постоянно выдвигать непомерные требования и тем самым делать их неприемлемыми для правительства Бенеша. «Мы всегда должны требовать так много, чтобы нас никогда нельзя было удовлетворить», - говорил своим сторонникам Генлейн.

Проще говоря, нацистам нужен был предлог для вторжения в Чехословакию. Созданный ими «национальный вопрос», тем не менее был воспринят в Лондоне и Париже как «веское основание» для вмешательства в дела Чехословакии и удовлетворения требований Гитлера. 20 мая 1938 года план «Грюн» был скорректирован в сторону более тесной координации военных усилий с дипломатическим и политическим давлением на чехов в расчете на благоприятную реакцию их союзников - англичан и французов. Гитлер все еще колебался между «мирным» и военным решением вопроса. Серьезные сомнения у него вызывала лишь позиция Советского Союза, воодушевлявшая брошенных всеми чехов. Эту неустойчивую международную ситуацию, когда еще можно было спасти положение, отразил «майский кризис» вокруг Чехословакии, поломавший планы Гитлера.

Вопрос об оказании действенной помощи Чехословакии рассматривался в советских руководящих кругах в качестве важнейшей военно-политической задачи. Было принято решение на самом высоком политическом уровне, о котором был немедленно поставлен в известность чехословацкий посланник З.Фирлингер. 23 апреля он сообщал в Прагу: «В Кремле состоялось совещание, на котором присутствовали Сталин, Молотов, Ворошилов, Литвинов и Каганович. После доклада Александровского [советский полпред в Праге] о политическом положении в Чехословакии было решено: СССР, если его об этом попросят, готов с Францией и Чехословакией предпринять все меры по обеспечению безопасности Чехословакии. Для этого он располагает всеми необходимыми средствами. Состояние армии и авиации позволяет это сделать»33.

Итак, принципиальное значение имела оговорка «если его об этом попросят», вместившая в себя все непростые особенности внутренней и международной обстановки, сложившейся к этому времени вокруг Чехословакии. Без соблюдения указанного условия не мог вступить в силу «механизм союза» и действия СССР могли быть расценены как акт агрессии и вмешательства в чужие дела. Причем с самого начала кризиса помощь Франции имела второстепенное значение и не рассматривалась как обязательное условие оказания помощи. Об этом недвусмысленно заявил через несколько дней после принятия судьбоносного для чехов решения член Политбюро, Председатель Президиума Верховного Совета СССР М.И.Калинин. Напомнив о том, что Советский Союз обязан оказать помощь Чехословакии в том случае, если ей помогает Франция, и наоборот, он отметил: «Разумеется, пакт не запрещает каждой из сторон прийти на помощь, не дожидаясь Франции»34.

Это был совершенно ясный призыв к национальной элите Чехословакии проявить волю к сопротивлению, который в тот момент был услышан Прагой. Тем более что он был подкреплен во многом демонстративными действиями со стороны Москвы. В те дни укреплялись и переводились на особое положение западные приграничные округа, войска получали дополнительные партии вооружения, прежде всего самолеты и танки, поддерживались тесные контакты с представителями чехословацкой военной промышленности и представителями вооруженных сил. В Москве немедленно откликались на все просьбы Праги о поставках вооружения, главным образом самолетов. Шла напряженная «война нервов», в которой чехи в дни майского кризиса одержали полную победу.

Им было что противопоставить агрессору. Армия была готова сражаться, ее отличал высокий боевой дух, она была одной из самых подготовленных и хорошо вооруженных в Европе. На армию работали крупнейшие в Европе заводы «Шкода». Население охватил небывалый патриотический подъем. Английский военный атташе в Москве полковник Файрбрейс 30 мая 1938 года сообщал в Лондон, что даже без поддержки извне чехословацкая армия могла бы продержаться в течение трех месяцев. По мнению многих военных специалистов, отмечает американский историк У.Муррей, «вермахт во всех отношениях не был готов к большой войне в 1938 году»35.

В ответ на угрозы из Берлина в Праге 20 мая 1938 года была объявлена частичная мобилизация, войска выдвигались к границе, чехи демонстрировали решимость воевать. Берлин был явно не готов к такому развитию событий и был вынужден временно отступить. Удалившийся в свое альпийское убежище диктатор чувствовал себя глубоко уязвленным и униженным «несговорчивыми чехами». Нескрываемое раздражение «неуступчивостью» Праги, отказавшейся совершить национальное самоубийство во имя «сохранения мира в Европе», испытывали в западных столицах, особенно в Лондоне. Под угрозой оказалась личная репутация самого премьер-министра. В правительственной резиденции замка в Градчанах в Праге теперь могли судить, кто являлся союзником Чехословакии, а кто подталкивал ее на путь национальной катастрофы.

Вот как оценивал ситуацию со слов министра иностранных дел ЧСР К.Крофты в своей телеграмме в Москву полпред С.Александровский после того, как кризис пошел на спад: «Крофта несколько раз и в довольно теплых выражениях высказывал прямую благодарность за ту спокойную и твердую поддержку, которую он чувствовал за последнее критическое время со стороны СССР. Уверенность в том, что СССР совершенно серьезно и без всяких колебаний намеревается и готовится оказать помощь Чехословакии в случае действительной нужды, действует очень ободряюще и успокоительно на Чехословакию». Вместе с тем в ходе беседы советский полпред почувствовал нотки самоуспокоенности с чехословацкой стороны, расчеты на помощь англичан и французов, надежды на «умеренность» требований агрессора. В ответ на это с советской стороны было сказано: «Гитлер обжегся на своем намерении взять Чехословакию лобовым ударом… Если Чехословакия будет слабой или нерешительной, то Гитлер ее съест под любым предлогом, а то и без предлога. Если она будет сильной и решительной, то никакой предлог Гитлеру не поможет»36.

Волею истории Чехословакия оказалась в центре борьбы вокруг вопроса, быть или не быть новой европейской и мировой войне и оставаться ей или нет в числе независимых государств. В конечном счете все зависело от того, какой путь выберет национальная элита этой небольшой по размерам, но стратегически исключительно важной восточноевропейской страны. Еще Бисмарк говорил: «Кто владеет Богемией, тот держит ключ ко всей Центральной Европе».

Выбор национальной элиты к лету 1938 года сузился: или возглавить национальное сопротивление, призвать население к оружию, рискуя разбудить неконтролируемые силы, или, говоря языком ХХI века, отдать страну под «внешнее управление», одной из первых в Европе встать на путь коллаборационизма и смириться с потерей национальной независимости и иностранной оккупацией. Надо сказать, что это был тяжелейший выбор, который с той или иной степенью остроты и ущемления национальных интересов будет впоследствии вставать перед многими странами, не исключая и Россию после распада СССР. Лишь ответ на него был у всех разный.

Особый трагизм ситуации, с точки зрения интересов чешской и словацкой национальных элит, заключался в том, что они не отдавали себе отчета, что столкнулись с натиском совершенно нового вида европейского государства, каким стала Германия под властью нацистов, - государства криминального типа, которое отбросило законы «честной конкуренции» и занималось откровенным разбоем и грабежом частной собственности покоренных стран, подчиняя их экономики задачам военной машины вермахта и обогащению германских концернов, не говоря уже о прямой конфискации еврейского капитала по примеру самой Германии. В результате этого многих представителей национальной элиты в Праге и Братиславе, уверенных, что деньги можно делать «при любой власти», ждало сильное разочарование, а некоторых, не успевших удрать в Лондон, застенки гестапо и даже расстрел, как премьер-министра уже Богемии и Моравии Алоиса Элиаша.

Майский кризис 1938 года вызвал замешательство не только в лагере агрессора, но и в стане «умиротворителей». Учитывая, что атака «сходу» на непокорную республику не удалась и что она оказалась куда более крепким орешком, чем сдавшаяся без боя Австрия, было решено предпринять глубокий обходный маневр с целью добиться полной международной изоляции Чехословакии. Лето 1938 года прошло в интенсивном дипломатическом маневрировании европейских столиц. Тон задавал Лондон. Похоже, что для Чемберлена готовившийся сговор становился делом чуть ли не всей его жизни, венцом его политической карьеры. Было известно, что Гитлер установил срок вторжения в Чехословакию не позднее 1 октября, и это вносило особую нервозность в политическую обстановку.

Задача, как ее видели «умиротворители» с учетом недавних неудачных уроков, заключалась в том, чтобы «полюбовно», не прибегая к военной силе, выдать Гитлеру Судетскую область и при этом сделать все возможное, чтобы изолировать Прагу от своего единственного надежного союзника - СССР. Советская помощь могла вновь спутать все карты и, как боялись в Лондоне и Париже, вызвать европейскую войну в момент, когда ее больше всего хотели избежать, чтобы уберечь от поражения нацистский режим, а европейский мир - от новых социальных потрясений. Чтобы убедить чехов в «безрассудстве» дальнейшего сопротивления, Чемберлен в конце июля направил в Прагу «с посреднической миссией» престарелого лорда Ренсимена. Американский журналист Уильям Ширер, находившийся в то время в Берлине, записал в своем дневнике, что «вся миссия Ренсимена дурно попахивает… Из записей, сделанных в моем дневнике в первый и последующие дни визита Ренсимена в Чехословакию, явствует, что чехам миссия Ренсимена была предельно ясна - Чемберлен послал его, чтобы подготовить передачу Судетской области Германии»37.

Развязка

Трагическая развязка неудержимо приближалась, несмотря на все усилия советской дипломатии переломить ход событий. Требования Гитлера, чувствовавшего себя хозяином положения, становились день ото дня все воинственнее и непримиримее. Под давлением Запада ужесточилась политика Польши и Румынии в отношении транзита советских войск к границам Чехословакии. Если поляки с самого начала были категорично настроены против появления Красной армии на своей территории, ссылаясь на «марш конницы Буденного» и «чудо на Висле», то румыны одно время колебались и даже обсуждали пролет над своей территорией советских бомбардировщиков, правда на высоте не ниже 3 тыс. метров. Более того, участники «санитарного кордона» - поляки и хортистская Венгрия, поощряемые из Берлина, имели собственные планы в отношении части территории Чехословакии (Тешинской Силезии, части территории Словакии).

А как в тот момент виделась ситуация на другой стороне Атлантики, в Вашингтоне? Вот что записал в своем дневнике шеф европейского отдела Госдепартамента Дж.П.Моффе: «Пятница, 12 августа 1938 года… Утром зашел чешский посланник, чтобы выразить возросшее беспокойство по поводу ситуации в Европе. Кажется, все, что происходит, делает перспективы еще хуже. Последние сообщения из Германии о мобилизации автомобильного транспорта, почтовых автобусов и тому подобного в районе Баварии, переброска германских войск - все указывало на возрастание напряженности. Он чувствовал, что по многим признакам ситуация была хуже, чем во время кризиса 21 мая… Он дал понять, что если госсекретарь был намерен выступить с новым заявлением по типу того, которое было сделано 28 мая, то он надеялся, что это будет сделано достаточно быстро. Я осторожно ответил, что госсекретарь внимательно следит за развитием событий и пытается выявить их значение».

Ничего не скажешь, просто верх дипломатической эквилибристики. А дальше уж совсем цинично. «Президент [Рузвельт] вернулся и провел в это же утро заседание кабинета. Одним из его первых результатов была просьба к А.Берли [замгоссекретаря] подготовить две речи для президента ко вторнику, с которыми он собирался выступить в Канаде. Берли пригласил меня обсудить одну из них, которую он хотел посвятить европейским делам. С первого же захода мы не придумали ничего лучшего, как поумничать на тему о вечной неопределенности американской внешней политики, а именно о том, что нашим лучшим вкладом будет породить сомнения в умах Германии и Ко в отношении того, что при всех обстоятельствах мы останемся в стороне, и в то же время заронить сомнения в умах Англии и Ко на тот счет, что они смогут положиться на нас в оказании прямой помощи независимо от того, что произойдет»38. Иначе как подогреванием страстей это и не назовешь.

Между тем маятник «европейского замирения» словно застыл где-то посередине и малейшее движение могло склонить его в ту или другую сторону. В обстановке пугающей неопределенности, когда на карту был поставлен его личный престиж, Чемберлен решает идти ва-банк и принимает решение, ошеломившее Европу, отправиться в Германию на встречу с Гитлером. «Бог мой!» - только и вырвалось у нацистского диктатора, когда он прочел послание человека, правившего огромной Британской империей и в свои 69 лет решившегося впервые в жизни на риск семичасового воздушного перелета в самый конец Германии, в Берхтесгаден. Гитлер даже не счел нужным перенести ее куда-нибудь поближе, на берега Рейна, что сократило бы полет вдвое.

15 сентября 1938 года в середине дня «миротворец» прибыл в Мюнхен и оттуда специальным поездом был доставлен в альпийскую резиденцию «фюрера и канцлера». Случайно или нет, но Гитлер принимал англичанина в том же кабинете на втором этаже, где за семь месяцев до этого он обрушился на австрийца Шушнига. Наци №1 выглядел мрачным и негостеприимным и особенно не церемонился с гостем. Оставив без внимания призывы Чемберлена найти почву для англо-германского сближения, пока не будет решена «судетская проблема», он метал громы и молнии в адрес правительства Бенеша, обвиняя его в притеснении судетских немцев, и угрожал войной. Премьер-министр сразу же проявил сговорчивость и подчеркнул, что «Великобритания не заинтересована в судето-немецком вопросе», и пообещал сделать все для изоляции Чехословакии, прежде всего от России.

Лихорадочная дипломатическая активность человека с неизменным зонтиком объяснялась тем, что из Праги и Москвы поступали пугающие Запад сигналы о готовности СССР выполнить свои союзнические обязательства перед Чехословакией. Нажим на чехов со стороны англичан и французов особенно усилился после свидания Чемберлена с Гитлером. Поэтому 19 сентября Бенеш официально запросил Москву, выполнит ли СССР свои обязательства по советско-чехословацкому договору, при этом подчеркнув, что речь о помощи может идти только при условии оказания помощи французами. Вполне вероятно, что присутствие французских войск (хотя трудно сказать, как это мыслилось сделать практически) должно было застраховать деятелей в Праге от возможных классовых неожиданностей.

Тем не менее на запрос Праги из Москвы на следующий день, 20 сентября 1938 года, по дипломатическим каналам пришел утвердительный ответ, не оставлявший никаких сомнений в отношении позиции СССР. Кроме того, согласно директиве наркома обороны СССР от 21 сентября, в Киевском особом военном округе были организованы крупные военные учения. 23 сентября нарком обороны и Генштаб дали дополнительную директиву о приведении в боевую готовность части Белорусского особого и вновь созданного Калининского военных округов и о выдвижении к госгранице ряда их оперативных объединений. Всего в боевую готовность в ряде военных округов были приведены 30 стрелковых и десять кавалерийских дивизий, танковый корпус, семь танковых и мотострелковых бригад и другие воинские части39. Было ясно, что Москва не шутила и была готова дать отпор агрессору. Дело было за руководителями Чехословакии.

И в этот ответственный исторический момент, чувствуя, что почва уходит из-под ног, посланники Франции и Великобритании в Праге в беседе с Президентом Бенешем 21 сентября 1938 года предприняли совместный дипломатический демарш, заявив от имени своих правительств, что ЧСР, отвергая англо-французские предложения, берет на себя риск войны, и просили подумать о «способе, как принять англо-французские предложения, что является единственной возможностью предотвратить непосредственную агрессию Германии». В противном случае они грозили, что «снимают с себя ответственность за все, что произойдет». «Это ультиматум», - сказал Президент Бенеш. На что английский и французский посланники ответили: «Нет, это только советы». И «они требуют немедленного ответа, иначе Чемберлен не сможет поехать к Гитлеру и Гитлер, очевидно, выступит [вероятно, Гитлер предъявил им нечто вроде ультиматума]», - подчеркнул министр иностранных дел ЧСР К.Крофта, ведший запись этой беседы40.

Вечером в тот памятный сентябрьский день, который войдет в историю как день предательства и позора, после лихорадочных правительственных консультаций англо-французский ультиматум был «с горечью» принят Прагой. Участники того исторического заседания сами успокаивали себя, что лучше, мол, отдать часть, чем потерять все. Выступая в тот же день, 21 сентября 1938 года, в Лиге Наций, М.М.Литвинов от имени Советского правительства отмежевался от принятых решений и заявил, что капитуляция Чехословакии «рано или поздно будет иметь совершенно необозримые катастрофические последствия»41.

С согласием Бенеша в кармане воодушевленный Чемберлен утром 22 сентября отправился на новую встречу с Гитлером, на этот раз в небольшой рейнский городок Годесберг, где остановился в старинном отеле «Петерсхоф». Гитлер ожидал премьера на противоположном берегу Рейна в отеле, владелец которого, некий герр Дизен, был давним приятелем фюрера. Здесь и предстояло закрепить грязную сделку. Однако неожиданно Гитлер, почувствовав себя хозяином положения, взвинтил свои требования. Это касалось размеров требуемой территории и сроков ее передачи, а также удовлетворения польских и венгерских территориальных притязаний.

Теперь настал черед Чемберлена воскликнуть: «Но это ни больше ни меньше, как ультиматум. Или требованиям канцлера лучше подходит немецкое слово «диктат»?» - язвительно произнес он. На что Гитлер явно издевательски парировал: «Это совсем не диктат. Посмотрите, документ именуется «меморандум». В историю этот документ вошел как Годесбергский меморандум - свидетельство ненасытных аппетитов агрессора. Удрученный случившимся, Чемберлен не решился принять документ и счел более благоразумным забрать его с собой в Лондон. В конце концов, тактика «выкручивания рук» чехам имела свои пределы. В переговорах неожиданно возникла зловещая пауза, которая грозила сорвать почти уже готовую сделку.

И тогда среди замешательства «умиротворителей» родилась идея четырехсторонней конференции европейских держав в духе давно вынашиваемой ими идеи «пакта четырех». На этот раз инициатива исходила из Вашингтона, обеспокоенного возникшей паузой в решении «чешского вопроса». Предпочитавший до этого держаться в тени, Рузвельт рискнул выйти на авансцену европейской политики. В Белом доме и Госдепартаменте закипела работа по подготовке его обращения к европейцам «мирно» уладить свои споры. Как следует из дневника министра финансов США Г.Моргентау, это подразумевало полное удовлетворение требований Гитлера42.

26 сентября 1938 года, исключив из окончательного текста какое-либо упоминание о возможном посредничестве США, Рузвельт обратился к Праге, Берлину, Лондону и Парижу с настойчивым призывом продолжать переговоры, что в тех условиях могло означать только одно - скрытую поддержку требований Гитлера. Причем Москва не была включена в число адресатов «пастырского» послания. Это окончательно деморализовало деятелей в Праге.

На следующий день, видя, что ситуация остается без изменений, Рузвельт направил миротворческое послание Муссолини, которого втайне считал более порядочным деятелем, чем Гитлера, и в то же время повторил свой призыв лично к германскому канцлеру продолжать «неутомимые поиски мира». Память присутствовавших в Овальном кабинете сотрудников закрепила, как, не выпуская изо рта привычного мундштука с дымящейся сигаретой, возбужденно советуясь с приближенными и поблескивая стеклышками пенсне, Рузвельт на этот раз собственноручно набросал текст телеграммы Гитлеру с призывом созвать международную конференцию для мирного урегулирования конфликта. Местом встречи американцы хотели бы видеть нейтральную Гаагу, но окончательный выбор пал на баварский Мюнхен, как того захотел Гитлер43.

А дальше последовали те хорошо известные события, к которым мало что можно добавить. Утром 29 сентября Гитлер отправился в местечко Куфстейн на бывшей австро-германской границе для трогательной встречи Муссолини. На обратном пути в Мюнхен, раскрывая свои ближайшие планы, Гитлер говорил дуче: «Приближается время, когда нам придется воевать бок о бок против Франции и Англии»44. Холодно встреченные двумя диктаторами в «коричневом доме» на Кёнигсплатц, где после полудня начались переговоры, Чемберлен и Даладье и не подозревали, что из охотников они уже становились дичью. Переговоров в общепринятом смысле этого слова, собственно говоря, и не было. Предстояло лишь утвердить отдельные детали ранее выработанной сделки о расчленении Чехословакии и установить конкретные сроки ввода немецких войск в Судетскую область, начиная с 1 октября. Хотя на соглашении стояла дата «29 сентября», в действительности его подписание состоялось уже после полуночи.

А потом оставалось лишь сообщить о состоявшейся сделке двум чехам - посланнику в Берлине д-ру В.Мастны и чиновнику Министерства иностранных дел Х.Масарику, терпеливо, как и полагается побежденным, дожидавшимся приговора в соседней комнате. Гитлер высокомерно отказался принять участие в этой простой формальности, и вынесением вердикта «без права обжалования» пришлось заниматься Чемберлену и Даладье. Время было уже позднее, и премьер-министр, утомленный заботами дня, непрерывно зевал, не проявляя никаких признаков смущения. «Нам было объяснено довольно грубым образом, - сообщали в Прагу чешские представители, - и притом французом, что это приговор без права апелляции и без возможности внести в него исправления… Мы простились и ушли. Чехословацкая Республика в границах 1918 года перестала существовать»45.

Оставим за скобками ликование толпы в Лондоне, собравшейся у входа в резиденцию премьер-министра на Даунинг-стрит, 10, чтобы поприветствовать «старого доброго Невилла», заполучившего подпись Гитлера на англо-германской декларации с клятвенными обязательствами «вечного мира», не просуществовавшими и года, как, впрочем, и точно такие же обязательства, взятые перед французами двумя месяцами позже. Особое удовлетворение испытывали за океаном. Президент выступил в роли миротворца, и при этом не скомпрометировал себя прямым участием в сомнительном предприятии. Для места в истории это, ох, как важно. Воздав для порядка должное британскому премьеру за его подвижнические усилия лаконичным телеграфным текстом: «Молодец!» (Good man!), Рузвельт верил, что Америка была на правильном пути. В середине октября он писал американскому послу в Риме У.Филипсу: «Я хочу, чтобы Вы знали, что я ничуть не расстроен конечным результатом»46.

Мюнхенская трагедия свершилась. Меньше чем через полгода Гитлер разорвал подписанное соглашение и оккупировал всю Чехословакию. Только тогда ее элита полностью осознала, что совершила акт национального самоубийства, но было уже поздно. В Европе начинался предвоенный политический кризис. Москве было о чем задуматься в создавшейся качественно новой международной ситуации. Сталин болезненно переживал неудачу в Чехословакии и считал, что его крепко надули. Недоверие к западным партнерам с тех пор стало фирменной чертой его стиля. Первой его жертвой оказался горячий сторонник коллективной безопасности нарком Литвинов, отправленный в отставку в мае 1939 года. Страна очутилась в полной международной изоляции. Необходимо было любой ценой разомкнуть сжимающееся кольцо враждебных государств. Неотвратимо вставал вопрос о принципиальной смене внешнеполитического курса. То, что еще недавно казалось абсолютно невероятным и неприемлемым по идеологическим соображениям, с точки зрения прагматической логики становилось неизбежным. Остановить агрессию коллективными средствами не удалось. Пришла пора позаботиться о собственных национальных интересах.

 1Pillar P.R. The Age of Nationalism // The National Interest. September-October 2013.

 2Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. The Conferences at Malta and Yalta. Washington, 1955. P. 367.

 3Library of Congress. Manuscript Division, Joseph Е.Davies. Chronological File, 1936-1938. Con. 5. Diary June 1, 1937.

 4Ibidem.

 5Library of Congress. Manuscript Division, Joseph Е.Davies. Chronological File, 1936-1938. J.Davies Journal. July 28, 1937.

 6Library of Congress. Manuscript Division, Joseph Е.Davies. Chronological File, 1936-1938. J.Davies Journal. November 2-7, 1937.

 7Серов И. Записки из чемодана. М., 2016. С. 463.

 8Library of Congress. Manuscript Division, Joseph Е.Davies. Chronological File, 1936-1938. Box 6. J.Davies Journal. October 6, 1937.

 9Berlin Alert. The Memoirs and Reports of Truman Smith. Hassen - Stanford, 1984. P. 48, 52-54, 60-61.

10Борисов А.Ю. Нюрнберг-2, или Несостоявшийся суд над спонсорами нацизма // Новая и новейшая история. 2016. №3.

11Серов И. Указ. соч. С. 536-537.

12Rees L. The Dark Charisma of Adolf Hitler. Leading Millions into the Abyss. London, 2013.

13Library of Congress. Manuscript Division, Joseph Е.Davies. Chronological File, 1936-1938. Вox 7. J.Davies Journal. April 17, 1938.

14Clark Ch. The Sleepwalkers. How Europe Went to War in 1914. London, 2013.

15Speer A. Inside the Third Reich. New York, 1970. P. 113.

16Posen B. The Sources of Military Doctrine. France, Britain and Germany Between the World Wars. Ithaca - London, 1984. P. 144.

17Документы и материалы кануна Второй мировой войны. 1937-1939. Т. 1. М., 1981. С. 27, 30-31.

18Lamb R. The Ghosts of Peace. 1935-1945. Wilton, 1987. P. 71.

19Library of Congress. Manuscript Division, Joseph Е.Davies. Chronological File, 1936-1938. Box 6. J.Davies Journal. August 20, 1937.

20Library of Congress. Manuscript Division, Joseph Е.Davies. Chronological File, 1936-1938. Box 6. J.Davies Journal, September 13, 1937.

21The Moffat Papers. Selections from the Diplomatic Journals of Jay Pierrepont Moffat, 1919-1943. Chicago, 1956. Р. 18.

22Library of Congress. Manuscript Division, Joseph Е.Davies. Chronological File, 1936-1938. Box 6. J.Davies Journal. February 15, 1937.

23См. подробнее: Гудериан Г. Воспоминания немецкого генерала. М., 2013. С. 47-67.

24Документы внешней политики СССР. Т. ХХI. М., 1977. С. 617.

25Яндоурек Ян. А если бы в 1938 году СССР нам помог? // http:// inosmi.ru/politic/20161004/237963267.html (19.XI.2016).

26Документы по истории Мюнхенского сговора. 1937-1939. М., 1979. С. 57.

27Library of Congress. Manuscript Division, Joseph Е.Davies. Chronological File, 1936-1938. Box 7. J.Davies Journal. March 17, 1938.

28Library of Congress. Manuscript Division, Joseph Е.Davies. Chronological File, 1936-1938. Box 7. J.Davies Letter to Sumner Welles. March 26, 1938.

29Международная жизнь. 1987. №11. С. 148.

30Library of Congress. Manuscript Division, Joseph Е.Davies. Chronological File, 1936-1938. Box 7. J.Davies Journal. March 30, April 3, 1938.

31Library of Congress. Manuscript Division, Joseph Е.Davies. Chronological File, 1936-1938. Box 7. J.Davies Letter to Marvin McIntyre. April 4, 1938.

32Ibidem.

33Документы по истории Мюнхенского сговора… С. 87.

34Там же. С. 88-89.

35Murray W. The Change in the European Balance of Power, 1938-1939. The Path to Ruin. Princeton, 1984. Р. 222.

36Документы внешней политики СССР... С. 299.

37Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. М., 1991. Т. 1. С. 413.

38The Moffat Papers... P. 218.

39Документы по истории Мюнхенского сговора... С. 240, 254-256.

40Там же. С. 245-246.

41Там же. С. 262.

42Blum J. From the Morgenthau Diaries. The Years of Crisis, 1928-1938. Boston, 1959. Р. 501.

43The Moffat Papers... Р. 309.

44Hibbert Ch. Benito Mussolini. The Rise and Fall of Il Duce. London, 1962. Р. 119.

45Документы и материалы кануна Второй мировой войны... С. 236.

46Hearden P. Roosevelt Confronts Hitler. America’s Entry into World War 2. Decalb (Illinois), 1987. P. 109.

Чехия. Словакия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 28 июля 2017 > № 2258208 Александр Борисов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter