Всего новостей: 2605829, выбрано 2 за 0.022 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Борисов Евгений в отраслях: Образование, наукавсе
Борисов Евгений в отраслях: Образование, наукавсе
Россия > Образование, наука. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 23 октября 2017 > № 2360361 Евгений Борисов

Инвесторы против ученых. Нужно ли интегрировать изобретателей в бизнес компании

Евгений Борисов

Партнер, директор по развитию бизнеса Kama Flow

Венчурные инвесторы часто недовольны учеными, требуя от них тех же результатов, что от предпринимателей. Но исследователи не обязаны генерировать прибыль компании. С другой стороны высокотехнологичной компании без научного отдела не обойтись

Среди профессиональных венчурных инвесторов распространено представление об ученых как об оторванных от реальности и живущих в своей особой вселенной странных индивидах. Откуда родом этот устойчивый шаржированный образ? С одной стороны, для него, конечно, существуют философские предпосылки, следы которых можно отыскать повсюду — от школы античного скептицизма до современного постпозитивизма, когда исследователь рассматривается как обитатель «мира идей», принципиально не способный «уловить» и познать реальный мир, а значит применить на практике плоды своих изысканий. Однако еще с эпохи Просвещения обозначился другой тренд — на широкое внедрение результатов научных открытий, общество буквально требовало от естествоиспытателей активного участия в социальных процессах — с целью переустройства жизни на рациональных, т.е. идеальных началах.

Не удивительно, что, например, в Англии (родине великого Бэкона, требовавшего от науки расширить власть человека над природой) вклад классических «кабинетных» ученых — Уатта, Пристли и др. — в инновационный бум XVIII в. как минимум не меньше вклада гениальных самоучек вроде Харгривса. Резкий рост масштабов и эффективности производства во многом стал возможным как раз благодаря новым прорывным научным теориями в сфере механики, теплоэнергетики, астрономии.

В дореволюционной России наука также всегда была тесно связана с нуждами экономического развития, вспомним имена Попова, Менделеева, Вернадского. Вклад ученых в экономические достижения СССР, где пресловутая триада «образование-исследования-инновации» была реализован на практике, тем более очевиден.

Барьер между наукой и бизнесом

Однако сегодня в России можно часто услышать о разладе между учеными, инвесторами и промышленностью. Причем речь идет как о скромных технологических стартапах, которые не могут найти себе применения, так и о комплексных исследовательских программах ведущих научных институтов, которые остаются невостребованными. Ощущается эта проблема и в научном сообществе: новый президент РАН Александр Сергеев недавно призвал российских ученых поскорее выбраться из «долины смерти» за счет преодоления самоизоляции, укрепления доверия к науке и консенсуса с промышленным сектором.

Понятно, что «автономизм» российских ученых, их не всегда адекватное поведение в диалоге с инвесторами и заказчиками является дальним отголоском 1990-х, когда наука выживала за счет непрофильной деятельности и «подсадки» на гранты, что не могло не привести к определенной профессиональной деформации. Тем не менее в новых условиях, в ситуации глобального научного поиска, российские ученые обязаны уметь грамотно работать с рынком, с инвесторами, перенимая в том числе опыт зарубежных коллег — того же Общества Макса Планка, активно привлекающего частных партнеров на целевые НИОКР.

С другой стороны, едва ли не единственным ответом, который получают российские ученые со стороны общества, является насаждение культа предпринимательства — и власть, и бизнес буквально требуют от академической среды ломки привычных моделей поведения. И это при том, что утверждение «предпринимательству невозможно научиться» давно стало общим местом. В противостоянии мировоззрений инвесторов и ученых действительно есть немало вызывающих сильную фрустрацию расхождений:

1. Инвестор стремится измерить успешность проекта количественными метриками и ставит процессу творческого поиска, к которому тяготеют ученые, жесткие временные и ресурсные ограничения — одним словом, применяет нормальные инструменты проектного управления.

2. Он в первую очередь ориентируется на конкретные конкурентные преимущества продукта или технологии, не важно насколько ценным и важным оказывается коренное ноу-хау проекта (ведь рыночное лидерство достигается далеко не только технологическим превосходством).

3. Вложивший средства в проект бизнесмен рассчитывает на ответственность ученого за принятия управленческих решений, в т.ч. экономического характера

4. Инвестор не может, да и не должен быть специалистом в технологических нюансах, говорить о реализации проекта с учеными на одном языкеВ конечном счете, инвестору всегда важен именно финансовый результат своих вложений, а если этому сопутствуют выдающиеся открытия, вдохновляющие ученых, — тем лучше, но не более.

Правильный подход и вознаграждение

Почему же эти логичные и справедливые ожидания инвесторов не всегда корректны и уместны? Из-за недопонимания инвесторами целей и жизненных ориентиров ученых. Как говорил Капица, легко оценивать ученого по непосредственному результату, но реальный вклад, целый ряд влияний науки не отмечаются ни высокими премиями, ни какими-либо другими внешними показателями. Быть ученым — особый, элитарный вид деятельности, не столько профессия, сколько призвание. По этой причине ученому всегда нужна некая моральная компенсация за переход на новую профессиональную стезю, тем более в бизнес. Поэтому всегда удивляет, когда на питч-сессиях инвесторы-эксперты третируют ученых за отсутствие предпринимательского опыта, незнание специфических финансовых терминов или непонимание экономических реалий и т.п.

Так каким образом следует разделять задачи ученых и инвесторов в конкретном проекте, чтобы соблюсти интересы всех участников? Во-первых, важно сразу же четко артикулировать и зафиксировать степень вовлечения ученого, защитить его от перегрузки бюрократическими «упражнениями», минимизировать участие в принятии повседневных операционных бизнес-решений. Во-вторых, договориться и зафиксировать «на бумаге», какими KPI будет измеряться эффективность участия в совместном бизнесе. Наконец, предоставить возможность ученому параллельно продолжать сугубо научную деятельность без претензии на ее результаты. В качестве «вишенки на торте» — спонсировать за счет проекта научные публикации и поездки на научные конференции. Наш инвестиционный опыт показывает, что на самом деле свести к общему знаменателю точки зрения инвесторов и ученых не так-то сложно.

Например, работая с НП «Инновационные горные технологии», созданным Институтом комплексного освоения недр РАН и МИСиС, мы проинвестировали в компанию Mining Wave, которая на базе одной узкоспециализированной разработки НП выпускает уникальное оборудование для горной отрасли (в числе потенциальных клиентов, с кем уже запущена программа производственных испытаний, например, лидер рынка Nord Gold). Другой пример — платформа для высокопроизводительных вычислений A.N.N.A. Systems, создатели которой, получив от нас инвестиционную и технологическую поддержку, которая сняла с них непрофильную нагрузку, смогли продолжить исследовательскую деятельность в МФТИ и МГТУ им. Баумана.

Командный подход и грамотное распределение ролей, разграничение зон ответственности между научным руководителем (автором идеи), венчурными инвесторами и привлекаемыми сотрудниками, — важнейший фактор успеха в наукоемких проектах. Этому достаточно подтверждений, взять хотя бы новосибирский OСSiAL, мировой лидер в производстве одностенных углеродных нанотрубок, профинансированный инвесторами, поверившими в идеи и метод работы выдающегося российского физика Михаила Предтеченского.

Конечно, мы вынуждены признать, что сложно ожидать от ученого какой-либо компенсации в случае провала проекта, даже если в основе этого провала — сугубо исследовательская вина, например, как часто бывает — невозможность применить технологию в промышленном масштабе, несмотря на отличные показатели лабораторного образца. Зачастую «разойтись миром» с ученым бывает даже сложнее чем с рядовым стартапером. Однако эти издержки относятся к обычным венчурным рискам, лишь несколько более острым в случае с наукоемкими проектами, именно поэтому инвесторам, работающим в этой нише, нужно «чувствовать» не только предмет инвестиций, но и специфику научной деятельности в целом — и не требовать от ученых невозможного.

Россия > Образование, наука. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 23 октября 2017 > № 2360361 Евгений Борисов


Россия. Евросоюз > Образование, наука. Приватизация, инвестиции > inosmi.ru, 3 мая 2017 > № 2162511 Евгений Борисов

Стартапы с университетской скамьи: почему в российских вузах не развиваются инновации?

Евгений Борисов

директор по развитию Kama Flow

Российские вузы еще не стали частью экосистемы инноваций. Что нужно, чтобы это произошло?

В опубликованном 3 мая изданием Reuters рейтинге самых инновационных университетов Европы предсказуемо ни оказалось ни одного российского учебного заведения. Среди проблем отечественных вузов — то, что зачастую при высоком уровне разработок, их проекты и команды оказываются неготовыми к взаимодействию с венчурными фондами.

Инновации в вузах не стали органической частью экосистемы в целом — это затрудняет трансфер технологий, и, в итоге, развитие этой самой экосистемы. Попытаемся разобраться, почему так происходит.

Начнем с глобальной причины, по которой в стране замедленно развивается университетская инновационная экосистема — география. Не будем долго рассуждать о взаимосвязи успеха Кремниевой долины и близости Стэнфорда и Беркли. Сегодня схожих примеров по миру довольно много — скажем, BrabantStad в Северном Брабанте (одном из самых инновационных регионов Европейского Союза), где расположен, например, центральный офис Philips, или технологическая экосистема на юге Франции, сложившаяся вокруг университета Sophia Antipolis. Еще во второй половине прошлого века там «высадились» IBM, Hitachi и Honeywell. Важно понимать, что сегодня не только «долина» питается от университетов, но и наоборот — успех выпускников «стенфордов» и «беркли» обусловлен большим количеством частных технологических компаний, работающих в непосредственной близости к кампусу. У нас в стране по объективным причинам такие технологические хабы пока не сложились, хотя потенциал есть у региона Томск-Новосибирск.

Вторая причина связана с устаревшей системой взаимодействия университета и бизнеса. Сегодня такая система представлена двумя малоэффективными инструментами — заказы на разработки по хозяйственному договору и создание базовых кафедр. Каждый из этих способов является тормозом развития университетских инноваций. Хоздоговор создает проблемы как для бизнеса, так и для университета: заказчик получает разработку, которая не внедряется разработчиком, а исполнитель хоть и зарабатывает, но не получает возможности коммерциализации своей интеллектуальной собственности. С помощью базовых кафедр крупные компании получают кадры, но потом все равно переучивают недавних выпускников, а общество теряет одного потенциального disruptive инноватора — базовая кафедра это скорее про то, «как сделать, чтобы система и дальше нормально работала», а не про то, «как поменять систему, чтобы она заработала эффективнее».

Как уже было сказано выше, из практики работы по договору вытекает следующая проблема — низкие заработки университетов на интеллектуальной собственности. Чтобы понять масштаб этой проблемы достаточно сравнить цифры. Северо-Западный университет в США в год заработывает на лицензировании около $200 млн, а лидер рейтинга ИТМО и РВК по этому показателю — Национальный исследовательский Мордовский государственный университет — в 2015 году заработал 5,8 млн рублей. Такой разрыв нельзя объяснить даже с учетом разных размеров экономик двух стран.

При этом, проблема не в том, что университеты не производят интеллектуальную собственность, а в том, что не умеют пользоваться существующим инструментарием для того, чтобы на ней зарабатывать. Безусловно, часть разработок и не должна коммерциализироваться — это фундаментальная наука и те патенты, которые получают для выполнения требований присвоения ученых степеней. Однако остаются изобретения, которые должны превращаться во внедрения. На балансе университета могут стоять от 10 до 1500 ч объектов интеллектуальной собственности. В то, что ни на одном из них нельзя заработать, верится с трудом.

Если говорить о международной конкурентоспособности, то тут ситуация еще печальнее. Достаточно просто посмотреть на статистику по заявкам на получение международных патентов. Согласно уже упомянутому отчету ИТМО и РВК, всего 12 из 40 опрошенных университетов имеют хотя бы одну такую заявку (пять из них одной и ограничились). Для сравнения: на один только Северный Брабант в 2015 году пришлось 3381 патентных заявок.

Если наиболее очевидным способом коммерциализации интеллектуальной собственности является лицензирование, то создание Малого инновационного предприятия (МИП), ставшее возможным с появлением ФЗ 217 (о практическом применении интеллектуальной собственности научными и образовательными учреждениями — Forbes),— новый механизм, проблемность которого на первых этапах можно понять. Сегодня в среднем по университетам на 1 000 обучающихся приходится примерно 1 МИП, а у университетов-лидеров этот показатель достигает 2 и 3 МИП на 1 000 обучающихся. При этом в среднем МИПы университетов привлекли по 1,24 млн рублей за 2015 год, а доход своим университетам принесли только 18 из 45 вузов, опрошенных РВК (больше 300 000 на МИП получили только 6 вузов). Цифры, прямо скажем, не самые впечатляющие.

Конечно, важно сказать, что до последний редакции ФЗ 217 не позволял размывать долю вуза в МИПе, что, фактически, делало участие в таких компаниях для венчурных фондов инвестиционно-непривлекательным. С внесением поправок, решивших этот вопрос, ситуация начала меняться в лучшую сторону.

Для дальнейшего оздоровления всей экосистемы должно ее институциональное перерождение, отправными точками для которого станут центры трансфера технологий и специализированные венчурные фонды. Первые станут единым окном, занимающимся всем, что можно коммерциализировать из разработок университета, а вторые — выберут из этих разработок те, которые имеют потенциал превратиться в продукты и помогут их авторам с выходом на рынок.

Россия. Евросоюз > Образование, наука. Приватизация, инвестиции > inosmi.ru, 3 мая 2017 > № 2162511 Евгений Борисов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter