Всего новостей: 2602783, выбрано 2 за 0.013 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Бусыгина Ирина в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаОбразование, наукавсе
Бусыгина Ирина в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаОбразование, наукавсе
Испания. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 ноября 2017 > № 2374767 Ирина Бусыгина

Косвенный самоанализ. Почему каталонскими событиями так интересуются в России

Ирина Бусыгина

Каталонская тема оказалась на редкость небезразличной для российской аудитории, при этом основной лейтмотив, как ни странно, тоже имеет отношение к демократии. «Неспособная» демократия ведет к нестабильности, поэтому стоит пожалеть каталонцев и испанцев: у них теперь нет нестабильности, которая есть у нас. Цена стабильности при этом не обсуждается. Помимо прочего, такой подход вносит свой вклад в поддержание негативной динамики отношений между Россией и Евросоюзом

Испания охвачена кризисом, который связан с ее территориальным устройством. В Каталонии, чьи власти последовательно стремятся к сецессии начиная с 2005 года, 1 октября прошел референдум о выходе региона из состава страны. Центральные власти Испании неоднократно предупреждали региональные элиты о том, что запланированный референдум носит антиконституционный характер, активно противодействовали его проведению и не признают его итоги. Тем не менее 27 октября парламент Каталонии проголосовал за независимость от Испании; центральная власть в ответ заявила об отставке правительства региона. Стратегии решения конфликта до сих пор нет, наоборот, идет его эскалация.

Какие аргументы используют каталонские и центральные испанские элиты для подтверждения своих позиций? Почему каталонская тема оказалась столь значимой для России и стала косвенным способом самоанализа? И может ли кризис в Каталонии повлиять на отношения между Россией и ЕС?

Игра с «демократическим аргументом»

В каталонском конфликте обе стороны – и Барселона, и Мадрид – обращаются к демократии, претендуя на то, что защищают ее идеалы. Аргументы обеих сторон в целом имеют смысл.

Власти региона полагают, что на референдуме народ сказал свое слово, а это и есть демократия в действии, причем самая что ни на есть подлинная. Еще в январе 2013 года на своей первой сессии каталонский парламент принял резолюцию, согласно которой каталонский народ обладает правовым и политическим суверенитетом, а институты испанского государства (в частности, решения Конституционного суда) препятствуют демократическому изъявлению коллективной воли каталонского народа. Такая картинка – храброе меньшинство, сражающееся против тирании большинства – многим понятна, и не только в Испании: достаточно просмотреть российские блоги, чтобы убедиться, что у каталонских борцов за независимость много симпатизантов.

С другой стороны, национальные власти Испании объявили (в полном соответствии с Конституцией страны) референдум незаконным, а премьер-министр страны Рахой назвал его издевательством над демократией. Из этого прямо следует, что силы государственной безопасности в ходе референдума и после него действовали в строгом соответствии с решениями государственной судебной власти, обеспечивая соблюдение закона и защиту прав и свобод всех граждан. У каталонских же властей, по мнению Мадрида, абсолютно отсутствует уважение к основным стандартам демократии.

Понятно, что апелляции Барселоны к идеалам демократии необычайно возбуждают в Европе (и во всем мире) тех, кто рассматривает референдум, инструмент прямой демократии, как единственное мерило, основу демократического порядка, выше которого нет ничего. Сторонники такого подхода часто нечувствительны к деталям. На самом деле мы не знаем, сколько граждан Каталонии действительно выступают за ее отделение (не говоря уже о том, сколько граждан по-настоящему представляют себе последствия этого шага, тактические и особенно стратегические). Проведенный референдум не дает оснований сделать выводы такого рода. Однако сторонникам «истинной» демократии это не очень важно – «говорит народ», все остальное вторично. Такая популистская примитивизация очень сложного порядка, которым является демократия, кажется мне чрезвычайно опасной, тем более что такие подходы к демократии распространяются по миру все шире.

К сожалению, и подход Мадрида к каталонской проблеме не снижает, а, напротив, повышает градус конфликта. Апелляции к правовому государству, безусловному уважению институтов (Конституции прежде всего) как краеугольному камню демократии, безусловно, верны, но при наличии даже латентного (не говоря уже об открытом) конфликта в демократическом государстве явно недостаточны. Необходимо создавать и поддерживать стимулы к соблюдению обязательств следовать принятым правилам (то есть уважать институты), а это требует гибкости и умения находить компромиссы, что в тысячу раз сложнее деклараций и подавления конфликта в те периоды, когда ситуация выходит из-под контроля. Мне нравится, что пишет профессор Фернандес-Арместо: «Демократия не является деспотизмом большинства, она является системой консенсусов, которая привлекает, рассматривает и уважает мнение значимых меньшинств. Нет сомнения, что сейчас в Каталонии есть значимое меньшинство, которое выступает за независимость. Оно может получить даже несколько миллионов голосов. С ним стоит серьезно считаться, обеспечив доброжелательное отношение остальной страны, открытость к диалогу и обещание поискать приемлемые решения для тревог в королевстве права, справедливости, мира и любви, которым является Испания».

Каталония для России: да здравствует стабильность!

Казалось бы, какое дело России до происходящего в Каталонии, за исключением тех не очень многих, кто регулярно ездит в регион отдыхать или занимается там бизнесом? Однако дело есть, российское общество оказалось на редкость небезразлично к судьбе Каталонии и Испании в целом. Такое впечатление, что Испания очень близко к России, и, кажется, Россию произошедшее затрагивает едва ли не больше, чем Евросоюз. Интересно, что в то время как власти страны показывают весьма сдержанную реакцию, выступая с позиции сохранения территориальной целостности страны, общество, прежде всего СМИ и интернет-блогеры, взбудоражено несравненно сильнее.

В дискурсе присутствует несколько аргументов. Во-первых, и это ожидаемо, разговор о том, что «все, что плохо для ЕС, для нас – хорошо». В общем виде аргумент масштабен необычайно: успех Барселоны может запустить процесс развала национальных и наднациональных образований цивилизации Запада. В менее общем виде эта позиция звучит так: а пусть ЕС весь расколется, тогда в Евросоюзе будет очень много участников, и это выгодно России. Союз станет еще более фрагментированным, и уж кто-нибудь из участников (а скорее всего, не один) будет лояльно и с пониманием относиться к России и обязательно проголосует против антироссийских санкций. (Здесь интересно: сторонники такой позиции изначально считают ЕС слабым, маргинальным игроком, однако косвенно признают, что он способен на консолидированные действия. Значит, не так уж слаб этот игрок?) Более того, каталонская история может быть вообще поворотным моментом, после которого мир в принципе будет по-другому смотреть на Крым, Абхазию, Южную Осетию, Приднестровье и Донбасс.

Во-вторых, есть лагерь сторонников прямой демократии, защитников интересов меньшинства любой ценой, пусть и ценой попрания общих институтов. Отважные каталонцы не побоялись голосовать по зову сердца, испанские силовики учинили побоище. Здесь обильно цитируются слова главы каталонского правительства Пучдемона про «день надежды и страданий», когда граждане региона «завоевали право объявить независимое государство». (Хочу обратить внимание: не право провести референдум по вопросу о независимости, а право «объявить независимое государство».) Надо сказать, что этот лагерь не только российский. Правда, его российская часть рассуждает о ценности и подлинности прямой демократии за рубежом, но никоим образом не на территории собственной страны.

Наконец, еще одна популярная и тоже вполне предсказуемая идея: так вот какую демократию пытался навязать нам Запад. В этом случае обсуждается поведение центрального испанского государства, точнее, применяемые его представителями репрессии – использование дубинок и резиновых пуль, прямое насилие в отношении граждан. Обсуждаются последствия репрессий: очень большое количество раненых и травмированных. Фактически речь идет о том, что испанская демократия не справляется со своими регионами, не в состоянии ни их контролировать, ни договориться с ними. Отсюда и повышенная агрессивность. Характерен комментарий президента Международной ассоциации ветеранов подразделения антитеррора «Альфа» Гончарова: «Действия полиции в Каталонии можно охарактеризовать как настоящий беспредел и насилие над народом. На этом фоне хочется сказать всем, кто обвиняет наши органы правопорядка в якобы слишком жестких действиях: посмотрите на полицию Каталонии и скажите нашим полицейским спасибо. По сравнению с ними наша полиция действует более чем адекватно – просто задерживает тех, кто провоцирует толпу.» Спасибо. Прежде всего за ясно высказанную мысль: все познается в сравнении, наши силовые структуры гораздо гуманнее. Так же, как и наша версия демократии (опять демократия!). Она не порождает крупных конфликтов и (уже не порождает) политических протестов. У нас есть главное – стабильность, и это основное завоевание.

Понятно, что это уловка, и довольно грубая. От конфликтов не застрахован ни один порядок – ни демократический, ни авторитарный. И меры принуждения также используются в режимах разного типа. Важно, что у демократий и недемократий принципиально различаются источники стабильности и стимулы для развития. Кроме того, мы знаем, что сами демократические режимы сильно отличаются друг от друга и, да, действия демократических правительств не всегда эффективны и разумны. Но эти «детали», хотя и важнейшие, не очень интересны широкой публике, особенно когда перед глазами живой материал для сравнения: как у них и как у нас.

Отношения Россия – ЕС: что может изменить Каталония

Отношения между Россией и Евросоюзом, по крайней мере в их политической части, заморожены; достаточно сказать, что саммиты Россия – ЕС (а это основная площадка для обсуждения общей повестки) не проводились с 2014 года. В нынешней ситуации рассчитывать на внезапное изменение к лучшему негативной динамики последних лет по меньшей мере неразумно. Кроме того, совершенно понятно, что кризис в Каталонии – это событие не того масштаба, которое может что-то принципиально изменить в отношениях двух самых крупных игроков в Европе. Принципиально не может, однако некое воздействие на состояние этих отношений противостояние между Мадридом и Барселоной, безусловно, оказывает.

Официально Москва еще в конце сентября заявила, что попытки Каталонии добиться независимости являются исключительно внутренним делом Испании и российские власти никак не намерены вмешиваться в эту ситуацию. В ответ посол Испании в России Ибаньес охарактеризовал позицию России по каталонской проблеме как «безупречную», поблагодарил Москву за понимание ситуации и отметил, что власти Испании не подтвердили информацию о русском следе в организации референдума в Каталонии. Итак, позиция Москвы: сепаратизм в Каталонии – это внутрииспанская проблема. Интересно, что точно такой же позиции придерживается и Брюссель (хотя события в Каталонии – это неприятное известие для ЕС). Сколько бы глава автономии Пучдемон ни призывал Евросоюз выступить посредником в переговорах с Мадридом, ЕС четко и последовательно придерживается позиции, которая была сформулирована сразу после референдума: каталонская проблема – это внутреннее дело Испании, которую она должна решать самостоятельно. Кроме того, председатель Европарламента Таяни четко обозначил мнение по этому вопросу стран – членов ЕС: «Всем должно быть ясно: ни одна европейская страна не признает независимость Каталонии». А это, кстати говоря, означает, что перспектив вступления в ЕС у Каталонии нет, поскольку для этого нужны признание и согласие на вступление всех без исключения стран – членов ЕС.

Однако общность позиций по Каталонии нисколько не сближает Россию и ЕС в принципе. Напротив, подъем сепаратизма в одном регионе Испании (то есть в одной из стран – членов ЕС) толкуется весьма вольно – как характеристика Евросоюза в целом. События в Каталонии немедленно – и уже в который раз за последнее время – актуализировали тему «конца Европы», то есть Евросоюза. Аргументация такая: пример Каталонии может послужить для других регионов европейских стран, склонных к сепаратизму, достойным для подражания примером. Слова бывшего премьер-министра Франции Вальса относительно того, что независимая Каталония может стать сигналом такого рода, особенно в нынешнее время больших рисков, кочуют из одного источника в другой. Однако «может» совсем не означает «станет».

Кроме того, показателен комментарий о каталонский ситуации Марии Захаровой, официального представителя МИД РФ, выложенный в соцсети: «Смотрю и читаю, что происходит в Каталонии. И Европа будет нам что-то рассказывать про референдум в Крыму и соблюдение прав человека? Все эти евросаммиты, продляющие санкции в отношении России, после событий в Испании и реакции на них Брюсселя будут похожи на «Притчу о слепых» Брейгеля». Кризис в Каталонии, таким образом, становится еще одним пунктом из длинного-предлинного списка «свидетельств» недееспособности ЕС, его слабости и вообще исторической обреченности. В данном случае «недееспособность» ЕС имеет не одно, а даже два подтверждения: во-первых, «вот что у них происходит», а во-вторых, «ЕС бездействует». Понятно, что такая трактовка событий в Каталонии, не оказывая никакого решающего влияния на общий характер отношений Россия – ЕС, тем не менее объективно работает на придание нынешней динамике отношений необратимого характера.

Между двух идей

Всплеск конфликта Каталонии с испанским государством именно в той форме, в которой он произошел, был не то чтобы ожидаем, но по крайней мере не стал слишком неожиданным. Во-первых, в сложных демократических децентрализованных системах вполне можно ожидать, что какой-либо регион (или регионы) потребуют пересмотра договоренностей с центром или даже выхода из состава страны. История Канады и Квебека может рассказать нам многое. Во-вторых, каталонские элиты идут по избранному пути уже более десяти лет.

Обе стороны конфликта апеллируют к тому, что защищают демократические принципы. Итак, в демократической стране Испании, входящей в союз демократических государств (ЕС), один из регионов пытается отделиться, используя механизм прямой демократии. При этом каталонские элиты абсолютизируют идею «гласа народа», игнорируя иные чрезвычайно важные измерения современного демократического процесса. Власти же центрального государства не проявляют способности к переговорам и достижению компромисса, между тем в такой способности заключается одно из оснований демократии. Это жаль, но это бывает, и пример конфликта Каталонии и Испании говорит нам не о недостатках демократического порядка в принципе, а о том, что бывает, когда «контракт» между центром и регионом пытаются пересмотреть в одностороннем порядке, а не по согласованию обеих сторон.

Каталонская тема оказалась на редкость небезразличной для российской аудитории, при этом основной лейтмотив, как ни странно, тоже имеет отношение к демократии. «Неспособная» демократия ведет к нестабильности, поэтому стоит пожалеть каталонцев (да и испанцев): у них теперь нет нестабильности, которая есть у нас. Цена стабильности при этом не обсуждается. Помимо прочего, такой подход вносит свой вклад в поддержание негативной динамики отношений между Россией и Евросоюзом.

Испания. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 ноября 2017 > № 2374767 Ирина Бусыгина


Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 сентября 2017 > № 2317361 Ирина Бусыгина

Разворот к малым. Что России следует пересмотреть в своем подходе к ЕС

Ирина Бусыгина

Из-за ставки на дальнейшее ослабление Евросоюза Россия уверена, что развивать отношения имеет смысл только с крупными державами ЕС. Но европейские институты устроены так, что крупные страны не имеют возможности там доминировать. России необходимо изменить подход в отношении малых стран Евросоюза, ведь именно они будут стремиться к большему объединению в сферах обороны и безопасности

Отношение России к Евросоюзу всегда отличала некая мелодраматичность: от надежд мы переходили к разочарованию, от разочарования – к почти открытому пренебрежению. ЕС как региональное объединение не принимался в серьезный расчет, «политический карлик» не считался и не считается серьезным игроком на международной арене.

Из такой перспективы строились и политические калькуляции: почти общим местом стало рассуждение о том, что сплоченный Евросоюз и невозможен, и невыгоден России, так что вместо выстраивания продуманного подхода к ЕС в целом России целесообразнее строить отношения сепаратно, с наиболее крупными его членами, особенно с теми, кто по различным причинам склонен относиться к России с пониманием.

Эти расчеты оказались неверны. Именно сейчас в Евросоюзе идет интенсивное развитие процессов интеграции, причем в тех областях, которые до сих пор считались неподъемными для интеграции, – это сферы общей обороны и политики безопасности.

Тем не менее ЕС, этот «восточный фланг Большого Запада», еще не потерян для России. И если принципиальное улучшение отношений, по крайней мере в краткосрочной перспективе, невозможно, поскольку доверие к России подорвано, то существует надежда на неухудшение отношений, что уже означало бы изменение неблагоприятной для России динамики последних лет. Один из способов добиться этого – принципиально изменить подход к малым странам Союза.

Как мы читаем сигналы

Казалось бы, ничто из происходящего в ЕС не остается в России без внимания. А происходит в последние годы многое. Тем удивительнее, что практически любой процесс получает в России исключительно негативную оценку с точки зрения дальнейших перспектив евроинтеграции.

Кризис еврозоны толкуется как манифестация того, что ряд входящих в нее стран не способен и не желает соответствовать навязанным другими странами критериям в ущерб собственным национальным интересам. Миграционный кризис – как неспособность наднациональных институтов разработать и ввести механизмы регулирования и добиться солидарности стран Союза. Брекзит – как первый (но важный и, главное, не последний) кирпичик, выпавший из здания Евросоюза, свидетельство неизбежности его грядущего распада. Наконец, подъем популизма в Европе интерпретируется как манифестация разочарования европейских граждан в общих ценностях и наступление эпохи национализма. Выражения типа «бессильная старушка Европа» все больше определяют нынешний российский дискурс в отношении ЕС.

Фактически речь идет о том, что, рассматривая извне происходящее в чрезвычайно сложной системе, мы видим то, что хотим видеть, то, что полагаем выгодным для себя, и пропускаем те сигналы и интерпретации, которые либо могут свидетельствовать о чем-то другом, либо просто не укладываются в наши изначальные – увы, жесткие и примитивные – предпосылки. Боюсь, что подобный подход касается не только отношения к ЕС, но и используется шире – часто в отношении всего внероссийского: если кризис происходит не у нас, то это признак дефектов, ошибок, слабостей; если кризисные явления затрагивают Россию – это проверка ее жизнеспособности, которую она выдержит с большей или меньшей легкостью. Но выдержит непременно.

Ставка на ослабление

Между тем однозначная и плоская оценка происходящего в ЕС, которую в концентрированном виде можно сформулировать как ставку на ослабление и/или распад Евросоюза, чрезвычайно вредна для России. Вредна по двум причинам.

Во-первых, она не стыкуется с общей логикой интерпретаций и прогнозов общемировых процессов, принятой сегодня в России, и тем самым делает эту логику несостоятельной в глазах мирового сообщества. Ставка на провал ЕС противоречит отстаиваемой Россией идее об объективном и теоретически обоснованном процессе регионализации мирового пространства, ведущем к оформлению макрорегионов. Именно на этом теоретическом фундаменте базируется интеграция в рамках ЕАЭС. Однако если принять эту теорию, то она объясняет не только ЕАЭС, но и Евросоюз, возникший много раньше. Почему же ЕС в этом отказано?

Помимо этого, отказ от восприятия Евросоюза как консолидированного игрока ведет к тому, что и у Союза, в свою очередь, появляются не только стимулы, но и основания не воспринимать серьезно ЕАЭС. Вспомним, в 2015 году Комиссия ЕАЭС направила официальное предложение в Еврокомиссию начать диалог о создании общего экономического пространства. В ответ председатель Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер направил письмо о принципиальной готовности рассмотреть такую возможность при соблюдении Россией ряда условий. Примечательно, однако, что письмо было направлено не в Комиссию ЕАЭС, а лично российскому президенту Путину. Это ясное указание на то, что ЕС считает Евразийский союз не более чем российским проектом.

Во-вторых, следствием неверного видения и оценок становятся неверные политические калькуляции и неверные предсказания реакции ЕС на российские действия. Посмотрим, в чем расчеты оказались неверны.

Прежде всего это санкции. В 2014 году расчет России состоял в том, что, невзирая на принятые в отношении нее санкции США, Евросоюзу договориться по этому вопросу не удастся. Такие расчеты базировались, казалось бы, на вполне достоверных данных. Действительно, в отличие от простого президентского декрета в США, в ЕС по процедуре для принятия санкций нужен консенсус, то есть одобрение всех 28 государств в Европейском совете. А это практически невозможно, принимая во внимание различную интенсивность экономических связей с Россией, а значит, и разную тяжесть экономического бремени, которую страны-члены будут нести при приеме санкций.

Следовательно, ЕС должен был расколоться по российскому вопросу. В пользу такого предположения вроде бы свидетельствовали и заявления глав ряда государств ЕС. Тем не менее консенсуса в ЕС достигли: санкции были не только одобрены, но и неоднократно продлены. И едва ли стоит рассчитывать на их отмену в начале 2018 года.

Далее. Ставка на ослабление ЕС явно игнорирует происходящее. Пока мы тщательно собираем свидетельства грядущего распада и общего хаоса, охватившего Союз, он объединяется, как никогда ранее. Причем сотрудничество идет как раз в тех областях, которые наиболее сложны для интеграции, – в области оборонной политики и политики безопасности. В этих областях за последний год было сделано больше, чем за прошлые десять.

Обеспечение безопасности стало главным приоритетом Евросоюза, большинство его граждан поддерживают лозунг «больше Европы», когда речь идет о безопасности и обороне. В «Глобальной стратегии ЕС», представленной Федерикой Могерини, верховным представителем ЕС по иностранным делам и политике безопасности, в июне 2016 года усилия по продвижению к созданию полноценного союза европейских государств в этой области были названы определяющими для будущего ЕС. Интересно, что именно выход Великобритании из ЕС (пресловутый кирпичик, выпавший из здания) считается многими экспертами позитивным событием с точки зрения такого продвижения, поскольку Британия была основным тормозом процесса.

Не стоит забывать и то, что практическое воплощение такого подхода России к Союзу объективно подталкивает ЕС к сближению его позиции по России с позицией США. Серьезное военное сдерживание России в ЕС считают (пока) слишком рискованным, идея о формулировании альтернативы подходу к России, который сложился в США, пока не отброшена, и России стоит это использовать.

Наконец, следствием ставки на дальнейшее ослабление Евросоюза становится идея, что развивать отношения имеет смысл только с крупными державами ЕС. Понятно, что видение международных отношений в духе игры с нулевой суммой между несколькими мощными странами, где выигрышем является доминирование и контроль, отличает российский подход в принципе. Не стоит обсуждать в рамках этой статьи эффекты такого подхода в глобальном масштабе, однако можно утверждать, что он точно неразумен в отношении ЕС, где малых стран значительно больше, чем крупных (которых, кстати, после брекзита стало на одну меньше). А нормы представительства в институтах ЕС, по крайней мере Европейского совета, который и определяет внешнюю политику Союза, устроены таким образом, что крупные страны не имеют возможности доминировать.

О важности малых стран ЕС

Одним из основных мотивов, определяющих внешнюю политику малых стран, является чувство уязвимости – политической и экономической. Экономическая открытость и уязвимость по отношению к внешним вызовам как следствие контроля над относительно небольшими ресурсами повышают вероятность и масштаб потерь для малого государства по сравнению с крупным. Следовательно, малые государства будут более склонны к формированию коалиций или вступлению в уже существующие; участие в коалициях потенциально должно позволить малым странам разделить бремя потерь с союзниками и/или успешнее отвечать на внешние вызовы, действуя в группе. Иными словами, в составе коалиции малые страны получат больше шансов сформировать и реализовать успешную политику в отношении изменяющихся внешних условий и проводить решения, которые они бы не смогли проводить, действуя независимо.

Вступая в союзы (альянсы, коалиции), малые государства получают сразу несколько выгод – от экономии на расходах (прежде всего на обеспечение безопасности) и возможного фрирайдерства (что дает возможность еще большей экономии) до формирования коалиций внутри союзов (что позволяет повышать вероятность появления желаемого общего решения). Исследователи малых европейских стран сходятся в одном: по тем или иным причинам малые государства будут стремиться либо сформировать коалицию, либо присоединиться к уже существующей и, находясь в ее составе, предпринимать усилия для того, чтобы поддерживать и наращивать ее жизнеспособность. Сказанное тем более верно для политики малых стран ЕС, когда в Союзе отсутствует гегемон и институты устроены благоприятным для представительства малых стран образом.

Кроме того, в отличие от крупных стран ЕС, которые формируют свои приоритеты по всей повестке Союза, малые страны (в силу ограниченности ресурсов) концентрируют свои интересы внутри ЕС более направленно, то есть по ограниченному кругу вопросов. Малый размер позволяет им четко формировать свои приоритеты и отстаивать их, проводя более гибкую политику по другим вопросам. Малые страны служат важной опорой Еврокомиссии, мотора европейской интеграции. В то время как крупные страны зачастую выступают против брюссельских инициатив.

Помимо этого, сила малых стран в ЕС существенным образом зависит от их способности формировать коалиции и в дальнейшем поддерживать их, находя компромиссы между участниками. Формируя и поддерживая коалиции, малые страны делают существенный шаг вперед в продвижении своих интересов: от выгод пассивного фрирайдерства к проактивной защите своих интересов в Евросоюзе.

Существует так называемая дилемма малых стран, которую можно описать как «сопротивляться или примкнуть к победителю» (balance-or-bandwagon dilemma). Эта дилемма традиционно обостряется для малых стран в период конфронтации между крупными державами.

В случае Евросоюза дилемма малых стран выглядит следующим образом. Сценарий, предполагающий, что после распада ЕС малые страны сформируют в дальнейшем свои союзы, не выглядит реалистичным. Сценарий, предполагающий, что часть этих стран (расположенных на восточном фланге Евросоюза) примкнет к коалиции вокруг России, попросту безумен. Поэтому логично предположить, что малые страны будут активно выступать за дальнейшую интеграцию в рамках Евросоюза, особенно в приоритетных ныне сферах политики безопасности и обороны, располагая при этом институциональными ресурсами, которые много больше их чисто экономического потенциала.

Что может сделать Россия

Как пишет Андрей Кортунов: «Прежде всего, не следует тешить себя иллюзиями, что наши проблемы в отношениях с Западом каким-то образом решатся за счет радикальных перемен на самом Западе и что главная задача Москвы – перетерпеть, переждать, пересидеть, пережить пусть крайне неприятный для нас, но непродолжительный период неблагоприятной мировой политической конъюнктуры». Это чрезвычайно здравое и справедливое замечание. Однако если в отношении США такой иллюзии нет (что бы ни утверждалось публично), то в отношении Евросоюза она явно присутствует. Дескать, подождем – сами ослабеют и развалятся.

Подобные калькуляции не только неверны в принципе, они опасны в практическом отношении, поскольку подталкивают российское руководство к неверным внешнеполитическим подходам и решениям. Гораздо разумнее было бы использовать нынешний момент для перелома динамики в отношениях с Евросоюзом, пока такая возможность существует и мысль, что нужно искать выход из сложившегося тупика в отношениях с Россией вне сценария жесткого сдерживания, присутствует в умах европейских элит. Необходимо ставить задачу не качественного улучшения отношений (это сейчас невозможно), но хотя бы не ухудшения переговорной позиции России.

Для этого необходимо изменить подход в отношении малых стран Евросоюза, ведь именно они будут стремиться к большему объединению в сферах обороны и безопасности. Изменить подход следует принципиально, а не селективно, когда отношения развиваются с теми национальными элитами, которые настроены пророссийски или, по крайней мере, критичны в отношении наднациональных институтов.

Послать соответствующий сигнал о диалоге Евросоюзу можно было бы, предложив возродить институт саммитов ЕС – Россия, последний из которых состоялся в 2014 году. А разговаривать об этом можно было бы с малой страной Эстонией, которая сейчас председательствует в Совете ЕС.

Такой поворот к малым странам труден для России по многим соображениям, однако он не означает (или может не означать) принципиального изменения общего подхода России к структуре международных отношений. Речь идет лишь о признании того, что в Евросоюзе все устроено по-другому и малые страны действительно играют чрезвычайно важную роль. Понятно, что даже это признание потребует усилия, однако его необходимо сделать. Иначе дальше потерь будет больше, причем потерь стратегических.

Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 сентября 2017 > № 2317361 Ирина Бусыгина


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter