Всего новостей: 2602783, выбрано 29 за 0.009 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Габуев Александр в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольФинансы, банкиАвиапром, автопромАрмия, полициявсе
США. КНДР. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 12 июня 2018 > № 2648023 Александр Габуев

Много выгод из ничего. Что получили от встречи в Сингапуре Ким, Трамп, Пекин и Москва

Александр Габуев

Драматичный саммит Дональда Трампа и Ким Чен Ына оказался скуп на конкретику и не приблизил стороны к пониманию, как на практике решать самые важные для них проблемы: ядерное разоружение КНДР для Вашингтона и получение надежных гарантий выживания режима для Пхеньяна. Однако в короткой перспективе, которая при хорошем раскладе может продлиться до ноябрьских выборов в США, от красочного шоу в Сингапуре выигрывают оба главных героя, да и многие другие стороны. Ради этого все и затевалось

Планка ожиданий от сингапурского саммита Дональда Трампа и Ким Чен Ына была установлена настолько низко, что взять ее оба лидера смогли без особых усилий. Еще осенью прошлого года Трамп и Ким заочно обменивались смачными оскорблениями, американский президент грозил КНДР «огнем и яростью», а его тогдашний советник по национальной безопасности Герберт Макмастер всерьез рекомендовал «разбить нос» северокорейцам, чтобы поостыли, – например, нанести точечный ракетный удар по одному из ядерных объектов или потопить подлодку КНДР, не сливая это в СМИ.

До сих пор непонятно, всерьез ли Трамп рассматривал эти возможности, или это был блеф, но в любом случае повод поволноваться был. Риск просчетов и эмоциональных решений в таких ситуациях повышается кратно, а через несколько витков эскалации Корейский полуостров мог оказаться на пороге военного конфликта между двумя ядерными державами.

На этом фоне сингапурский саммит, где Трамп долго трясет руку Киму, – действительно большой вклад в дело мира во всем мире. Это признают даже некоторые оппоненты Трампа внутри США (по крайней мере те, кто еще способен к трезвому анализу): самая плохая мирная встреча, на которой самая могущественная демократия мира идет на небывалые символические уступки чудовищному режиму, лучше войны с возможным применением ядерного оружия.

Однако с практической точки зрения итоги саммита обсуждать крайне сложно: помимо того отрадного факта, что он состоялся и Трамп с Кимом расплывчато пообещали вместе бороться за все хорошее против всего плохого, на встрече было мало конкретики. В принципе это неудивительно для саммита, готовившегося впопыхах и, прежде всего, ради картинки в СМИ.

Заявление, которое Трамп и Ким торжественно подписали в отеле Cappella, нельзя назвать даже промежуточным итогом в процессе урегулирования корейского кризиса. Это минимально возможный на сегодняшний день компромисс, и любое уточнение формулировок сразу высветило бы непримиримые разногласия между сторонами. Получившийся короткий текст даже менее конкретен, чем многие прошлые документы, которые США и КНДР подписывали на куда более низком уровне, а северокорейские обещания расплывчаты, как никогда.

При этом многие из заявленных на саммите вещей, вроде готовности Трампа свернуть военные учения США и Южной Кореи, на бумагу не положены и могут быть пересмотрены в любой момент. Хотя, как показывает история с заявлением G7, даже запись на бумаге не является надежной защитой от переменчивости настроения Трампа или его понимания, что может понравиться его ядерному электорату.

Но скучные, хоть и принципиальные вопросы еще станут предметом мучительных и трудных переговоров. А пока никакой конкретики в переговорах нет, победу могут праздновать и в Вашингтоне, и в Пхеньяне, и в ряде других мировых столиц.

Ким начинает и выигрывает

Самый крупный выигрыш, безусловно, сорвал Ким Чен Ын. Еще несколько месяцев назад он возглавлял страну-изгоя, которая была обложена международными санкциями и против которой были настроены все соседи, не говоря уже о самой мощной державе современности. Теперь же его торжественно принимают за границей как нормального мирового лидера, сингапурские министры катают его по ночному городу и делают с ним селфи, а затем он на равных встречается с действующим президентом США – то, чего не удавалось добиться ни его великому деду, ни его отцу.

Мелкие детали протокола подчеркивают статус Северной Кореи как нормальной державы: установленные через один флаги США и КНДР, обращение «уважаемый председатель», сам тон Трампа, обещание пригласить в Белый дом, подписание документов. Даже CNN стал называть Кима «лидером», а не «кровавым диктатором».

Неслучайно именно эти детали больше всего бесят американских чиновников прежних администраций, бушующих сейчас в твиттере. Именно символическая легитимизация режима – главный итог саммита для Ким Чен Ына. Можно не сомневаться, что весь отснятый материал будет умело использован северокорейской пропагандой для укрепления авторитета «молодого маршала».

При этом пока Киму не пришлось жертвовать ничем существенным. Он на время отказался от проведения ядерных и ракетных испытаний и приказал устроить взрыв на ядерном полигоне. Но сейчас у КНДР и так нет острой технологической необходимости проводить новые испытания, полигон уже не так нужен, да и мощность взрыва, судя по некоторым данным, была недостаточной, чтобы окончательно вывести его из строя. Зато режим пока не взял на себя никаких четких обязательств, которые приближали бы США к их главной цели – полному, проверяемому и необратимому ядерному разоружению КНДР.

В подписанном документе говорится лишь о «движении в направлении» безъядерного статуса, причем всего Корейского полуострова, а не только КНДР – никаких сроков, никаких обязательств в одностороннем порядке разоружиться. Все эти уступки, если до них вообще дойдет, можно будет расторговать потом, получив за это куда более серьезные призы. И тут события вчерашнего дня могут подстегивать аппетиты – Трамп на итоговой пресс-конференции говорил и о готовности свернуть военные учения с Южной Кореей, и о потенциальной возможности сократить или вообще свернуть американское военное присутствие на полуострове.

Помимо доставшихся почти даром символических уступок, крайне важный для Кима итог саммита и всего процесса то, что военный удар по КНДР сейчас выглядит как малореальный сценарий. Между тем еще в конце прошлого года это было не так, и в Пхеньяне, похоже, куда больше опасались не экономических санкций, а решимости Трампа разбить им нос. Именно из-за риска военной операции Ким смягчил тон в своем новогоднем обращении.

Этот риск заметно снизился за последние месяцы, а благодаря встрече в Сингапуре уверенно стремится к нулю (по крайней мере, так видится сейчас). Для режима это крайне важно – убрав со стола переговоров американский военный удар, вести свою игру становится проще.

Наконец, подготовка к саммиту с Трампом позволила Ким Чен Ыну решить еще одну важную задачу – выйти из дипломатической изоляции. Напуганный перспективой войны, президент Южной Кореи Мун Чжэ Ин развил бурную дипломатическую активность и выступил посредником между КНДР и США, а заодно уже дважды встретился с Кимом. Улучшение отношений с Сеулом и инвестиции в отношения с Муном – важное достижение для Кима, который может обернуть это в конкретные экономические выгоды, а также попытаться дискредитировать установки южнокорейской правой оппозиции, которая всегда была настроена по отношению к Пхеньяну куда жестче, чем правящие сейчас левые.

Прорыв произошел и на другом дипломатическом фронте – в отношениях с Китаем. Отношения Пхеньяна и Пекина стабильно портились на протяжении последних лет: северокорейцам не нравилась растущая зависимость от Китая, а китайцев бесило то, что КНДР ведет свою игру, а не следует мудрым указаниям старших товарищей, в результате чего у США появляется предлог активнее давить на Китай и разворачивать элементы противоракетной обороны в Южной Корее.

После почти синхронного прихода к власти Ким Чен Ына и Си Цзиньпина эти отношения стали еще сложнее – Ким зачистил северокорейскую элиту, устранив многих представителей китайского лобби, и вообще для столь молодого лидера вел себя крайне самоуверенно, что никак не могло нравиться товарищу Си с его собственными лидерскими амбициями.

Отношения достигли низшей точки после убийства в феврале прошлого года в Куала-Лумпуре Ким Чен Нама, сводного брата северокорейского лидера. Однако в условиях приближающегося саммита с Трампом Ким Чен Ын остро нуждался в демонстрации того, что Пхеньян не находится в полной изоляции и у него есть старшие партнеры, а значит, дополнительные карты на руках. Для Китая остаться совсем в стороне от готовящегося саммита также было непозволительно – оказавшись один на один с США в сложной ситуации, Ким мог бы пойти на неприемлемые для Пекина уступки.

В итоге в конце марта Ким успешно съездил в Пекин и познакомился с Си Цзиньпином, а в начале мая они вновь встретились в Даляне. Протокол был соблюден – северокорейский лидер почтительно приехал к старшему брату в гости, как и полагается младшему партнеру, но тут же был милостиво обласкан. Нормализация отношений с Китаем и лично с Си – важный побочный итог саммита с Трампом. Если бы не Сингапур, неизвестно, как и на каких условиях это бы произошло.

Наконец, вслед за Южной Кореей, Китаем и США устанавливать более тесные отношения с КНДР и ее лидером заспешили и другие страны, хоть и менее важные, но тоже нужные и полезные как для прекращения изоляции режима, так и для практической помощи в свете возможного смягчения санкций. Самая главная из этих стран «второго ряда», безусловно, Россия. Глава МИД РФ Сергей Лавров был в Пхеньяне и встречался с Кимом 31 мая. Не исключено, что теперь визиты высокопоставленных иностранных гостей в КНДР станут регулярными.

Безусловно, самое сложное у Кима впереди. Планка ожиданий внутри самой КНДР от быстрых успехов может оказаться задрана высоко, а простых для режима решений по основному вопросу о ядерном разоружении, на который завязан дальнейший выход страны из изоляции, не существует. Но сейчас Ким Чен Ын может заслуженно радоваться блестяще отыгранному дебюту долгой партии.

Искусство сделки

Если следить за дискуссией американских экспертов по Корее и Восточной Азии, которая идет в твиттере, выступление Дональда Трампа выглядит как крупный проигрыш. Единственное, что сквозь зубы ставят президенту в заслугу, – это то, что саммит лучше ядерной войны, но тут же справедливо замечают, что перспективу войны сделал реальной исключительно сам Трамп. В остальном же американский президент выступил «слабо»: улыбался и шутил с кровавым диктатором, отдал КНДР символическое равенство с США попросту даром, не добился никаких конкретных обещаний и уступок по ключевому вопросу, да еще сказал о возможности отменить военные учения и чуть ли не вообще вывести американский контингент из Южной Кореи.

Впрочем, сложно ожидать, что американское экспертное сообщество могло сказать о Трампе что-то другое – для этого президенту пришлось бы сделать что-то совершенно невероятное, добившись от КНДР безоговорочного разоружения (и даже в этом случае его бы раскритиковали, например, за то, что он не решил проблему с правами человека в КНДР).

Зато для своего ядерного электората Дональд Трамп выглядит героем. Еще недавно мир балансировал на грани ядерной катастрофы, потому что северокорейский диктатор угрожал Америке и ее союзникам своими ракетами, которые появились у него, разумеется, исключительно благодаря слабости предшественников Трампа в Белом доме, особенно Барака Обамы. Но Дональд Трамп проявил невероятную твердость и мудрость – и вот уже вчерашний враг готов встать на путь исправления, мир спасен, и все благодаря такому крутому американскому парню, как Трамп.

Не стоит переоценивать влияние внешней политики на симпатии американских избирателей, но предотвращенная угроза ядерной войны и беспрецедентный шаг по нормализации отношений со вчерашним врагом – это то, что запомнится большинству трамповских избирателей, которые уж точно не будут лезть в тонкости корейской ядерной проблемы. Это может понравиться и обычным избирателям, которые не относятся к жестким противникам президента – кто станет возражать против мира?

До ноябрьских выборов пока далеко, но запущенный мирный процесс с КНДР явно растянется на многие месяцы, так что какие-то ударные и красивые встречи можно будет провести и поближе к дню голосования. Наконец, подготовка к саммиту в Сингапуре принесла и вполне конкретный, понятный для американцев результат – освобождение граждан США, которых удерживали в КНДР, и это президент тоже записал себе в актив.

При этом, если не считать великодержавного символизма, который волнует в основном экспертное сообщество и небольшую часть избирателей, и без того ненавидящих Трампа, никаких серьезных и к чему-то обязывающих уступок президент США пока не сделал. Приостановить учения он лишь пообещал на пресс-конференции, и это обещание выглядит как экспромт (командование сил США в Республике Корея уже заявило, что никаких инструкций не получало).

Санкции ООН по-прежнему действуют и постепенно разрушают северокорейскую экономику. Пока цены на рис и курс доллара на пхеньянских рынках довольно стабильны, но по мере истощения притока валюты в КНДР внутренние проблемы будут медленно, но неизбежно нарастать. Конечно, КНДР жила и даже развивалась в условиях крайне жестких санкций, но принятые осенью меры в среднесрочной перспективе и правда могут сильно повредить режиму – особенно после многочисленных фотографий любимого руководителя в сияющем ночными огнями Сингапуре на первых страницах северокорейских газет.

Выигрывают все

Помимо главных героев сингапурского шоу, польза от саммита будет и другим сторонам. Прежде всего, южнокорейскому президенту Мун Чжэ Ину. Именно он рискнул пойти на сближение с КНДР, начал переговоры, принял статусную делегацию из Северной Кореи во время Олимпиады и потом встретился с Кимом в Пханмунджоме (текст декларации той встречи во многом стал основной для заявления Трампа и Кима).

Риски были велики, учитывая печальную историю переговоров с КНДР, непредсказуемый характер Дональда Трампа, а также волатильность американской команды переговорщиков (например, Белый дом отозвал кандидатуру посла в Южной Корее Виктора Ча, уже получившего агреман Сеула). Но теперь действия Муна выглядят как крайне успешные. Шанс капитализировать этот символический выигрыш у президента появится уже 13 июня, когда в Южной Корее пройдут местные выборы (на кону все 17 губернаторских постов и все места в региональных и муниципальных заксобраниях).

Еще одним бенефициаром саммита стал Китай. КНДР вряд ли удалось бы склонить к переговорам, если бы Пекин не поддержал более жесткие санкции и не начал бы их исполнять – по крайней мере, об этом на пресс-конференции в Сингапуре сказал сам Дональд Трамп. Поддержка Китая оказалась нужна как Америке, так и Северной Корее, и мартовский визит Ким Чен Ына в Пекин продемонстрировал, что без учета интересов Китая эта дипломатическая головоломка не складывается.

Уже сейчас Пекин начал нормализацию отношений с КНДР на своих условиях. Статус старшего партнера виден уже в том, что в Сингапур из Пхеньяна Ким Чен Ын летел специальным бортом государственной авиакомпании Китая Air China. Развязки по основным вопросам ядерного кризиса будут искать переговорщики КНДР и США, но можно быть уверенным, что китайские пожелания и интересы примут во внимание.

Для отношений Си с Трампом сингапурский саммит тоже хорошее достижение. Переоценивать его прагматичные китайцы не будут, но наверняка попробуют задействовать как еще один козырь в сложных переговорах с Вашингтоном. В Пекине не опасаются, что КНДР ринется в объятия США и быстро станет американским протекторатом – китайские аналитики слишком хорошо знают обе страны, чтобы рассматривать этот вариант всерьез.

Наконец, в небольшом плюсе оказывается даже Россия, хотя ее роль в сингапурском саммите была минимальна. Встреча Трампа и Кима и весь дипломатический процесс вокруг нее позволили снизить риск войны у российских границ.

Россия также может утверждать, что отношения США и КНДР развиваются в логике предложенного Москвой и Пекином плана из трех пунктов, финальной точкой в котором были прямые переговоры между американцами и северокорейцами. На практике в Пхеньяне или в Вашингтоне вряд ли руководствовались российско-китайской дорожной картой, но хвастаться этим российским дипломатам никто помешать не может.

Визит Сергея Лаврова в Пхеньян и его встреча с Кимом выводят отношения с КНДР на новый уровень, и следующим логичным шагом может стать саммит с Кимом уже президента Владимира Путина – тем более в сентябре он будет во Владивостоке на Восточном экономическом форуме. Учитывая, что Трамп заговорил о КНДР как о точке приложения инвестиций (американский президент, разумеется, говорил об отелях и кондоминиумах), Москва может вспомнить о проектах железной дороги, выводящей южнокорейские грузы на Транссиб, а также газопровода и электрического кабеля, которые шли бы из России в Южную Корею через КНДР, давая Пхеньяну доходы от транзита и делая режим миролюбивее.

Рычагов для воздействия на ситуацию и будущие переговоры между США и КНДР у Москвы, в отличие от Китая, немного, но они все же есть: ведь любые договоренности, если они будут достигнуты, должны закрепляться резолюцией Совбеза ООН, где у России право вето.

Единственным проигравшим пока что выглядит японский премьер Синдзо Абэ, оказавшийся на обочине дипломатического процесса. Еще недавно Абэ, а вслед за ним и японские чиновники любили рассказывать, что японский премьер имеет на Трампа огромное влияние, что американский президент прислушивается к нему по всем вопросам, касающимся Восточной Азии и особенно отношений с КНДР.

На деле Токио оказался единственной столицей, чьи пожелания при подготовке к саммиту вообще не были учтены – Абэ и его команда считают, что говорить с Пхеньяном надо с позиции силы, а также настаивают на том, чтобы на переговорах обсуждалась и судьба японских граждан, похищенных северокорейцами в XX веке. Так что прошедшая встреча может быть воспринята в Японии как личное поражение Абэ, который и так испытывает большие трудности из-за коррупционных скандалов. Но пока ни проблемы японского премьера, ни проступающие на горизонте практические трудности дальнейших переговоров не могут омрачить радости сторон от проведения столь удачного и почти ничего не стоившего им саммита.

США. КНДР. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 12 июня 2018 > № 2648023 Александр Габуев


Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 7 марта 2018 > № 2522966 Александр Габуев

Мюнхенский наговор: как Западу и России становится не о чем говорить

Александр Габуев

Российские власти игнорируют общение с военно-политической интеллектуальной элитой Запада на площадках вроде Мюнхенской конференции, потому что убеждены, что мюнхенскую публику с ее русофобством «уже не переубедить». Подобное зеркальное отражение собственной системы, где экспертное сообщество и общество в целом особо не спрашивают при выработке внешней политики (их задача эту политику одобрять с различной степенью восторженности), во многом и стало причиной просчетов и ошибок с российской стороны, приведших к нынешнему состоянию дел

Послание президента Владимира Путина Федеральному собранию, хотя и было адресовано преимущественно внутренней аудитории, содержало призыв к Западу признать, что «сдержать Россию не удалось», и начать разговор о выстраивании нового европейского порядка в военно-политической сфере, который полностью учитывал бы интересы России и ее статус великой державы.

Проблема этого посыла в том, что готовых вести диалог с Москвой, тем более на обширные и устремленные в будущее темы, на Западе с каждым месяцем становится все меньше. Это особенно заметно в США, но справедливо и для Европы, на нормализацию отношений с которой Кремль возлагает надежды. Изменение тональности в отношении военно-политической элиты Запада к России можно было очень хорошо почувствовать на Мюнхенской международной конференции по безопасности, которая проходила 16–18 февраля.

Позитивная картинка

Если жить в информационной картине, над созданием которой усиленно работает российская внешнеполитическая машина, выступление нашей страны на Мюнхенской конференции по безопасности можно записать в список побед. По крайней мере его можно назвать вполне успешным – особенно на фоне того, что происходило в годы сразу после украинского кризиса 2014 года.

Например, еще три года назад мюнхенская публика громко возмущалась и шикала, когда глава МИД Сергей Лавров говорил, что события в Крыму происходили в соответствии с Уставом ООН и что Германия объединялась вообще без референдума. Сейчас, в 2018-м, российский министр начал свою речь с напоминания о мюнхенском сговоре 1938 года, который, по словам Лаврова, стал результатом «веры в собственную исключительность, разобщенности и взаимной подозрительности, ставки на построение «санитарных кордонов» и буферных зон, неприкрытое вмешательство во внутренние дела других стран», а затем быстро перешел к обвинениям НАТО и ЕС в антироссийской политике.

Зал это обидное завуалированное сравнение невозмутимо проглотил. Выходит, Запад уже прошел стадию «гнева» по поводу самостоятельности российской внешней политики и вот-вот придет к стадии «принятия» – осталось лишь еще пару лет почитать нотации с мюнхенской трибуны.

Или другой пример. Речь Лаврова собрала полный зал, а вот во время выступления президента Украины Петра Порошенко зал был наполовину пуст. Чем не свидетельство того, что усталость от Украины нарастает и Запад вот-вот отвернется от режима Порошенко?

Есть хорошие новости и о санкциях, снятия которых Россия, конечно же, вроде как не добивается, потому что они, как известно со слов топ-менеджеров российского правительства, очень помогают экономике РФ, но все же считает несправедливыми. Так вот, на закрытой встрече российского и немецкого бизнеса, где Сергей Лавров и его немецкий визави Зигмар Габриэль обсуждали отношения России и Запада в компании крупных предпринимателей, глава немецкого МИДа сказал, что Европа будет готова начать снимать санкции, если на Украине появятся миротворцы ООН, и что этот шаг не за горами. Немецкие и особенно российские участники (среди них были президент Сбербанка Герман Греф, глава РСПП Александр Шохин, гендиректор РФПИ Кирилл Дмитриев, владелец «Северстали» Алексей Мордашов и владелец «Базэла» Олег Дерипаска) не могли сдержать улыбок.

Привыкает мюнхенская публика и к российским победам в Сирии, а первое со времен войны во Вьетнаме прямое столкновением российских и американских сил (разгром колонны ЧВК «Вагнер» в Сирии американскими ВВС, унесший жизни и приведший к тяжелым ранениям как минимум нескольких десятков россиян) не стало в Мюнхене предметом не только публичных дискуссий, но и отдельных переговоров между представителями РФ и США, хотя на конференцию приехали советник президента по вопросам национальной безопасности Герберт Макмастер и шеф Пентагона Джеймс Мэттис.

Как написала по этому поводу официальный представитель МИД Мария Захарова в своем фейсбуке, «с американской делегацией в этот раз в Мюнхене встречи у российских дипломатов не было. Зато наши хоккеисты повидались с партнерами. 4:0. Бездопингово получилось для сборной США». Запись набрала несколько тысяч лайков, больше сотни репостов и десятки восторженных комментариев.

Грустная реальность

Подобная картинка, сложенная в ведомственные справки и отправленная на столы большим московским начальникам или лихо описанная в захаровском фейсбуке, отражает лишь небольшой срез того, что происходило в этом году на Мюнхенской конференции вокруг России. Если отойти от тела министра и потратить двое суток на разговоры с дипломатами, военными, разведчиками, экспертами и журналистами со всего мира, картина для нашей страны будет куда более тревожная и безрадостная.

Доминирующий мотив – за прошедший год Россия для мюнхенской публики окончательно превратилась в противника, который искренне считает ослабление Запада делом хорошим и для себя полезным, но при этом цинично врет, будто хочет налаживать отношения, если его будут уважать. Решающую роль тут сыграло, безусловно, вмешательство в выборы в США, а также заигрывания Москвы с евроскептиками всех мастей. То, что Россия – противник (adversary) Запада, теперь такая же аксиома, как то, что солнце восходит на Востоке или что демократия полезна и хороша для всех народов.

Это отношение к России имеет множество оттенков: от лубочного образа коррумпированной диктатуры, которая борется за свое выживание с помощью внешней агрессии, до куда более нюансированной картины, в которой есть не только «проблема Путина», но и «проблема России» (все же курс президента искренне поддерживают большинство россиян, и далеко не факт, что после его ухода политика Москвы изменится в более приятную для Запада сторону).

Консенсуса, как вести себя по отношению к России дальше, нет. Хотя эта неопределенность касается не только российского вопроса. С панельных дискуссий отеля Bayerischer Hoff и из залов, наполненных лучшими специалистами по внешней политике всего евроатлантического мира с вкраплениями голосов из других регионов, веет общей растерянностью. В мире вокруг и внутри западных обществ идут тектонические сдвиги, развитие технологий ускоряет эти сдвиги и создает совершенно новую реальность, влияя на многие аспекты жизни человечества. Как все это регулировать, толпа умных и высокооплачиваемых людей не очень хорошо понимает.

Западу не очень понятно и что делать с Россией и где она окажется лет через пять-десять. Зато чуть лучше понятно, что в отношении России делать не надо.

Во-первых, не надо ожидать, что начало нового политического цикла в России приведет к изменению внешней политики. Все достаточно хорошо понимают, что разделение между ястребами и голубями в российской власти весьма условно – в сфере внешней политики есть чуть менее и чуть более компетентные чиновники, над которыми стоит никем не ограниченный Владимир Путин.

Как считают на Западе, все большую роль во внешней политике России в последнее время играют военные и спецслужбы, а там антиамериканизм и нелюбовь к Западу не дань моде, а настоящие духовные скрепы. И именно эти люди задают тон и формируют картинку в голове у президента. Даже если сменятся топовые операторы вроде главы МИД и помощника президента по внешней политике и на эти позиции придут люди, хорошо понимающие Запад и обладающие значительной сетью контактов в Европе и США, радикальных изменений не произойдет.

Во-вторых, все понимают, что от экономических санкций не стоит ждать быстрого эффекта. Продолжает работать логика, заложенная еще командой Барака Обамы, – санкции должны кусать Россию и давать ей понять, что она ведет себя неправильно, но не провоцировать Кремль на резкие шаги, которые могут дестабилизировать мировую экономику.

Но это не значит, что санкции не имеют эффекта – в долгосрочной перспективе силы России будут таять, ресурсов, доступных режиму, будет становиться все меньше, особенно в условиях, когда мировая экономика трансформируется под влиянием новых технологий. Это и наказание за то, что Россия делает Западу гадости, и одновременно повод для Москвы задуматься о смене курса. Если же курс не поменяется (а этого ожидает большинство) – России же хуже.

В-третьих, не стоит увязывать политику в отношении России с тем, как развиваются дела на Украине. Сказать, что в Европе от украинских властей начинают уставать – пожалуй, преуменьшение. Мало кто испытывает иллюзии относительно правительства Петра Порошенко и его желания двигаться по пути глубоких структурных реформ. Не сильно радуют европейцев и многие тенденции в украинском обществе.

Сам Порошенко вызывает аллергию, и даже его европейские советники рекомендуют ему не приносить с собой на мюнхенскую трибуну реквизит вроде российских паспортов или европейских флагов – тот факт, что президент советников игнорирует, вызывает еще большую фрустрацию. Особенно на фоне того, что украинский президент игнорирует рекомендации Запада по куда более важным вопросам внутренних реформ – по вполне понятным для европейцев и американцев мотивам, наивных людей среди спонсоров Украины крайне мало.

Однако буксующий проект модернизации Украины и тревожные тенденции в украинской политике вовсе не означают, что надо бежать в Кремль договариваться о стабилизации ситуации и просить у русских помощи. В свое время Москва решила, что нестабильная, расколотая и даже враждебная в отношении России Украина лучше, чем Украина, движущаяся крошечными шагами в евроатлантическую семью. Точно так же и в Европе готовы мириться с нестабильностью на Украине, но не собираются договариваться о ее судьбе с Путиным – как живут с нестабильностью в Сирии, но не стремятся договориться с Башаром Асадом и его зарубежными спонсорами. Украина была и останется полем противоречий и источником раздражения.

В-четвертых, на Западе решили, что не стоит всерьез воспринимать то, что говорят российские чиновники, обижаться на их подколки или верить им. Например, если глава МИД РФ таким вступлением хотел расположить к себе слушателей и тем самым создать благоприятный фон для восприятия ими российской позиции по Украине и Сирии, то добился скорее противоположного эффекта. В кулуарах западные участники говорили, что Лавров, пытаясь напомнить слушателям об уроках истории, сравнил мюнхенский сговор с нынешней восточной политикой ЕС, в то время как более правильная аналогия – призывы учесть «особые интересы» России на постсоветском пространстве.

Приехать в Мюнхен, чтобы учить европейцев истории и пенять им на события 1938 года, при этом ни разу не произнеся словосочетание «пакт Молотова – Риббентропа», – это, по словам западных военных и дипломатов, «классический лавровизм», которому и удивляться не стоит. Именно поэтому на обидные высказывания главы МИД РФ зал никак не реагировал, а в кулуарах многие говорили, что Лавров читает уже третий раз подряд одну и ту же речь, и это уже скучно.

В действительности это совершенно не так – в прошлом году глава МИД зачитал как раз очень миролюбивую и конструктивную по нынешним временам речь, поскольку Кремль еще был настроен на сотрудничество с трамповским Белым домом. Но такая деформация восприятия у европейцев сама по себе говорит о многом. Заставить себя слушать и слышать россиянам будет чем дальше, тем труднее.

Проблема для России еще и в том, что слушать, слышать, пытаться переварить услышанное и критически задуматься о долгосрочном эффекте своих действий страна всерьез и не пытается. Как и раньше, российские власти игнорируют общение с военно-политической интеллектуальной элитой Запада на площадках вроде Мюнхенской конференции, потому что убеждены, что все собравшиеся там «говоруны» ничего особо не решают и что реальные вопросы решаются с начальниками.

Еще одно объяснение, которое приходится слышать в ответ на вопрос, почему в Мюнхене толком нет понятия «российская делегация» (есть лишь министр с его свитой и отдельные эксперты и бизнесмены), – это то, что мюнхенскую публику с ее русофобством «уже не переубедить». Подобное зеркальное отражение собственной системы, где экспертное сообщество и общество в целом особо не спрашивают при выработке внешней политики (их задача эту политику одобрять с различной степенью восторженности), во многом и стало причиной просчетов и ошибок с российской стороны, приведших к нынешнему состоянию дел. Это совсем не значит, что ошибок не делал Запад (делал, и очень много). Это значит лишь, что возможности избежать подобных ошибок продолжают упускаться.

Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 7 марта 2018 > № 2522966 Александр Габуев


Китай > Внешэкономсвязи, политика > camonitor.com, 28 февраля 2018 > № 2513621 Александр Габуев

Си без конца: почему Китай возвращается к императорскому правлению

Александр Габуев

Роль коллегиальных органов в китайской властной системе снижается, а значение верховного правителя растет. Китай ломает систему коллективного руководства, которую еще недавно преподносили как великую инновацию в построении успешных недемократических систем, и устремляется в славное прошлое, причем даже не во времена маоизма, а в эпоху идеализированного императорского правления

Решение пленума ЦК КПК внести поправки в китайскую Конституцию, сняв ограничения на количество сроков для председателя и вице-председателя КНР, стало логичным продолжением курса, взятого китайским руководством на XIX съезде Компартии Китая (КПК) в октябре прошлого года. Вернее, даже не руководством, а руководителем. Роль коллегиальных органов в китайской властной системе снижается, а значение верховного правителя растет. Китай ломает систему коллективного руководства, которую еще недавно преподносили как великую инновацию в построении успешных недемократических систем, и устремляется в славное прошлое, причем даже не во времена маоизма, а в эпоху идеализированного императорского правления. Концентрация полномочий в руках Си Цзиньпина и узкого круга его соратников должна помочь стране преодолеть ряд масштабных вызовов и сделать качественный рывок к заветному статусу ведущей мировой державы, а самого Си поставить в один ряд с величайшими китайскими правителями. Проблемы на этом пути банальны, но оттого не менее опасны не только для Китая, но и для его соседей и всего мира.

Конец системы Дэн Сяопина

Правка Конституции, убирающая введенную в 1982 году статью об ограничении пребывания на посту председателя и вице-председателя КНР двумя пятилетними сроками, стала лишь символом слома созданной Дэн Сяопином системы. Куда важнее был слом неформальных правил, ограничивавших власть первого лица, которые Дэн и его соратники выстроили в 1980-х, чтобы избежать перегибов единоличного правления. Три главных элемента этой системы: ротация высших руководителей раз в десять лет; принятие основных решений Постоянным комитетом Политбюро (ПКПБ), где представлены основные внутрипартийные группировки; введение в ПКПБ тандема преемников для верховного лидера и премьера Госсовета за пять лет до планируемой смены власти. При этом формальные ограничения в два пятилетних срока были прописаны лишь для самой церемониальной и малозначимой должности верховного лидера – поста председателя КНР. Куда более важные посты, должности генсека ЦК КПК и главы Центрального военного совета (ему подчиняется армия), никаких формальных ограничений на то, кто и как долго их может занимать, не имеют. Большее значение имели именно неформальные ограничения для этих двух должностей, и правило готовить преемников было как раз одним из таких ограничений.

Именно поэтому вектор изменения китайской системы стал понятен еще в октябре, когда по итогам XIX съезда в новом составе ПКПБ не оказалось потенциальных преемников Си Цзиньпина. Этот удар по системе «коллективного руководства» был куда важнее, чем нынешнее переписывание Конституции, которое в марте формально утвердит высший законодательный орган – Всекитайское собрание народных представителей (ВСНП). Тем не менее это решение станет символическим рубежом конца старой системы правил. Теоретически у Си было много вариантов, как он мог бы оставаться у власти и после 2023 года, отдав пост председателя КНР кому-то моложе, но оставив за собой позиции генсека и главы ЦВС. В итоге был выбран вариант максимальной консолидации власти здесь и сейчас. Зачем это нужно? И почему вообще Си решил сломать дэновскую систему смены власти, которая служила Китаю столько лет и привела к небывалому росту?

Антикризисный абсолютизм

Си Цзиньпин одержим идеей, что Китай находится в глубоком кризисе и что для спасения страны ей сейчас нужна сильная рука. При этом он не отрицает значение партии и вообще институтов (и в этом его огромное отличие от Мао). Просто весь партийный и властный механизм надо пересобрать заново, а это не под силу коллективному тянитолкаю в виде Политбюро с его вечными интригами и невозможностью принимать жесткие решения, ущемляющие интересы какого-либо из кланов правящей элиты. Коллективное руководство – это возможность вето. Пока интересы кланов и патрон-клиентных пирамид совпадают, эта модель работает, но как только ситуация усложняется и надо делать выбор и чем-то жертвовать ради общего долгосрочного блага, у каждого члена правления China Inc. появляется возможность это решение заблокировать. В этом смысле ПКПБ все больше напоминал Совбез ООН, где можно без труда провести резолюцию только в том случае, если не задеты интересы постоянных членов – в противном случае «мировое правительство» оказывается в параличе. Наличие верховного лидера в Китае эту проблему не решало. Ведь первый пятилетний срок он обычно бывал окружен ставленниками своего предшественника, которые имеют право вето, а второй пятилетний срок он работает уже при наличии дышащего в затылок преемника, причем сам себе преемника выбрать лидер не может – это прерогатива коллектива, причем тут в игру вступают не только люди, занимающие важные формальные посты в партийной иерархии, но и ушедшие на покой представители прежних поколений руководства, сохранившие влияние благодаря разветвленным патронажным сетям. В этих условиях второй срок верховный лидер тратит на то, чтобы расставить своих протеже на ключевые позиции в будущем руководстве и окружить преемника своими людьми, то есть подрезать ему крылья так же, как твой предшественник подрезал их тебе.

Вся эта система может работать, если экономика растет двузначными темпами на хорошей демографии, инвесторы со всего мира несут вам свои деньги, низкая стоимость труда и слабая система соцгарантий обеспечивают вам конкурентоспособность в мировой торговле, а население готово мириться с коррупцией и деградацией окружающей среды – недовольство перекрывается непрерывным ростом благосостояния.

Но вот страна доходит до точки, где по-прежнему жить нельзя – издержки и перекосы предыдущих десятилетий развития дают о себе знать все болезненнее, и косметическими мерами, которые не заденут ничьих интересов, уже не отделаешься. Нужны глубокие структурные реформы. А для их проведения нужен консенсус в элите. Но этого консенсуса нет – инстинкт самосохранения в больших закрытых коллективах работает плохо, и многие представители партийной олигархии думают, что, если все начнет валиться, они успеют вовремя соскочить. А для этого надо начать переводить активы за рубеж и переводить туда семьи.

Именно это и побудило Си начать консолидировать власть. За первые пять лет он сделал то, что не удавалось его предшественникам – окончательно избавился от тени «старших товарищей», зачистив элиту и расставив на большинство важных постов своих людей. Теперь самое время заняться преобразованиями, на которые потребуется время – как минимум десять лет. В ноябре 2013 года пленум ЦК КПК принял программу структурных реформ, которую планировалось в общих чертах завершить к 2020 году. Но в октябре 2016 года, спустя три года после принятия этой программы и за год до партийного съезда, реформы едва сдвинулись с мертвой точки.

Реформатор и контролер на троне

Отменив для себя установленные прежней системой сдержек и противовесов ограничения и сформировав собственную управленческую команду, после марта 2018 года Си Цзиньпин может начать заниматься преобразованиями. По сути, его первый срок 2012–2017 годов можно считать подготовительным, а вот теперь, получив всю полноту власти, верховный лидер и начнет строить «новую эпоху», о которой осенью он говорил в докладе съезду. Сейчас для Си Цзиньпина особенно важно продемонстрировать элите, населению и всему миру, что он – хозяин положения, а не хромая утка, и что он останется у власти ровно столько, сколько сочтет нужным. То есть у него появится тот самый горизонт для стратегического планирования, который по идее должен быть заложен в китайской системе власти по версии Дэн Сяопина, но которого там на самом деле не было (по крайней мере, как считает сам Си). Именно поэтому окончательно отменить любые ограничения на пребывание на любом властном посту нужно именно сейчас, в самом начале нового политического цикла, чтобы ни у кого не было иллюзий, что Си куда-то денется, а вместе с ним уйдет и его повестка.

Беспрецедентная для Китая консолидация власти не обязательно означает, что Си вообще намерен отказываться от каких-либо институтов и ограничений. Когда в январе 2013 года, едва вступив в должность генсека, Си заявил о намерении «запереть власть в клетку системы», он вряд ли лукавил. Просто его видение «клетки системы» отличается и от институтов гражданского общества в западном мире, и от полуинституционализированных правил передачи власти в логике Дэн Сяопина. Планируемые поправки в Конституцию как раз приоткрывают логику Си. Одно из самых важных нововведений в китайской системе власти, которое будет теперь прописано в Конституции и утверждено на мартовской сессии ВСНП, – это создание Государственной надзорной комиссии, нового суперведомства по контролю за бюрократией и сотрудниками госкомпаний. При этом новое ведомство не только наследует элементы партийного контроля, самым главным из которых сейчас является партийная комиссия по проверке дисциплины, но и становится по сути отдельной ветвью власти – ее описание в поправках к Конституции поставлено даже раньше, чем описание судебной власти. Создание отдельных ведомств и должностей, которые занимаются контролем и надзором за исполнительной властью, имеет прецеденты в китайской истории начиная со времен объединителя Древнего Китая Цинь Шихуана; 259–210 годы до н.э.) вплоть до последней династии Цин (1644–1912). Как и задуманная Си новая комиссия, существовавшая в цинском Китае Палата контролеров имела разветвленный аппарат, включая представительства в регионах. Идея же о том, что контролирующие органы должны быть отдельной ветвью власти (наряду с исполнительной, законодательной, судебной и экзаменационной), восходит к основателю Китайской Республики Сунь Ятсену (1866–1925) и была реализована в республиканском Китае и на Тайване.

Судя по всему, Си Цзиньпин пытается выстроить систему, в которой причудливо смешаны партийное наследие КПК и бюрократические традиции императорского Китая. В итоге должна получиться система, где принципы организации бюрократического аппарата напоминают современный Китай, но чиновники столь же эффективны и неподкупны, как в Сингапуре. Роль контролера честности системы будет выполнять не гражданское общество, независимые СМИ или механизм выборов, а новое-старое контрольное суперведомство. Помогать же чиновникам управлять обществом будет Большой брат – создаваемая в КНР «система общественного доверия», с которой активно экспериментирует Пекин. В рамках пилотных экспериментов в нескольких десятках городов КНР система, основанная на использовании big data, анализирует поступки граждан и создает стимулы для «правильного» поведения.

Вся эта картина может казаться противоречивой, но в голове Си Цзиньпина все эти образы как-то непротиворечиво сочетаются в облике «новой эпохи» – противоречий тут не больше, чем в представлениях «народного вождя» об экономике, где ведущую роль в распределении ресурсов играет рынок, но при этом крупнейшими игроками должны быть эффективные и кристально чистые госкомпании.

Будущий транзит

Самый сложный вопрос относительно будущего – как Си видит систему смены власти, когда ему придется уходить на покой. Сейчас китайскому лидеру 64 года, при современном уровне развития доступных ему медицинских технологий он может находиться у руля еще долго, но вопрос рано или поздно встанет, особенно с учетом того, что старые принципы передачи власти уже нарушены, а новых пока не объявлено. Не обязательно, что четкое видение есть сейчас и в голове у самого Си – если не считать красивых мифов вроде того, как престарелые императоры Яо и Шунь в далекой древности передавали трон не своим детям, а самым достойным из советников. В любом случае в новом 25-местном Политбюро есть молодые протеже генсека, которых он явно намерен двигать еще выше в иерархии, – например, 57-летний партсекретарь Чунцина Чэнь Миньэр и 55-летний глава канцелярии ЦК КПК Дин Сюэсян. С другой стороны, в трехсотместном ЦК есть еще более молодые кадры, к которым есть время присмотреться. Ведь, судя по всему, раньше 2027–2028 годов о передаче формальных постов речь не пойдет.

Но проблемы в этой по-своему стройной, хотя и эклектичной схеме могут возникнуть гораздо раньше. И дело не только в неизбежной возрастной деформации единоличного лидера, хотя и в ней тоже. Набрав невероятное количество полномочий и окружив себя своими протеже и давними знакомыми, Си должен начать делать преобразования, ради которых он узурпировал власть и поменял правила игры. Масштаб проблем, особенно в экономике, колоссален – по оценкам бывшего главы Минфина КНР Лоу Цзивэя, ситуация в Китае сейчас даже опаснее, чем в США накануне обрушения Lehman Brothers. Разгребание пирамиды долгов местных правительств, расчистка балансов неэффективных госкомпаний, наведение порядка среди частных конгломератов, которые на протяжении последних лет выводили миллиарды за рубеж, – все это требует решительности и искусности как Си, так и его команды. И вот как раз по этому поводу возникают самые большие опасения.

В начале 1990-х Дэн Сяопин оставил у руля Китая технократическую команду мечты во главе с будущим премьером Чжу Жунцзи. Звезды, обеспечившие Китаю почти 30 лет сумасшедшего роста экономики, такие как Ван Цишань или уходящий на покой глава Народного банка Китая Чжоу Сяочуань, сейчас отойдут от оперативного управления экономикой. На смену им придут выдвиженцы Си, которые сделали головокружительную карьеру за последние пять лет благодаря связям с генсеком, проскочив массу необходимых ступеней «нормального» карьерного роста. И сделали они это не как в 1980-е, благодаря выдающимся личным качествам, а только потому, что были друзьями детства, секретарями или замами Си Цзиньпина. Большинство этих людей делали карьеру в 1990–2000-е в богатых приморских провинциях Фуцзянь и Чжэцзян, когда там работал Си. Эти регионы были локомотивом роста китайской экономики, которые неслись вперед на заделе реформ начала 1990-х и где никакого феноменального, по китайским меркам, управленческого таланта и не требовалось. Достаточно ли у этих людей опыта, чтобы обезвредить все тикающие под китайской экономикой и социальной системой бомбы, покажет только время.

Другая проблема – гиперцентрализация в принятии решений, когда ни один вопрос не может решаться без Си или его доверенного лица. Как подобная система порождает рукотворные кризисы в экономике, хорошо видно на примере биржевого коллапса в Китае в 2015 году, где крах стал результатом несогласованности действий ведущих чиновников, а также того, что Си Цзиньпин, который хочет все контролировать, по многочисленным отзывам, сам очень плохо понимает принципы работы фондового рынка или азы валютной политики. Наконец, третий вопрос – противоречия внутри существующей команды. Так, будущий вице-премьер Лю Хэ, самый влиятельный экономический советник Си, находится в открытом конфликте с премьером Ли Кэцяном и даже осмеливался открыто критиковать его действия на страницах партийного рупора «Жэньминь жибао» в формате пространных анонимных интервью. Хотя роль премьера в новой системе все более церемониальна, борьба за полномочия внутри Госсовета совсем не то, что нужно для успеха столь необходимых реформ.

В любом случае момент истины для Китая и его лидера должен наступить именно в ближайшую десятилетку. Остается пристегнуть ремни и готовиться к самым различным сценариям.

Китай > Внешэкономсвязи, политика > camonitor.com, 28 февраля 2018 > № 2513621 Александр Габуев


Китай > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 29 октября 2017 > № 2367872 Александр Габуев

Доложили расстановку: как Си Цзиньпин превратил политбюро в свой двор

Александр Габуев, Carnegie Moscow Center, Россия

Утром 25 октября в Доме народных собраний генсек Компартии Китая Си Цзиньпин (习近平) вывел к журналистам новый состав постоянного комитета политбюро (ПКПБ). Шестеро самых могущественных в Китае людей по очереди молча вышли из-за ширмы и просеменили за начальником на строго отведенные им места — они были помечены на ковре бумажками с номерками, чтобы никто не перепутал свое место в заведенном порядке вещей.

Пять лет назад Си точно так же выводил на сцену шестерых членов ПКПБ прежнего, 18-го созыва. Но при всем внешнем сходстве суть этих двух протокольных мероприятий заметно отличается. Среди коллег Си тогда были сплошь протеже двух бывших лидеров Китая Цзян Цзэминя (江泽民) и Ху Цзиньтао (胡锦涛), а сам только что избранный генсек был лишь первым среди равных. Вся церемония была воплощением идеи коллективного руководства (集体领导).

Теперь же членов ПКПБ выводил не просто генсек, а человек, который с прошлого года официально имеет титул «ядро партии» (核心) и имя которого после завершившегося XIX съезда КПК внесено в партийный устав наряду с именами отца-основателя КНР Мао Цзэдуна (毛泽东) и крестного отца реформ Дэн Сяопина (邓小平).

Новый состав ПКПБ и 25-местного политбюро говорит, что перед нами уже не коллективный орган партии ленинского типа и даже не совет директоров China Inc., а куда более привычный для Китая формат организации власти — императорский двор.

Ближний круг

Поскольку съезд Компартии — это концентрированное выражение борьбы за власть, то нет никаких сомнений, что Си Цзиньпин вышел из этой битвы победителем — во многом благодаря тому, что все предыдущие пять лет шаг за шагом последовательно шел к этой цели. Итоги съезда — это почти полное воплощение программы-максимум по укреплению личной власти.

Прежде всего, в семерке новых членов ПКПБ нет людей, которые были бы моложе Си на 10 лет. Все его коллеги — 1950-х годов рождения (Си родился в 1953 году, он на полгода моложе Владимира Путина). Последние два десятилетия Китай шел к тому, чтобы тандем верховного лидера и премьера находился у власти по два пятилетних срока, отмеряемых съездами КПК, и в середине этого цикла в ПКПБ вводились бы два будущих лидера следующего поколения — для постепенного вхождения в курс дел. Именно эту важнейшую неформальную традицию и нарушил XIX съезд. Теперь у Си и у премьера Ли Кэцяна (李克强) нет очевидных преемников.

Не менее важно, что Си провел в семерку своих ближайших сподвижников, которые получили ключевые посты в китайской системе власти. Прежде всего, это третий человек в иерархии, новый глава Всекитайского собрания народных представителей (высший законодательный орган КНР) Ли Чжаньшу (栗战书).

Ли — один из самых близких к Си Цзиньпину людей. Они познакомились еще в начале 1980-х, когда оба возглавляли соседние уезды в провинции Шэньси (陕西), откуда родом семейство Си. Потом их карьерные пути разошлись, но они поддерживали связь. Став генсеком, Си первым делом пролоббировал назначение Ли главой канцелярии ЦК (中共中央办公厅) — одного из самых важных отделов, который ведет графики всех членов политбюро и организует внутренний документооборот, включая сведения, составляющие гостайну.

Ли Чжаньшу постоянно сопровождает Си во всех поездках, а с 2015 года служит доверенным лицом генсека на переговорах с Россией по стратегическим вопросам (в этом качестве он дважды приезжал к Владимиру Путину) и поддерживает регулярные контакты с главой администрации президента Антоном Вайно. Кстати, такого формата взаимодействия с ЦК КПК и конкретно с Ли Чжаньшу нет больше ни у одной державы.

Другой важный для Си участник семерки — это шестой человек в иерархии, Чжао Лэцзи (赵乐际), новый глава Центральной комиссии по проверке дисциплины (ЦКПД), сменивший ушедшего на покой Ван Цишаня (王岐山). Выходец из родной провинции генсека (и ее партсекретарь в 2007-2012 годах), Чжао последние пять лет возглавлял организационный отдел ЦК (中央组织部), ведающий всеми кадровыми назначениями в партии. Все это время он был заместителем Ван Цишаня в руководящей группе ЦК по инспекционной работе (中共中央巡视工作领导组), то есть вторым человеком в развернутой генсеком антикоррупционной кампании.

Передав ЦКПД в руки Чжао Лэцзи, Си Цзиньпин сохранит полный контроль над этим мощнейшим инструментом с многотысячным штатом оперативников, правом проводить внесудебные задержания членов 89-миллионной партии и пытать подозреваемых в секретных тюрьмах.

Наконец, еще один близкий Си человек — новый глава секретариата ЦК (中共中央书记处) Ван Хунин (王沪宁), занимающий теперь пятую строчку в партийной иерархии. Ван с 2002 года возглавлял в ЦК отдел политических исследований (中共中央政策研究室) и был главным теоретиком партии, именно ему приписывают авторство «теории трех представительств» (三个代表) Цзян Цзэминя и «теорию научного развития» (科学发展观) Ху Цзиньтао.

Ван очень органично вписался и в команду Си Цзиньпина, сыграл большую роль в формулировании его идей вроде «Пояса и Пути» (一带一路), «четырех всеобъемлющих» (四个全面) и включенных на нынешнем съезде в устав КПК «идей Си Цзиньпина о социализме с китайской спецификой в новую эпоху» (习近平新时代中国特色社会主义思想). Поэтому Вана именуют «наставником трех императоров». У Ван Хунина нет опыта руководства провинцией, но на нынешней должности, где он будет курировать партстроительство, идеологию и пропаганду, это ему особо и не нужно.

Примкнувшие

Оставшиеся два члена ПКПБ, будущий глава Народно-политического консультативного совета Китая (если приводить российские аналогии, это помесь Общественной палаты и Общероссийского народного фронта) Ван Ян (汪洋) и первый вице-премьер Хань Чжэн (韩正), не принадлежат к ближнему кругу Си. Ван — выдвиженец Ху Цзиньтао и представитель «комсомольской группировки» (团派). Хань Чжэн сделал всю карьеру в Шанхае и обязан своим выдвижением Цзян Цзэминю, хотя у него есть полугодовой опыт работы под началом Си Цзиньпина в 2007 году, когда будущего генсека прислали возглавить тамошний партком (Хань был мэром).

Появление в ПКПБ этих двух представителей комсомольской и шанхайской группировок можно рассматривать как желание Си сохранить консенсус и не ломать партию через колено — именно такую интерпретацию настойчиво продвигает влиятельная газета South China Morning Post, которая после покупки Джеком Ма (马云) в прошлом году превратилась в полуофициальный канал для трансляции месседжей Пекина внешнему миру.

По мнению Ван Сянвэя, бывшего главреда газеты, ныне перебравшегося в Пекин и выступающего «советником по вопросам редакционной политики», Си Цзиньпин выступает как гарант сохранения правил игры — поэтому он и согласился на введение в ПКПБ протеже прежних генсеков, а также не стал удерживать в семерке своего близкого соратника Ван Цишаня, который по неформальным понятиям должен был уйти на пенсию из-за возрастных ограничений.

Впрочем, версия о «Си — хранителе партийных традиций» никак не объясняет, почему генсек решил нарушить куда более важное правило и не назначил себе преемников (Ван Сянвэй этот вопрос аккуратно обходит). Скорее дело тут в другом. Позиции Си настолько укрепились, что теперь пытаться зачистить всех протеже своих предшественников нет смысла — они и так давно встали под знамена генсека, прославляют его «идеи для новой эпохи» и произносят словосочетание «ядро партии» едва ли не чаще, чем губернаторы в России упоминают Путина.

Доверенные

Консолидация власти Си Цзиньпином не ограничивается отсутствием преемников и большим числом сподвижников среди семерки ПКПБ. Не менее важно, что в 25-местном политбюро также доминируют выдвиженцы Си, занявшие ключевые посты в партийном аппарате. Важнейшие отделы ЦК, руководство которыми автоматически дает место в политбюро, полностью перешли под контроль Си, причем в большинстве случаев должности глав этих отделов заняли бывшие замы — очевидно, генсек уже пять лет назад думал о подобной аппаратной комбинации и сейчас смог ее реализовать.

Канцелярию ЦК унаследовал Дин Сюэсян (丁薛祥), который был главой личного аппарата Си Цзиньпина все последние десять лет, начиная с шанхайского горкома. Главным по кадрам стал Чэнь Си (陈希), однокурсник Си Цзиньпина по университету Цинхуа (清华) и один из его ближайших студенческих друзей. Они жили в одной комнате в общаге, а Си рекомендовал Чэня для вступления в партию. Отдел пропаганды возглавил Хуан Куньмин (黄坤明), работавший под началом Си с 1990-х в провинциях Чжэцзян (浙江) и Фуцзянь (福建).

Единственным главой важного отдела ЦК, который не занимал пост замначальника этого отдела в первую пятилетку Си, стал новый куратор политических исследований Лю Хэ (刘鹤). Лю и Си, по слухам, знакомы с детства и выросли в соседних дворах в Пекине — это одно из наиболее правдоподобных объяснений невероятного доверия, которое Си испытывает к Лю (их карьеры до 2012 года не пересекались).

Последние пять лет Лю Хэ, блестяще образованный макроэкономист с гарвардским дипломом, долго работавший в структурах Госплана, был главным экономическим советником генсека, занимая должность ответственного секретаря руководящей группы ЦК по экономике (中央经济领导小组), которую возглавлял сам Си Цзиньпин. Лю Хэ — автор пакета структурных реформ, утвержденных пленумом ЦК в 2013 году, он сопровождает Си в большинстве зарубежных поездок, где генсек представляет его как ключевого участника своей экономической команды (так он в свое время отрекомендовал Лю и Путину, и Бараку Обаме). Именно Лю звонят американские министры обсудить макроэкономическую ситуацию, и именно он два года назад жестко троллил экономическую политику премьера Ли Кэцяна с первых страниц партийного рупора «Жэньминь жибао» (人民日报). Лю в новом раскладе прочили пост вице-премьера, но кабинетная работа над смыслами и месседжами с прямым доступом к верховному лидеру явно больше подходит ему и по бэкграунду, и по академическому темпераменту.

Помимо своих глав важнейших отделов ЦК у Си в политбюро будут и свои силовики. Вооруженные силы в политбюро представляют всего два генерала: Сю Цилян (许其亮) и Чжан Юся (张又侠) — заместители Си в Центральном военном совете (ЦВС) КПК, контроль над которым обеспечивает верховному лидеру лояльность Народно-освободительной армии Китая, могущественного государства в государстве.

После съезда в ЦВС у Си не появилось гражданского заместителя, а это показатель того, что он не собирается расставаться с этой важнейшей из своих должностей после 2022 года (хотя ввести гражданского зама можно успеть и в остающиеся до ХХ съезда годы, но пока вообще не похоже, что Си намерен это делать). Курировать гражданских силовиков будет полностью лояльный генсеку новый глава политико-правовой комиссии ЦК (中央政法委) Го Шэнкунь (郭声琨), перешедший на эту позицию с поста министра общественной безопасности (аналог МВД).

Новое поколение

Распределение постов между остальными членами политбюро будет постепенно проясняться вплоть до марта 2018 года, когда на сессии Всекитайского собрания народных представителей будет обновлен состав Госсовета, самого собрания, Народного политического консультативного совета Китая и многих других формальных государственных органов. К тому моменту станут окончательно известны назначения новых членов политбюро на посты вице-премьеров и главами парткомов в ключевые регионы.

Одна из интриг — станет ли вице-премьером впервые вошедший в политбюро куратор внешней политики Ян Цзечи (杨洁篪). Последним дипломатом, который входил в политбюро и работал вице-премьером (с 1993 по 2003), был Цянь Цичэнь (钱其琛), выдающийся советолог и американист, заложивший основы для нормализации отношений с Западом после событий на Тяньаньмэнь и сыгравший большую роль в пограничных переговорах с Россией.

С 2003 года куратор внешней политики никогда не входил в политбюро, так что продвижение Яна, бывшего главы МИДа и профессионального американиста (был топовым синхронистом с английского, а также послом в США), отражает возрастающее значение внешней политики для китайского руководства.

В любом случае оставшиеся члены политбюро — либо прямые протеже Си, либо лояльные ему партийные боссы. Пожалуй, немного особняком стоит товарищ Ху Чуньхуа (胡春华), глава партии в 106-миллионной провинции Гуандун (广东), которого его патрон Ху Цзиньтао готовил в преемники Си. Но в новых условиях мнения прежних лидеров для Си не указ, так что Ху Чуньхуа не попал в ПКПБ и еще легко отделался — его потенциальный напарник, самый молодой член прошлого состава политбюро Сунь Чжэнцай (孙政才) вообще в июле был отстранен от работы и находится под следствием.

Хотя Ху по-прежнему моложе всех в политбюро, далеко не факт, что Си Цзиньпин видит его своим преемником в 2022 году. Ведь теперь в политбюро вошел протеже генсека Чэнь Миньэр (陈敏尔), который родился в 1960 году и всего на три года старше Ху. Да и новому главе канцелярии ЦК Дин Сюэсяну всего 55 (правда, против его выдвижения на первую позицию говорит то, что у него нет опыта руководства провинцией).

В таком кадровом раскладе у Си Цзиньпина открывается большое поле для кадровых маневров. В 2023 году ему надо будет освободить лишь пост председателя КНР (так требует китайская конституция, если ее не переписывать) — самую формальную и малозначимую из своих должностей. Этот пост можно оставить, сохранив в своих руках в 2022 году по итогам ХХ съезда куда более важные позиции генсека КПК и главы ЦВС еще на пять лет (с разделением постов главы партии и государства вполне успешно живет соседний коммунистический Вьетнам, да и в истории КПК практика объединения всех постов восходит лишь к началу 1990-х). Либо можно отдать пост генсека кому-то из своих выдвиженцев, не получивших должного опыта в ПКПБ, — вместе с контролем над ЦВС и сетью своих верных людей на ключевых постах это даст Си Цзиньпину все рычаги реального управления.

У Си есть время подумать, как еще консолидировать власть. Ведь после 25 октября он уже не просто первый среди равных в политбюро и не просто CEO China Inc., а сильный император, который после двух слабоватых предшественников должен восстановить позиции своей красной династии. Главный вопрос в том, будут ли следующие пять лет посвящены именно дальнейшей консолидации режима или Си использует свою укрепившуюся власть для проведения назревших структурных реформ.

Китай > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 29 октября 2017 > № 2367872 Александр Габуев


Китай > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 октября 2017 > № 2367426 Александр Габуев

Доложили расстановку: как Си Цзиньпин превратил политбюро в свой двор

Александр Габуев

Почти весь новый состав политбюро – либо прямые протеже Си, либо лояльные ему партийные боссы. Теперь Си уже не первый среди равных и не CEO China Inc., а сильный император, который после двух слабоватых предшественников восстанавливает позиции своей красной династии. Главный вопрос в том, будут ли следующие пять лет посвящены еще большей консолидации режима или Си использует свою власть для проведения назревших реформ

Утром 25 октября в Доме народных собраний генсек Компартии Китая Си Цзиньпин вывел к журналистам новый состав постоянного комитета политбюро (ПКПБ). Шестеро самых могущественных в Китае людей по очереди молча вышли из-за ширмы и просеменили за начальником на строго отведенные им места – они были помечены на ковре бумажками с номерками, чтобы никто не перепутал свое место в заведенном порядке вещей.

Пять лет назад Си точно так же выводил на сцену шестерых членов ПКПБ прежнего, 18-го созыва. Но при всем внешнем сходстве суть этих двух протокольных мероприятий заметно отличается. Среди коллег Си тогда были сплошь протеже двух бывших лидеров Китая Цзян Цзэминя и Ху Цзиньтао, а сам только что избранный генсек был лишь первым среди равных. Вся церемония была воплощением идеи коллективного руководства.

Теперь же членов ПКПБ выводил не просто генсек, а человек, который с прошлого года официально имеет титул «ядро партии» и имя которого после завершившегося XIX съезда КПК внесено в партийный устав наряду с именами отца-основателя КНР Мао Цзэдуна и крестного отца реформ Дэн Сяопина.

Новый состав ПКПБ и 25-местного политбюро говорит, что перед нами уже не коллективный орган партии ленинского типа и даже не совет директоров China Inc., а куда более привычный для Китая формат организации власти – императорский двор.

Ближний круг

Поскольку съезд Компартии – это концентрированное выражение борьбы за власть, то нет никаких сомнений, что Си Цзиньпин вышел из этой битвы победителем – во многом благодаря тому, что все предыдущие пять лет шаг за шагом последовательно шел к этой цели. Итоги съезда – это почти полное воплощение программы-максимум по укреплению личной власти.

Прежде всего, в семерке новых членов ПКПБ нет людей, которые были бы моложе Си на 10 лет. Все его коллеги – 1950-х годов рождения (Си родился в 1953 году, он на полгода моложе Владимира Путина). Последние два десятилетия Китай шел к тому, чтобы тандем верховного лидера и премьера находился у власти по два пятилетних срока, отмеряемых съездами КПК, и в середине этого цикла в ПКПБ вводились бы два будущих лидера следующего поколения – для постепенного вхождения в курс дел. Именно эту важнейшую неформальную традицию и нарушил XIX съезд. Теперь у Си и у премьера Ли Кэцяна нет очевидных преемников.

Не менее важно, что Си провел в семерку своих ближайших сподвижников, которые получили ключевые посты в китайской системе власти. Прежде всего, это третий человек в иерархии, новый глава Всекитайского собрания народных представителей (высший законодательный орган КНР) Ли Чжаньшу.

Ли – один из самых близких к Си Цзиньпину людей. Они познакомились еще в начале 1980-х, когда оба возглавляли соседние уезды в провинции Шэньси, откуда родом семейство Си. Потом их карьерные пути разошлись, но они поддерживали связь. Став генсеком, Си первым делом пролоббировал назначение Ли главой канцелярии ЦК – одного из самых важных отделов, который ведет графики всех членов политбюро и организует внутренний документооборот, включая сведения, составляющие гостайну.

Ли Чжаньшу постоянно сопровождает Си во всех поездках, а с 2015 года служит доверенным лицом генсека на переговорах с Россией по стратегическим вопросам (в этом качестве он дважды приезжал к Владимиру Путину) и поддерживает регулярные контакты с главой администрации президента Антоном Вайно. Кстати, такого формата взаимодействия с ЦК КПК и конкретно с Ли Чжаньшу нет больше ни у одной державы.

Другой важный для Си участник семерки – это шестой человек в иерархии, Чжао Лэцзи, новый глава Центральной комиссии по проверке дисциплины (ЦКПД), сменивший ушедшего на покой Ван Цишаня. Выходец из родной провинции генсека (и ее партсекретарь в 2007–2012 годах), Чжао последние пять лет возглавлял организационный отдел ЦК, ведающий всеми кадровыми назначениями в партии. Все это время он был заместителем Ван Цишаня в руководящей группе ЦК по инспекционной работе, то есть вторым человеком в развернутой генсеком антикоррупционной кампании.

Передав ЦКПД в руки Чжао Лэцзи, Си Цзиньпин сохранит полный контроль над этим мощнейшим инструментом с многотысячным штатом оперативников, правом проводить внесудебные задержания членов 89-миллионной партии и пытать подозреваемых в секретных тюрьмах.

Наконец, еще один близкий Си человек – новый глава секретариата ЦК Ван Хунин, занимающий теперь пятую строчку в партийной иерархии. Ван с 2002 года возглавлял в ЦК отдел политических исследований и был главным теоретиком партии, именно ему приписывают авторство «теории трех представительств» Цзян Цзэминя и «теорию научного развития» Ху Цзиньтао.

Ван очень органично вписался и в команду Си Цзиньпина, сыграл большую роль в формулировании его идей вроде «Пояса и Пути», «четырех всеобъемлющих» и включенных на нынешнем съезде в устав КПК «идей Си Цзиньпина о социализме с китайской спецификой в новую эпоху». Поэтому Вана именуют «наставником трех императоров». У Ван Хунина нет опыта руководства провинцией, но на нынешней должности, где он будет курировать партстроительство, идеологию и пропаганду, это ему особо и не нужно.

Примкнувшие

Оставшиеся два члена ПКПБ, будущий глава Народно-политического консультативного совета Китая (если приводить российские аналогии, это помесь Общественной палаты и Общероссийского народного фронта) Ван Ян и первый вице-премьер Хань Чжэн, не принадлежат к ближнему кругу Си. Ван – выдвиженец Ху Цзиньтао и представитель «комсомольской группировки». Хань Чжэн сделал всю карьеру в Шанхае и обязан своим выдвижением Цзян Цзэминю, хотя у него есть полугодовой опыт работы под началом Си Цзиньпина в 2007 году, когда будущего генсека прислали возглавить тамошний партком (Хань был мэром).

Появление в ПКПБ этих двух представителей комсомольской и шанхайской группировок можно рассматривать как желание Си сохранить консенсус и не ломать партию через колено – именно такую интерпретацию настойчиво продвигает влиятельная газета South China Morning Post, которая после покупки Джеком Ма в прошлом году превратилась в полуофициальный канал для трансляции месседжей Пекина внешнему миру.

По мнению Ван Сянвэя, бывшего главреда газеты, ныне перебравшегося в Пекин и выступающего «советником по вопросам редакционной политики», Си Цзиньпин выступает как гарант сохранения правил игры – поэтому он и согласился на введение в ПКПБ протеже прежних генсеков, а также не стал удерживать в семерке своего близкого соратника Ван Цишаня, который по неформальным понятиям должен был уйти на пенсию из-за возрастных ограничений.

Впрочем, версия о «Си – хранителе партийных традиций» никак не объясняет, почему генсек решил нарушить куда более важное правило и не назначил себе преемников (Ван Сянвэй этот вопрос аккуратно обходит). Скорее дело тут в другом. Позиции Си настолько укрепились, что теперь пытаться зачистить всех протеже своих предшественников нет смысла – они и так давно встали под знамена генсека, прославляют его «идеи для новой эпохи» и произносят словосочетание «ядро партии» едва ли не чаще, чем губернаторы в России упоминают Путина.

Доверенные

Консолидация власти Си Цзиньпином не ограничивается отсутствием преемников и большим числом сподвижников среди семерки ПКПБ. Не менее важно, что в 25-местном политбюро также доминируют выдвиженцы Си, занявшие ключевые посты в партийном аппарате. Важнейшие отделы ЦК, руководство которыми автоматически дает место в политбюро, полностью перешли под контроль Си, причем в большинстве случаев должности глав этих отделов заняли бывшие замы – очевидно, генсек уже пять лет назад думал о подобной аппаратной комбинации и сейчас смог ее реализовать.

Канцелярию ЦК унаследовал Дин Сюэсян, который был главой личного аппарата Си Цзиньпина все последние десять лет, начиная с шанхайского горкома. Главным по кадрам стал Чэнь Си, однокурсник Си Цзиньпина по университету Цинхуа и один из его ближайших студенческих друзей. Они жили в одной комнате в общаге, а Си рекомендовал Чэня для вступления в партию. Отдел пропаганды возглавил Хуан Куньмин, работавший под началом Си с 1990-х в провинциях Чжэцзян и Фуцзянь.

Единственным главой важного отдела ЦК, который не занимал пост замначальника этого отдела в первую пятилетку Си, стал новый куратор политических исследований Лю Хэ. Лю и Си, по слухам, знакомы с детства и выросли в соседних дворах в Пекине – это одно из наиболее правдоподобных объяснений невероятного доверия, которое Си испытывает к Лю (их карьеры до 2012 года не пересекались).

Последние пять лет Лю Хэ, блестяще образованный макроэкономист с гарвардским дипломом, долго работавший в структурах Госплана, был главным экономическим советником генсека, занимая должность ответственного секретаря руководящей группы ЦК по экономике, которую возглавлял сам Си Цзиньпин. Лю Хэ – автор пакета структурных реформ, утвержденных пленумом ЦК в 2013 году, он сопровождает Си в большинстве зарубежных поездок, где генсек представляет его как ключевого участника своей экономической команды (так он в свое время отрекомендовал Лю и Путину, и Бараку Обаме). Именно Лю звонят американские министры обсудить макроэкономическую ситуацию, и именно он два года назад жестко троллил экономическую политику премьера Ли Кэцяна с первых страниц партийного рупора «Жэньминь жибао». Лю в новом раскладе прочили пост вице-премьера, но кабинетная работа над смыслами и месседжами с прямым доступом к верховному лидеру явно больше подходит ему и по бэкграунду, и по академическому темпераменту.

Помимо своих глав важнейших отделов ЦК у Си в политбюро будут и свои силовики. Вооруженные силы в политбюро представляют всего два генерала: Сю Цилян и Чжан Юся – заместители Си в Центральном военном совете (ЦВС) КПК, контроль над которым обеспечивает верховному лидеру лояльность Народно-освободительной армии Китая, могущественного государства в государстве.

После съезда в ЦВС у Си не появилось гражданского заместителя, а это показатель того, что он не собирается расставаться с этой важнейшей из своих должностей после 2022 года (хотя ввести гражданского зама можно успеть и в остающиеся до ХХ съезда годы, но пока вообще не похоже, что Си намерен это делать). Курировать гражданских силовиков будет полностью лояльный генсеку новый глава политико-правовой комиссии ЦК Го Шэнкунь, перешедший на эту позицию с поста министра общественной безопасности (аналог МВД).

Новое поколение

Распределение постов между остальными членами политбюро будет постепенно проясняться вплоть до марта 2018 года, когда на сессии Всекитайского собрания народных представителей будет обновлен состав Госсовета, самого собрания, Народного политического консультативного совета Китая и многих других формальных государственных органов. К тому моменту станут окончательно известны назначения новых членов политбюро на посты вице-премьеров и главами парткомов в ключевые регионы.

Одна из интриг – станет ли вице-премьером впервые вошедший в политбюро куратор внешней политики Ян Цзечи. Последним дипломатом, который входил в политбюро и работал вице-премьером (с 1993 по 2003), был Цянь Цичэнь, выдающийся советолог и американист, заложивший основы для нормализации отношений с Западом после событий на Тяньаньмэнь и сыгравший большую роль в пограничных переговорах с Россией.

С 2003 года куратор внешней политики никогда не входил в политбюро, так что продвижение Яна, бывшего главы МИДа и профессионального американиста (был топовым синхронистом с английского, а также послом в США), отражает возрастающее значение внешней политики для китайского руководства.

В любом случае оставшиеся члены политбюро – либо прямые протеже Си, либо лояльные ему партийные боссы. Пожалуй, немного особняком стоит товарищ Ху Чуньхуа, глава партии в 106-миллионной провинции Гуандун, которого его патрон Ху Цзиньтао готовил в преемники Си. Но в новых условиях мнения прежних лидеров для Си не указ, так что Ху Чуньхуа не попал в ПКПБ и еще легко отделался – его потенциальный напарник, самый молодой член прошлого состава политбюро Сунь Чжэнцай вообще в июле был отстранен от работы и находится под следствием.

Хотя Ху по-прежнему моложе всех в политбюро, далеко не факт, что Си Цзиньпин видит его своим преемником в 2022 году. Ведь теперь в политбюро вошел протеже генсека Чэнь Миньэр, который родился в 1960 году и всего на три года старше Ху. Да и новому главе канцелярии ЦК Дин Сюэсяну всего 55 (правда, против его выдвижения на первую позицию говорит то, что у него нет опыта руководства провинцией).

В таком кадровом раскладе у Си Цзиньпина открывается большое поле для кадровых маневров. В 2023 году ему надо будет освободить лишь пост председателя КНР (так требует китайская конституция, если ее не переписывать) – самую формальную и малозначимую из своих должностей. Этот пост можно оставить, сохранив в своих руках в 2022 году по итогам ХХ съезда куда более важные позиции генсека КПК и главы ЦВС еще на пять лет (с разделением постов главы партии и государства вполне успешно живет соседний коммунистический Вьетнам, да и в истории КПК практика объединения всех постов восходит лишь к началу 1990-х). Либо можно отдать пост генсека кому-то из своих выдвиженцев, не получивших должного опыта в ПКПБ, – вместе с контролем над ЦВС и сетью своих верных людей на ключевых постах это даст Си Цзиньпину все рычаги реального управления.

У Си есть время подумать, как еще консолидировать власть. Ведь после 25 октября он уже не просто первый среди равных в политбюро и не просто CEO China Inc., а сильный император, который после двух слабоватых предшественников должен восстановить позиции своей красной династии. Главный вопрос в том, будут ли следующие пять лет посвящены именно дальнейшей консолидации режима или Си использует свою укрепившуюся власть для проведения назревших структурных реформ.

Китай > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 октября 2017 > № 2367426 Александр Габуев


Китай > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 октября 2017 > № 2360574 Александр Габуев

Выше коллектива. Чем закончился для Си съезд КПК в Китае

Александр Габуев

Прошедший съезд КПК завершил в Китае эпоху старых правил и системы коллективного руководства. Сицзиньпинизация доктрины завершена, а вот всех остальных областей жизни Китая – только начинается. Дальше последует новый состав политбюро и его постоянного комитета, в котором не окажется тех, кого прочили в преемники Си, что откроет генсеку дорогу к сицзиньпинизации всей партии и страны

Завершившийся сегодня шестидневный XIX съезд Компартии Китая казался мучительно долгим – как самый длинный в истории отчетный доклад, который генсек Си Цзиньпин зачитывал три с лишним часа в день открытия. Слушать доклад было тем более трудно, что бесконечные переливы чеканных партийных формулировок не давали ни малейших подсказок для ответа на главный вопрос. Хотя китайские и мировые СМИ полны рассуждений, что на нынешнем съезде Си наметил амбициозную программу превращения Китая в сверхдержаву к середине XXI века, в китайской политической традиции проходящие раз в пять лет съезды КПК нужны не для выработки стратегий или обсуждения стоящих перед страной развилок.

Съезды – концентрированное выражение борьбы за власть, а потому главный и единственный по-настоящему значимый вопрос здесь – кадровый. Кульминация съезда наступит завтра, когда Си Цзиньпин и еще шесть членов постоянного комитета политбюро (ПКПБ), совета директоров China Inc., выйдут к журналистам. Именно состав ПКПБ, 25-местного политбюро и 200-местного ЦК, а также распределение партийных и государственных должностей оформит новый расклад в китайской элите.

Это повлияет на курс второй державы мира и важнейшего соседа России куда больше, чем набор пассажей, копипастнутых из выступлений прошлых генсеков и самого Си, представленный стране и миру как вошедшее в Устав КПК новое теоретическое достижение «идей Си Цзиньпина о социализме с китайской спецификой для новой эры» (больше, чем китаисты, по этому поводу ругаются разве что китайские девятиклассники, которым теперь это все зубрить).

Мучительность съезду придавала небывалая даже для Китая непрозрачность. У топовых мировых китаистов вроде экс-премьера Австралии Кевина Радда или вице-президента Фонда Карнеги Дага Паала есть традиция: в год съезда обязательно приезжать в Китай в конце мая и в начале сентября. В мае обычно уже завершается формирование списков для назначения на высшие должности, а потому, пообщавшись с инсайдерами среди китайской элиты, из поездки можно привезти черновик раскладов в будущем политбюро. Майский список не всегда точен, зато помогает понять, между кем идет выбор на определенную позицию и кто двигает того или иного кандидата.

Сентябрьский список формируется уже после того, как все решения приняты, а потому почти никогда не расходится с реальностью. Однако в этом году все пошло не так: в мае китаисты вернулись из Пекина с пустыми руками, а сентябрьский список был настолько недостоверен, что ставить на него деньги никто бы не стал.

Китайская система всегда была сложна для понимания для внешних наблюдателей, но в последние пару лет гайки в информационном пространстве оказались настолько затянуты, что даже люди, обладающие первоклассными источниками, разводят руками. Представители китайской элиты отказываются разговаривать о партийных делах с западными инвестбанкирами, управляющими их состояниями, стараются не обсуждать политику между собой.

Даже если лететь на частном самолете с кем-то из высокопоставленных и богатых китайцев и задать вопрос типа «Ну как там Винни-Пух?», собеседник обычно молча показывает на стены и дает понять, что и на частных самолетах у стен есть уши. И эти уши наверняка состоят на зарплате в Центральной комиссии по проверке дисциплины (ЦКПД).

Итоговый расклад станет известен совсем скоро, однако даже список из 25 имен и конкретная расстановка семерки ПКПБ на первой фотографии не помогут до конца понять всю глубину происходящей с китайской политической системой трансформации. События самого съезда не так интересны, как его предыстория, которая как раз многое объясняет.

Шанхайские против комсомольских

Когда 15 ноября 2012 года члены ПКПБ, сформированного по итогам предыдущего XVIII съезда КПК, вышли на свою первую «пресс-конференцию» (на ней, правда, им нельзя было задавать вопросов), то семерка стоявших на сцене мужчин отражала консенсус, сложившийся между основными кланами в КПК: шанхайским и комсомольским.

В отличие от многих европейских партий, где линиями размежевания на фракции становятся взгляды, в современной КПК основой деления на группировки является сеть патрон-клиентских отношений и личной лояльности, сложившаяся вокруг какого-нибудь лидера. Какой-то функционер выдвигается на руководящие позиции и тянет за собой людей, с которыми работал раньше в той или иной провинции, или продвигает кадры из организации, которой он долгое время руководил.

Протеже тянут за собой своих людей или стараются помогать их карьерам в других провинциях – и вот возникает аппаратная пирамида. Взгляды на экономику или внешнюю политику не играют особой роли, поскольку у КПК нет идеологии, кроме желания удержать власть (является ли развитие Китая целью или просто средством – отдельный вопрос).

Все меньшую роль для формирования группировок играют землячество и диалект, столь важные во времена Мао Цзэдуна и Дэн Сяопина. Возросшая транспортная связанность страны, внутренняя мобильность граждан, все больше напоминающая американскую, постоянные ротации чиновников (представители высшей когорты номенклатуры редко задерживаются на одном месте дольше четырех лет), стандартизация языка под влиянием СМИ на нормативном китайском – все эти факторы размывают локальную идентичность, которая постепенно перестает быть основой для формирования группировок внутри КПК. Времена, когда, согласно апокрифам, члены ЦК с трудом понимали друг друга из-за разницы в диалектах (на слух пекинский и гуандунский отличаются примерно как немецкий и голландский), давно ушли в прошлое.

К 2012 году, когда Си Цзиньпин возглавил партию, можно было с уверенностью говорить о двух больших группах влияния в КПК. Одна – коалиции сторонников Цзян Цзэминя (был генсеком в 1989–2002 годах). Вторая – альянс выдвиженцев Ху Цзиньтао (2002–2012). Людей Цзяна часто именовали «шанхайцами», поскольку основой его патронажной сети были знакомые и подчиненные по работе в горкоме самого развитого китайского мегаполиса. В основе группировки Ху Цзиньтао были выдвиженцы из китайского комсомола, которым он руководил в начале 1980-х.

В ушедшем сегодня в историю 25-местном политбюро 18-го созыва между шанхайскими и комсомольскими был баланс с легким перевесом в сторону первых. Зато на уровне ПКПБ люди Цзяна доминировали: лишь премьера Ли Кэцяна можно было однозначно назвать «комсомольцем», с натяжкой к ним же можно было отнести и пятого человека в иерархии, главу секретариата партии и куратора пропагандистской машины Лю Юньшаня. Все остальные члены ПКПБ были так или иначе связаны с Цзяном.

Баланс между группировками отражало и появление в составе политбюро двух молодых руководителей, которым еще не было 50. Ху Чуньхуа, партсекретарь 106-миллионной провинции Гуандун, был давним протеже Ху Цзиньтао – его даже называли «Малый Ху». Сунь Чжэнцай, глава горкома самого населенного мегаполиса мира Чунцина, вознесся благодаря связям с окружением Цзяна – в 1997–2002 годах он руководил местечком Шуньи под Пекином, которое как раз тогда из деревеньки на окраине столицы превратилось в китайскую Рублевку.

Именно из этих двух руководителей, как казалось тогда, в 2012 году, и предстояло на XIX съезде сформировать тандем преемников, которые войдут в ПКПБ и начнут пятилетний цикл подготовки для занятия должностей премьера Госсовета и верховного лидера, который совмещает партийный пост генсека КПК, гражданский пост председателя КНР и пост главы Центрального военного совета (ЦВС) партии.

Такая ротация позволила бы окончательно оформить модель передачи верховной власти в Китае в условиях однопартийного режима, основы которой заложил Дэн Сяопин. Отличительными чертами этой модели были два срока по пять лет для правящего тандема; коллективное руководство на уровне ПКПБ с правом вето; назначение двух преемников, проработавших один срок в политбюро, в ПКПБ в середине цикла правящего тандема.

Си Цзиньпин и сам казался тогда олицетворением консенсуса и статус-кво. Выходец из хорошей семьи, сын одного из основателей КНР Си Чжунсюня, Си относился ко «второму красному поколению» детей топовой номенклатуры, а значит, был лоялен партии и заинтересован в сохранении режима. По китайским меркам Си был не очень коррумпированным – в 2012 году агентство Bloomberg (похоже, где искать, журналистам подсказали противники будущего генсека) нашло у его старшей сестры активы почти на $400 млн, но эти деньги она нажила благодаря связям отца, а не младшего брата.

Наконец, Си был всегда лоялен начальству. Когда в конце 1990-х в провинции Фуцзянь, где он был губернатором, разгорелся мощный коррупционный скандал вокруг бизнес-империи олигарха Лай Чансина, сколотившего миллиарды на контрабанде через порт Сямэнь и купившего себе друзей среди многих генералов китайских спецслужб, Си не только вышел сухим из воды, но и не дал показаний против своего начальника, партсекретаря Цзя Цинлиня – одного из любимчиков Цзян Цзэминя, в 2002–2012 годах ставшего четвертым в партийной иерархии.

В этой схеме нынешний XIX съезд должен был стать рубежом, после которого Си Цзиньпин должен был бы начать плавно готовиться завершать свой цикл и уходить на покой. Эта схема не учитывала одного – личности самого Си, а также чрезвычайной ситуации в стране, которая дала ему возможность проявить себя.

Дисциплина против коррупции

«В итоге хватило всего лишь тихого объявления Горбачевым о роспуске КПСС – и великая партия пала. В самом конце не оказалось настоящего мужчины, кто бы вышел сопротивляться», – заявил Си Цзиньпин в одной из своих первых закрытых речей на посту генсека в январе 2013 года.

Люди, знакомые с Си еще до его возвышения, утверждают, что он, как и многие партийные лидеры, крайне внимательно изучал уроки крушения КПСС (в Китае исследование причин развала СССР – целая наука, во многом позволившая сохраниться русистике). При этом Си считал, что главная причина краха самой могущественной ленинской партии, прародительницы КПК, – это перерождение советской элиты.

Китаю, чтобы не повторить судьбу СССР, нужны болезненные структурные реформы. Но прежде всего надо убрать с пути главных бенефициаров существующей системы – элитные группировки партийных олигархов, которые либо грабят госсектор, либо паразитируют на административном ресурсе родственников, выстраивая частные бизнес-империи.

Особую роль в борьбе за сохранение партии и страны Си отводит сильному лидеру. Такими лидерами для него, по-видимому, являются Мао Цзэдун и Дэн Сяопин, но не Цзян Цзэминь и Ху Цзиньтао. Для человека, который является прямым потомком героических основателей «нового Китая» и воспринимает себя как продолжателя их дела, предшественники, распустившие свое погрязшее в коррупции окружение, явно не были непоколебимыми авторитетами – скорее выстроенная ими система сдержек и противовесов между шанхайцами и комсомольцами воспринималась как препятствие на пути столь нужных реформ.

Для расчистки политического поля и укрепления своего авторитета Си взял на вооружение проверенный годами инструмент – борьбу с коррупцией. В свое время антикоррупционные кампании начинали и Цзян, и Ху. Но на стороне Си было одно важное преимущество. С одной стороны, в китайском обществе очень ощутим запрос на борьбу с жуликами и ворами, помноженный на требование социальной справедливости. С другой – ЦКПД, основной орган по борьбе с коррупцией внутри партии, обладающий огромными внеконституционными полномочиями (вплоть до возможности похищать подозреваемых в злоупотреблениях партийцев, держать их в секретных тюрьмах без предъявления обвинений и пытать), возглавил давний товарищ генсека – Ван Цишань.

Согласно распространенной легенде, Ван и Си познакомились еще в 1970-х, когда были сосланы в глубинку во время «культурной революции». Они были в ссылке в соседних уездах, и однажды Си якобы остановился в доме Вана и даже спал с ним под одним одеялом.

Так или иначе, Си знает Вана более 40 лет. Помимо личной близости, Ван обладает другим ценным качеством – он один из самых блестящих китайских финансистов и один из лучших в стране кризисных менеджеров. Партия всегда бросала его на самые ответственные участки вроде долгового кризиса в провинции Гуандун в 1998 году, девелоперского пузыря на острове Хайнань в начале 2000-х, эпидемии атипичной пневмонии и отставания от графика олимпийских строек в Пекине, а затем на преодоление последствий глобального финансового кризиса 2007–2009 годов. Из всех этих испытаний Ван вышел с честью, за что его называют «командиром пожарной бригады».

Возглавив ЦКПД, бывший банкир Ван Цишань начал нанимать туда не только следователей, но и финансистов, которые хорошо знали, кто, где и как в китайской элите прячет свои активы.

Начав антикоррупционную кампанию против «мух и тигров», первого крупного хищника Ван и Си поймали в 2013 году. Им стал Чжоу Юнкан – некогда всесильный глава Политико-правовой комиссии КПК, в 2007–2012 годах курировавший всех гражданских силовиков в КНР и всю судебную систему.

Чжоу в чем-то был очевидной мишенью – в 2012 году он пытался помочь главе чунцинского горкома Бо Силаю войти в ПКПБ, и для этого сливал Бо прослушку других членов политбюро. После ареста Бо бывшего главного силовика отстранили от работы, но посадить его никто не смел – все же он некогда был членом ПКПБ, а в китайской системе после Дэн Сяопина эта позиция означала полный иммунитет от судебных преследований.

Чтобы прижать Чжоу, Ван Цишань методично зачистил коррупцию в трех его бывших вотчинах – энергетическом секторе, провинции Сычуань и Министерстве общественной безопасности. Были арестованы и пропущены через систему секретных тюрем сотни человек, благодаря показаниям которых на Чжоу Юнкана удалось собрать такой материал, что другим членам ПКПБ ничего не оставалось, как дать добро на его арест.

Осудив Чжоу Юнкана и отправив его за решетку пожизненно, Си показал решимость идти до конца, невзирая на сложившиеся в партии неформальные правила. Заодно дело Чжоу Юнкана стало мощным ударом по шанхайским и по Цзян Цзэминю лично – ведь именно он лоббировал назначение Чжоу в ПКПБ.

В декабре 2014 года был нанесен удар и по комсомольцам – был арестован бывший глава канцелярии ЦК КПК, правая рука Ху Цзиньтао Лин Цзихуа. Началом заката карьеры Лина стала история, случившаяся в марте 2012 года, незадолго до XVIII съезда. Его единственный сын Лин Гу не справился с управлением черной Ferrari 458 Spider и разбился насмерть в Пекине: за рулем он занимался сексом с двумя молодыми монголками. В июле 2016 года Лина осудили на пожизненное заключение за коррупцию, злоупотребление полномочиями и незаконный доступ к сведениям, составляющим гостайну.

За те пять лет, что Си находится у власти, через сито антикоррупционной кампании прошли 1,34 млн человек. Из них были отправлены за решетку примерно 278 тысяч. Были отстранены или посажены 440 чиновников уровня замминистра и выше, среди них – 35 членов и кандидатов в члены ЦК (столько же было зачищено за весь предшествующий период в 1949–2012 годах). Не избежали чистки и ряды вооруженных сил – было арестовано более 60 генералов, включая бывших замглавы ЦВС Сю Цайхоу (умер от рака под следствием) и Го Босюна (осужден на пожизненное заключение).

Большая чистка и начатая Си и Ваном кампания по борьбе с излишествами партийцев (приведшая к серьезному проседанию рынка luxury и закрытию многих топовых ресторанов в крупных городах) деморализовали оппонентов генсека, посеяли страх среди бюрократии, а заодно расчистили поле для продвижения протеже Си Цзиньпина и его сподвижников.

Помимо зачистки конкретных людей, Си также начал зачищать символическое наследие тех, кто в эпоху Цзяна и Ху считался хозяевами жизни. Так, в феврале 2016 года пекинские власти снесли памятную арку, красовавшуюся перед входом в Банк развития Китая (БРК), – гордость первого председателя БРК, некогда могущественного Чэнь Юаня, одного из «принцев», отец которого, Чэнь Юнь, был вторым человеком в Китае 1980-х после Дэн Сяопина.

Снос арки объяснили тем, что она не вписывается в архитектурный ансамбль центральной улицы Чанъаньцзе, хотя долгие годы до того она никому не мешала. Реальной причиной сноса было желание уничтожить материальные артефакты, которые подчеркивали высокий символический статус того или иного вельможи в китайской политической системе. Си и Ван, любители китайской истории, прекрасно понимали, что символическая власть имеет в китайской традиции важное значение – недаром удельные князья, покушавшиеся на статус Сына Неба в период «Борющихся царств» (475–221 до н. э.), старались присвоить себе его строго регламентированные этикетом атрибуты вроде количества рядов танцоров, которые они могли себе позволить во время праздников.

Одними вельможами зачистка символического пространства не ограничилась: вскоре по всей стране начали аккуратно сносить каллиграфические надписи, сделанные на учебных заведениях прежними лидерами, как, например, произошло с каллиграфией Цзян Цзэминя на здании военного училища в Шанхае.

Тревожное лето 2017-го

К концу 2016 года, когда первый срок Си Цзиньпина во главе партии, государства и армии уже перевалил за экватор, было очевидно, что нынешний генсек сумел консолидировать власть быстрее двух своих предшественников.

Помимо антикоррупционной кампании, еще одним инструментом стали так называемые «руководящие рабочие группы» – полуформальные органы, объединяющие группу лидеров страны и крупных чиновников, занятых решением конкретных вопросов. Если в 2015 году в Китае насчитывалось 39 таких групп, то перед съездом их было уже 83, причем Си руководил ключевыми из них, в том числе важнейшими группами по экономике.

Фактически была создана управленческая конструкция, замкнутая на Си и его ближайших сподвижников, альтернативная формальным механизмам Госсовета. Многие вопросы, которые относятся к сфере компетенций премьера Ли Кэцяна, решаются в этих группах, а близкие к Си советники вроде главы аппарата группы по комплексным реформам Лю Хэ настолько почувствовали свою силу, что стали позволять себе критиковать политику премьера со страниц партийного рупора «Жэньминь жибао».

Следующим шагом на пути консолидации стало присвоение Си звания «ядро партии» на шестом пленуме ЦК в октябре 2016 года. До Си этот титул использовался в партийных документах в отношении Мао, Дэна и Цзян Цзэминя. Уже со времен Ху Цзиньтао для обозначения лидера поколения руководителей просто называли его имя и указывали должность генсека.

Решение возродить титул «ядро» было интерпретировано многими как стремление признать за Си непререкаемый авторитет в партии, поэтому далеко не все партсекретари стали называть генсека таким образом. Однако после внесения этой формулы в резолюцию пленума Си, казалось, полностью готов к тому, чтобы сломать консенсус 2012 года и начать диктовать партии свои правила игры.

В чем был на тот момент план Си? Об этом можно только гадать. По некоторым косвенным признакам можно судить, что к концу 2015 года генсек стал окончательно понимать, что принятый в ноябре 2013 года на третьем пленуме амбициозный план структурных реформ не будет выполнен к 2020 году. А значит, ему необходимо искать способы, как сохранить власть для проведения столь нужных стране преобразований, – ведь если не он, то кто?

Помимо этого, с 2016 года китайские собеседники высокопоставленных иностранцев порой начали аккуратно намекать на то, что генсек тяготится премьером Ли Кэцяном – не потому, что он «комсомолец», а потому, что не очень умелый менеджер и вместо структурных реформ заливает проблемы деньгами (это нашло отражение в заочной полемике премьера и Лю Хэ на страницах «Жэньминь жибао»). Триггером недовольства стал коллапс биржи в 2015 году, причиной которого Си назвал несогласованные действия финансово-экономического блока правительства (хотя с тем же успехом мог бы винить себя и гиперцентрализацию власти).

По этим намекам, Си хотел бы видеть в премьерском кресле после 2018 года товарища Ван Цишаня – тем более что еще великий Ли Куан Ю ставил управленческие таланты Вана куда выше способностей Ли Кэцяна. Препятствовать такой замене могло бы неформальное правило «семь наверх, восемь вниз», согласно которому член политбюро, достигший 68-летнего возраста на момент съезда, должен уходить в отставку. Вану сейчас 69, так что правило к нему применимо.

Однако с прошлого года на это правило началась словесная атака. Сначала влиятельный замглавы отдела исследований ЦК Дэн Маошэн, довольно закрытый для внешнего мира, внезапно собрал журналистов в Пекине на брифинг и как бы невзначай пробросил, что пресловутое правило – не более чем «народные байки».

Весной высказыванием на ту же тему отметился еще более авторитетный человек – 101-летний Сун Пин, бывший член ПКПБ и самый старый партиец в президиуме нынешнего XIX съезда. Сун, возглавлявший в свое время организационный департамент (ведает кадрами) и сыгравший немалую роль в возвышении Ху Цзиньтао, сказал, что развитие современной медицины позволяет высшим руководителям служить обществу хоть до 80 лет. Примечательно, что ни слухи, ни высказывания Дэн Маошэна и Сун Пина партийные СМИ никак не опровергали.

Видимо, примерно в это время в китайском руководстве началась турбулентность, из-за которой ездившие в мае в Пекин китаисты вернулись с пустыми руками. Например, тогда пошла мощная информационная атака против Ван Цишаня – ее источником стал беглый олигарх Го Вэньгуй, укрывающийся в Нью-Йорке. В многочисленных интервью гонконгским и американским СМИ он рассказывает, что главный борец с коррупцией и его семья замешаны в махинациях и тайно владеют долей в многомиллиардном холдинге HNA.

Го – весьма мутный бизнесмен, сколотивший деньги благодаря покровительству замглавы Министерства государственной безопасности КНР (внешняя разведка) Ма Цзяня, арестованного еще в 2015 году. У Го, очевидно, есть свои счеты с Ван Цишанем – помимо ареста патрона. Первым о сомнительных махинациях Го в 2015 году написало издание Caixin, которое считается бастионом расследовательской журналистики в Китае – этот текст стал самым читаемым расследованием в истории КНР.

Главный редактор и владелица Caixin Ху Шули пользуется в китайском журналистском сообществе таким же авторитетом, как Татьяна Лысова или Елизавета Осетинская в России. Правда, в отличие от Лысовой и Осетинской, к Ху Шули всегда возникали вопросы – как она позволяет себе публиковать то, за что любому другому редактору давно свернули бы голову? Многие считают, что источником информации и покровителем Ху и ее СМИ как раз и является всесильный Ван Цишань, использующий журналистов в своих целях.

Так или иначе, разоблачения Го в Китае через VPN смотрели тысячи человек, и какое-то время это было темой для перешептываний украдкой в дорогих барах Пекина и Шанхая среди белых воротничков. Впрочем, убедительных доказательств Го Вэньгуй так и не представил, а власти КНР направили запрос на его экстрадицию.

Однако явная атака на ближайшего сподвижника накануне съезда не могла понравиться Си. К тому же, по отзывам нескольких человек, разоблачения Го Вэньгуэя – лишь видимая часть айсберга, а на самом деле весной и в начале лета генсеку и его соратникам прилетали и другие черные метки, которые так и не вышли в публичное поле.

Так это или нет – можно только гадать. Что не подлежит сомнению – это то, что летом накануне съезда Си развернул беспрецедентное наступление на своих противников, которое закончилось двумя крупными делами: арестом главы крупнейшего частного страховщика Anbang У Сяохуэя и низвержением Сунь Чжэнцая, одного из возможных преемников.

Разгром оппозиции

«Дело Anbang» для китайской политической системы – не меньший шок, чем было в свое время для России дело ЮКОСа. Еще недавно эта компания была доказательством того, что в Китае сбываются даже самые смелые мечты. Основанный в 2004 году частный страховщик успешно работал на рынке, где рыночные премии невелики, а конкурентами являются огромные государственные компании, имеющие безграничный доступ к ликвидности.

Мало того, за 13 лет этот частный страховщик превратился в международное лицо зарубежной экспансии китайского капитала. К 2013 году доходы Anbang от основной деятельности составляли $3,8 млрд, а уже через два года, согласно отчетности, они выросли почти в 20 раз. Компания сначала бросилась покупать все в Китае, а затем устремилась на внешние рынки, скупая знаковые активы и не особо глядя на цену.

Самой яркой сделкой стала покупка знаменитого нью-йоркского отеля Waldorf Astoria. Глава Anbang 50-летний У Сяохуэй, начинавший с продажи автозапчастей, стал принимать в отеле представителей американской элиты.

Секрет успеха У Сяохуэя был прост – он удачно женился третьим браком на Дэн Чжожуй, внучке самого Дэн Сяопина. Мать Чжожуй, Дэн Нань, считается самой авторитетной и влиятельной из пяти отпрысков патриарха китайских реформ. В семье она пошла по политической линии, была членом ЦК.

Внутри китайской элиты многие убеждены, что успех Anbang объясняется связями Дэнов. А точнее, что группа является семейным кошельком, и именно поэтому У Сяохуэй всегда имел беспрепятственный доступ к дешевым деньгам госбанков.

Однако с начала 2017 года дела у Anbang пошли хуже – компании запрещали зарубежные покупки, объясняя ограничения борьбой с оттоком капитала (при этом та же HNA даже не думала прекращать зарубежный шопинг). Весной в Caixin вышли расследования об Anbang. У Сяохуэй обещал затаскать Ху Шули по судам, но не успел – 9 июня группа объявила, что У не может исполнять функции председателя совета директоров и уходит с поста.

Вскоре стало понятно, что У Сяохуэй арестован. Госсовет издал распоряжение банкам пересмотреть все кредитные линии, выданные страховщику и его дочкам, с тех пор компания фактически находится в режиме не то санации, не то проверки сотрудниками ЦКПД.

В Пекине о деле Anbang говорят крайне неохотно. Но большинство финансистов склоняются к тому, что вряд ли причиной опалы стали какие-то неизвестные регуляторам деловые практики – ведь взрывной рост страховщика проходил не просто на глазах государства, но и с его активной помощью. Более того, многие рискованные операции делали не только ребята из Anbang, но и представители других крупных частных холдингов, однако за решетку отправился только У Сяохуэй.

О прямом влиянии политики на дело Anbang никто не говорит, но разговоры с инсайдерами непременно выводят на то, что, вопреки распространенному мнению, между семьями Дэн Сяопина и Си Чжунсюня никогда не было особой теплоты и что якобы Си Цзиньпин считает, что Дэн не воздал его отцу должное за его вклад в преобразившие Китай реформы, а с детьми Дэна у него напряженные личные отношения.

Так это или нет – точно сказать невозможно. Однако факт остается фактом: незадолго до съезда и выездной встречи руководства на курорте Бэйдайхэ, где по традиции обсуждаются кадровые назначения, одна из самых авторитетных семей Китая почти что лишилась кошелька благодаря действиям центральных властей. Семьи, которые могли бы попытаться как-то использовать свои накопления, чтобы повлиять на делегатов съезда или медиафон вокруг Си Цзиньпина и его соратников, явно уловили сигнал.

Если у кого-то еще были сомнения в том, что генсек готов идти до конца, они окончательно развеялись в июле, когда прямо перед встречей в Бэйдайхэ со своей должности был снят Сунь Чжэнцай. На освободившееся место был экстренно переведен партсекретарь Гуйчжоу Чэнь Миньэр – бывший заместитель Си по работе в провинции Чжэцзян в середине 2000-х, который автоматически получил пост, подразумевающий место в политбюро.

Наконец, последним залпом артподготовки к съезду стали события середины сентября, когда из публичного поля внезапно исчезли глава Генштаба НОАК Фан Фэнхуэй и его заместитель по политической части Чжан Ян. Деталей последней истории до сих пор крайне мало, но в Пекине говорят, что Фан и Чжан были арестованы, причем их арест проходил в лучших традициях задержания «банды четырех».

После всех этих событий, по отзывам видевших Си в последние недели дипломатов и иностранных гостей, председатель стал небывало благостным. Подготовка к съезду завершилась, равно как и эпоха старых правил и системы коллективного руководства.

Первым зримым итогом съезда стало внесение в Устав КПК упоминания Си Цзиньпина – раньше этой почести удостаивались только Мао и Дэн. Сицзиньпинизация доктрины завершена, а вот всех остальных областей жизни Китая – только начинается. Дальше последует новый состав политбюро и его постоянного комитета, в котором не окажется тех, кого прочили в преемники Си, что откроет генсеку дорогу к сицзиньпинизации всей партии и страны в ближайшую десятилетку.

Китай > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 октября 2017 > № 2360574 Александр Габуев


Китай > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 21 октября 2017 > № 2358961 Александр Габуев

Как XIX съезд КПК изменит Китай и его отношения с миром

Эксперты Карнеги отвечают на вопросы, как начавшийся в Пекине XIX съезд КПК и последующие политические назначения могут повлиять на политику Китая и его роль на мировой арене

Александр Габуев, Carnegie Moscow Center, Россия

18 октября начался XIX съезд Коммунистической партии Китая, по итогам которого определится, кто войдет в новое поколение руководителей страны. Такая ротация происходит в Китае каждые пять лет, но сейчас она особенно важна, учитывая растущие экономические амбиции Китая и рост его значения на мировой арене. Кроме того, вскоре ожидается первый визит президента США Дональда Трампа в Азию — это на фоне обострения обстановки вокруг Северной Кореи. Международное сообщество ждет, какой курс выберет Китай под руководством Си Цзиньпина, а кадровые назначения покажут, насколько Си удалось консолидировать власть и насколько популярна его политическая программа.

Эксперты Карнеги отвечают на вопросы, как итоги съезда могут повлиять на политику Китая и его роль на мировой арене.

Каковы будут последствия съезда для политики Пекина в отношении Северной Кореи?

Пол Хенле, директор Центра изучения мировой политики Карнеги-Цинхуа

Китайское руководство по-прежнему не считает, что КНДР — это его проблема, и XIX съезд в этом отношении ничего не изменит. Безусловно, Пекин выступает против провокаций Пхеньяна и надеется, что Ким Чен Ын остановит ядерную программу. Но пока действия КНДР не угрожают легитимности КПК в глазах китайских граждан, крайне маловероятно, что подход Пекина к северокорейскому вопросу фундаментально изменится. Молодые китайцы все больше считают КНДР обузой, а Пхеньян постоянно портит Си репутацию на международной арене. Однако ни то ни другое ничего не решает для Пекина.

Более серьезный повод для беспокойства в том, что северокорейские ядерные испытания могут привести к выбросу радиоактивных материалов на китайскую территорию. Опасно для Китая и то, что КНДР может реализовать свою главную угрозу — взорвать над Тихим океаном ракету с ядерной боеголовкой. Это может привести к нестабильности политического режима КПК и негативно скажется на национальных интересах Китая. Это единственное, что может окончательно вывести из себя китайское руководство. Поэтому станет ли КНДР проблемой для Китая, зависит не от результатов съезда или твитов Трампа, а от действий самого Ким Чен Ына.

Ускорятся ли после съезда экономические реформы?

Юкон Хуан, старший научный сотрудник программы исследования Азии Фонда Карнеги

Некоторые эксперты ожидают, что после обновления управленческой команды реформы ускорятся. Но это зависит от того, удастся ли новому руководству разрешить главное противоречие в решениях третьего пленума ЦК КПК 2013 года. Итоговый документ того пленума гласит, что рынок должен играть «решающую роль» в распределении ресурсов, но при этом подтверждает «руководящую роль» государства в экономике. Эта двусмысленность тормозит разработку и реализацию важных реформ, в том числе в госсекторе, в области урбанизации и борьбы с коррупцией.

Проблема китайского долга прежде всего обусловлена неэффективностью ряда государственных компаний. Но поскольку многие крупные госкорпорации считаются «национальными чемпионами», реформы откладываются.

Урбанизация — один из главных источников роста китайской экономики. Но Пекин не позволяет людям самим выбирать, где работать. Правительство, опираясь на систему прописки, перенаправляет потоки рабочих в небольшие города и не допускает их в мегаполисы. Это снижает производительность труда.

Китайская антикоррупционная кампания — ответ на важную социальную проблему, но из-за нее чиновники опасаются принимать решения, что тормозит экономическую активность. Возможно, для решения проблемы нужно изменить роль государства в коммерческой деятельности.

Китай добился впечатляющих экономических успехов благодаря опоре на рыночные механизмы. Теперь вопрос в том, найдет ли новое китайское руководство верный баланс между «решающей» ролью рынка и «руководящей», но переосмысленной ролью государства.

Что может сделать новое руководство Китая для деэскалации северокорейского кризиса?

Джеймс Эктон, содиректор программы изучения ядерной политики Фонда Карнеги

Какой бы привлекательной ни казалась идея ядерного разоружения КНДР, в краткосрочной перспективе эта цель едва ли достижима. Приоритетом должно быть снижение остроты этого кризиса и уменьшение вполне реального риска войны между Северной Кореей и США. Прямого контакта между Вашингтоном и Пхеньяном ждать не стоит, поэтому необходимо, чтобы в процесс включилась третья сторона. Китай может и должен сыграть эту роль.

В частности, Китай может предложить КНДР и США примерно следующее: КНДР отказывается от ядерных экспериментов в атмосфере и ракетных испытаний над Японией и Южной Кореей, а США в ответ воздерживаются от учебных полетов своих стратегических бомбардировщиков на определенном расстоянии от северокорейского воздушного пространства. Такая договоренность позволит Пхеньяну, сохранив лицо, отказаться от своих угроз взорвать ядерную боеголовку над Тихим океаном или запустить ракету в направлении Гуама. В качестве дополнительного стимула Китай может предложить КНДР экономическую помощь, подчеркнув при этом, что санкции опять введут, если Пхеньян не выполнит свои обязательства по сделке.

Изменится ли после съезда подход Пекина к спорам в Южно-Китайском море?

Майкл Суэйн, старший научный сотрудник программы исследования Азии Фонда Карнеги

После съезда существенные перемены в позиции Китая маловероятны. Пекин по-прежнему будет выступать за мирное разрешение территориальных споров путем переговоров и за то, чтобы сформулировать нормы поведения участников таких конфликтов.

Но это совсем не означает, что Китай не станет с новой силой укреплять свои военные и дипломатические позиции в регионе. Пекин может начать расширять свое военное присутствие на искусственных островах архипелага Спратли, размещать объекты на спорных, но никем не занятых рифах. Возможно, Китай попытается усилить давление на рыболовецкие и военизированные суда других стран, предпримет дипломатические попытки остановить бурение и другую деятельность своих оппонентов. Вероятен и более жесткий ответ на военную активность США, в том числе на операции по обеспечению свободы мореплавания.

Среди менее вероятных, но все же возможных шагов — создание опознавательной зоны противовоздушной обороны, а также проведение прямых исходных линий вокруг островов Спратли. Однако многое будет зависеть от того, как Пекин воспримет поведение других сторон конфликта, в том числе США. Также большую роль сыграет общее состояние политико-дипломатических отношений КНР с США и другими странами региона. В целом из-за отсутствия понятных всем правил поведения уровень напряженности может увеличиться.

Чего стоит ожидать от съезда президенту Трампу?

Дуглас Паал, вице-президент по исследованиям Фонда Карнеги

После съезда для Трампа могут открыться новые стратегические возможности, но над этим нужно будет поработать. В последние несколько лет Китай в своих отношениях с США в основном старался нивелировать спорные моменты, не допускать обострений, но не пытался добраться до сути этих проблем. После съезда партии и вплоть до Всекитайского собрания всенародных представителей в марте 2018 года будет происходить кадровая перетасовка, а это откроет возможность по-новому взглянуть на старые противоречия.

Например, китайские интересы на Корейском полуострове. С одной стороны, Пекин добивается стабильности и более приличного поведения от Пхеньяна, а с другой — давит на Сеул в связи с развертыванием системы THAAD. В результате особых успехов нет. Во время визита в Пекин Трамп должен донести до Си: пора мыслить стратегически, обсудить, как ослабить напряжение в регионе и как решать беспокоящие всех проблемы.

Следует ли Си дорогой Путина?

Александр Габуев, директор программы «Россия в Азиатско-Тихоокеанском регионе» Фонда Карнеги

Чем ближе был съезд, тем сильнее китайская политическая вселенная замыкалась на Си. Его роль в политической системе Китая почти беспрецедентна, но есть аналог по соседству — Россия Владимира Путина. У президента РФ высокий рейтинг, он контролирует государственные институты и системы коммуникации, на важнейших постах находятся его протеже и союзники, так что даже цари могли бы позавидовать его власти.

Неизвестно, рассматривает ли Си Путина, с которым у него хорошие личные отношения, как образец для подражания, но их стили руководства все больше походят друг на друга. Речь идет о расширении государственного контроля и нарастающей активности государства в самых разных сферах, от экономики до внешней политики. И все подается как борьба за то, чтобы вернуть стране величие. Несмотря на недостатки нынешней России, консолидация государственной власти при Путине обеспечила россиянам немыслимое ранее сочетание благосостояния и личных свобод. Поэтому для Си может быть привлекательна путинская модель управления, особенно идея неоспоримого авторитета верховного лидера, корнями уходящая в российское (и китайское) монархическое прошлое.

Однако в следующие пять лет Си нужно будет избежать недостатков путинского режима, из-за которых Россия встала на путь долгосрочной стагнации. Длительное пребывание у власти помогает консолидировать ресурсы, но когда оно слишком затягивается, система становится хрупкой, утрачивает способность выжить без ключевой для нее фигуры. Кроме того, одержимость стабильностью — еще одна негативная особенность путинского режима, — может помешать проведению многих необходимых реформ.

Что консолидация власти Си значит для Европы?

Франсуа Годеман, старший научный сотрудник программы исследования Азии Фонда Карнеги

Укрепление власти Си было заметно еще в первой половине 2013 года, и уже тогда можно было предположить, что идея коллективного лидерства в Китае теряет популярность. Удивительно, насколько эти предположения сбываются. Противоположные прогнозы о том, что сильная личная власть породит и сильную оппозицию, не сбылись.

Четкая иерархия китайской власти положительно сказывается на отношениях с внешними партнерами. Си — первый руководитель Китая, побывавший с визитом в структурах ЕС. Он лично продвигал в Европе два проекта: «Один пояс — один путь», конечная точка которого находится в Европе, и торговое соглашение с ЕС, которое поможет преодолеть препятствия в экономических отношениях. На Всемирном экономическом форуме в Давосе Си выступил за многополярный мировой порядок и верховенство права, что было бальзамом на душу европейцев.

Но расхождения между этими словами и реальной политикой Пекина становятся все более очевидными. Накануне последнего саммита ЕС — Китай стало ясно, что о компромиссе по торговым вопросам речи пока не идет. Инициатива «Один пояс — один путь» в основном касается группы новых восточных государств ЕС, сотрудничающих с Китаем в формате 16+1, а не Европейского союза в целом. Китай все активнее продвигает собственное понимание международного порядка, и Евросоюзу ничего не остается, кроме как воспринимать его как восходящую мировую державу и надеяться на благоприятные перемены в политике Пекина.

Китай > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 21 октября 2017 > № 2358961 Александр Габуев


Китай. Россия. КНДР > Армия, полиция > inosmi.ru, 5 октября 2017 > № 2339580 Александр Габуев

Опасная договоренность Китая и России

Две страны ведут игру в хорошего и плохого полицейского, срывая планы против Северной Кореи.

Александр Габуев, The Wall Street Journal, США

Пока президент Трамп разглагольствует по поводу Северной Кореи, выступая с угрозами в ее адрес, весь мир задает себе вопрос о том, поможет ли Китай урегулировать возникший кризис. В прошлом месяце, когда Совет Безопасности ООН обсуждал новый пакет санкций против режима Ким Чен Ына, Пекин не высказал никаких возражений, что весьма примечательно. А спустя несколько дней во время телефонного разговора с Трампом китайский руководитель Си Цзиньпин пообещал, что он окажет «максимальное давление» на Пхеньян. Возникает впечатление, что Пекин наконец-то решил сотрудничать с Вашингтоном. Но впечатления могут быть обманчивыми.

На самом деле Си вместе с российским президентом Владимиром Путиным ведут игру в хорошего и плохого полицейского, Россия и Китай совместными усилиями пытаются торпедировать некоторые очень важные американские предложения по Северной Корее. В то время как Китай изображал конструктивного партнера, российские дипломаты в ООН сумели ослабить формулировки резолюции Совета Безопасности № 2375 об ограничении поставок нефти в Северную Корею и о введении полного запрета на использование северокорейских трудовых ресурсов за рубежом.

Такого рода сотрудничество между Москвой и Пекином не ограничивается Корейским полуостровом и распространяется на очень многие вопросы. Эта ситуация сохранится на долгие годы и будет играть важную роль на мировой арене. Беспрецедентные российско-китайские военно-морские учения, проведенные этим летом в Балтийском море, подали недвусмысленный сигнал о таком состоянии дел Вашингтону и его партнерам по НАТО. Еще большим оскорблением стали сентябрьские учения России и Китая в Японском море. Далее, с 2014 года Москва существенно наращивает поставки в Китай самых современных образцов российской военной техники и технологий. Сегодня российские истребители и зенитные ракеты усиливают военный потенциал Китая в спорных частях Южно-Китайского моря и в других районах Тихого океана. Китай и Россия часто выступают единым фронтом по таким международным вопросам как регулирование киберпространства, защита государственного суверенитета, и противостоят западной критике по поводу несоблюдения прав человека.

Две великие державы на протяжении многих десятилетий с большим недоверием относились друг другу. Но сегодня двустороннее партнерство между Россией и Китаем является их естественной реакцией на элементы враждебности и конфронтационности в российско-американских отношениях. Когда Трамп пришел в Белый дом, Кремль надеялся, что двусторонние отношения можно будет улучшить. Но конгресс ввел новые санкции против России, а по поводу способности Трампа изменить характер российско-американских отношений возникли большие сомнения, в связи с чем российские надежды на сближение угасли. Президент, подписывая документ о новых санкциях, заявил: «Этот закон, ограничивая гибкость исполнительной власти, еще больше сблизит Китай, Россию и Северную Корею». Такова новая реальность, и она наглядно показывает, почему Кремль уже не хочет помогать Соединенным Штатам в северокорейском вопросе, считая, что ничего от этого не выиграет.

Между тем, Китай занимает важнейшее место в экономических перспективах России и играет важную роль в обеспечении стабильности путинского режима. За последние четыре года Пекин превратился в крупного инвестора, предоставляющего России большие кредиты. Действуя через государственные банки, Китай направляет миллиарды долларов путинскому окружению и российским компаниям, которые подверглись западным санкциям. Это одна из ключевых причин, по которой Россия с удовольствием защищает Северную Корею в момент, когда для Китая такая политика чревата большими издержками. Дело в том, что Пекин обеспокоен угрозой Трампа увязать содействие КНР по Северной Корее с состоянием двусторонних торговых переговоров. Новая торговая война с США станет настоящим кошмаром для Пекина, особенно накануне чрезвычайно важного 19-го съезда партии. На нем Си Цзиньпин постарается консолидировать свою власть, а для этого ему необходимо создать впечатление внутренней и международной стабильности.

Эти отношения между Китаем и Россией строятся в основном на принципе временной выгоды. По многим вопросам их интересы не совпадают, и они не хотят сдерживать себя рамками официального и постоянного альянса. Но было бы большой ошибкой игнорировать стратегическую логику дальнейшего сближения между Китаем и Россией. Эти авторитарные державы объединяет не мессианская идеология и не стремление насаждать свою систему по всему миру, как это было в годы холодной войны. Сегодня они видят в международной системе под руководством США и в усилиях по продвижению западной демократии прямую угрозу своему политическому строю и своим региональным сферам влияния.

Лидеры Китая и России не всегда и не во всем соглашаются, но их усиливающиеся сотрудничество и недоверие к США — это надолго. К сожалению, американское руководство вряд ли понимает, как действовать в условиях этих новых реалий, а тем более в условиях усиливающегося соперничества между великими державами и укрепления незападных стран.

Александр Габуев — старший научный сотрудник и руководитель программы «Россия в Азиатско-Тихоокеанском регионе» Московского Центра Карнеги.

Китай. Россия. КНДР > Армия, полиция > inosmi.ru, 5 октября 2017 > № 2339580 Александр Габуев


Казахстан. Китай. Индия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 июня 2017 > № 2207064 Александр Габуев

Больше, да хуже. Как Россия превратила ШОС в клуб без интересов

Александр Габуев

Не до конца пережитые фобии по поводу роста китайского влияния в Центральной Азии привели к тому, что Москва сама превратила ШОС, призванную устанавливать устраивающие всех правила в центре Евразии, в бесполезную бюрократическую организацию. В итоге Пекин теперь не связан никакими институциональными нормами и может развивать отношения со странами региона без оглядки на Москву

Состоявшийся в конце прошлой недели саммит Шанхайской организации сотрудничества (ШОС) точно попадет в историю. «На саммите в Астане начинается новая история нашей организации. Нынешнее заседание в последний раз проходит в шестистороннем формате. Мы договорились подписать решение о завершении процедуры приема и предоставления статуса члена ШОС Республике Индия и Исламской Республике Пакистан. Прием новых членов придаст новый мощный импульс развитию организации, будет содействовать росту ее международного авторитета», – заявил на открытии мероприятия выступавший на правах хозяина президент Казахстана Нурсултан Назарбаев.

Едва ли не больше всех расширению ШОС радуется Россия. По словам помощника президента РФ Юрия Ушакова, после включения в ряды организации Индии и Пакистана пространство ШОС составит около 23% всей суши, в странах-членах будет проживать 45% населения мира и производиться 25% мирового ВВП. Москва ожидает, что эти показатели автоматически конвертируются в международное влияние ШОС, поскольку она теперь превратится в самый представительный форум континентальной Евразии, включающий таких гигантов, как Китай, Индия и сама Россия.

Правда, механическая трансформация размеров территории организации во влиятельность пока не подтверждается практикой: на тех же евразийских просторах есть организации и покрупнее ШОС, вроде форума «Азия – Европа», представляющего еще больше земель, людей и долларов ВВП. Этот форум тоже проводит представительные саммиты, собирающие лидеров 51 государства (аж 60% мирового ВВП), но о практических результатах этих встреч и вообще работы столь масштабной структуры мало кто слышал.

В случае с ШОС есть много оснований предполагать, что ее триумфальное расширение – это очередной шаг к превращению во все более помпезную, но все менее осмысленную и полезную организацию. Именно Россия во многом стала драйвером этого процесса.

Неудавшийся кондоминиум

Созданная в 2001 году, ШОС объединила Китай и республики бывшего СССР, которые к тому времени смогли коллективно урегулировать проблемы границы с КНР (Россию, Казахстан, Киргизию и Таджикистан), а также Узбекистан. Начав свое существование с решения пограничных споров, ШОС предполагала сконцентрировать свою работу на трех направлениях: безопасность, экономическое развитие и гуманитарное сотрудничество.

У инициировавших процесс китайцев было свое понимание, зачем создается эта организация. До возникновения ШОС на постсоветском пространстве не существовало ни одной структуры, куда бы входил Китай, – все организации, будь то военный блок ОДКБ или балансирующее между жизнью и состоянием зомби СНГ, по-прежнему замыкались на Россию. С появлением ШОС на просторах бывшего СССР появлялась первая организация с широким мандатом, где Китай был бы полноправным участником, причем географический фокус нового блока был направлен на самую важную для Пекина (помимо России) часть бывшей советской империи – Центральную Азию.

Значение этого региона для КНР после распада СССР стабильно возрастало. Ситуация в граничащем с Центральной Азией Синьцзян-Уйгурском автономном районе остается нестабильной уже несколько десятилетий, поэтому Китай заинтересован в безопасности на сопредельных территориях и борьбе с экспортом нестабильности из Афганистана. Пекин с беспокойством наблюдал за развертыванием американской военной инфраструктуры в Узбекистане и Киргизии вслед за началом афганской кампании и искал союзников для противодействия Вашингтону.

Наконец, с 1994 года Китай превратился в импортера углеводородов, и создание надежных наземных маршрутов доставки нефти и газа стало для Пекина одним из важнейших приоритетов. В перспективе Китаю также были интересны рынки Центральной Азии для экспорта своих товаров, а значит, нужна была площадка для обсуждения условий экономического сотрудничества и возможного создания зоны свободной торговли.

Учитывая роль, которую играет Россия в Центральной Азии, Пекин не смог бы достигнуть своих целей без сотрудничества с Москвой. Ради этого и создали ШОС. В частных разговорах вовлеченные в процесс становления ШОС китайские чиновники и эксперты не скрывают, что организация мыслилась как первый для Китая опыт создания институционального кондоминиума в отдельном регионе в партнерстве с другим крупным игроком.

Интересы России и Китая в Центральной Азии во многом совпадали: это и сохранение у власти местных авторитарных режимов, и борьба против «трех зол» (сепаратизм, экстремизм, терроризм), а в 2000-е Москва была совсем не против прокладки нефтегазовых труб из региона в Китай – ведь эти поставки снижали стимулы центральноазиатских стран для поиска маршрутов в Европу в обход России.

ШОС должна была стать площадкой, где Пекин и Москва совместно вырабатывали бы правила игры для Центральной Азии, а затем мягко навязывали бы свою коллективную волю странам региона. Для Китая это был бы первый опыт подобного взаимодействия с другой крупной державой в зоне ее традиционных интересов, и если бы опыт был признан удачным, то Пекин затем мог бы попробовать использовать эти наработки при взаимодействии с Индией в регионе Бенгальского залива и даже с США в отношении Юго-Восточной Азии.

В сфере безопасности ШОС как механизм координации интересов Китая и России в Центральной Азии в целом состоялся. В Ташкенте заработала Региональная антитеррористическая структура, и хотя, как нередко шутят в ШОС, работающие там сотрудники спецслужб тратят больше времени на слежку друг за другом, чем на совместную борьбу с терроризмом, это был первый подобный механизм. Еще большее значение имеют военные учения «Мирная миссия» (с 2005 года состоялось уже шесть учений), на которых отрабатывается взаимодействие российских и китайских военных (остальные члены ШОС присылают небольшие контингенты).

Однако в сфере экономики Китаю не удалось достичь своих целей. Как минимум с 2010 года Пекин активно продвигал две инициативы: создание банка развития ШОС и зоны свободной торговли ШОС. Идею зоны свободной торговли нервно восприняли почти все страны – участницы организации: убрав таможенные барьеры, они рисковали пустить многие отрасли своей экономики под каток огромной экономической машины КНР.

Идею банка развития страны Центральной Азии восприняли куда более позитивно: после кризиса 2007–2009 годов многим были позарез нужны деньги, а тут богатый Китай был готов предоставлять их на льготных условиях через многосторонний механизм (в разгар кризиса на саммите ШОС в Екатеринбурге тогдашний председатель КНР Ху Цзиньтао публично пообещал выделить странам ШОС до $10 млрд льготных кредитов). Но против этой идеи выступила Москва.

Банк, который лопнул

Создавая ШОС, Россия рассчитывала на равный статус с Китаем. К тому же политический и военный аспекты работы организации на первых порах были в приоритете, что полностью устраивало Кремль. ШОС оказалась как нельзя кстати в 2005 году, когда лидеры организации впервые поставили вопрос о сроках пребывания американских военных в Центральной Азии.

Китайцы стали прекрасными товарищами в деле выдавливания американцев с авиабазы в киргизском Манасе, с ними было сподручно поддерживать утопившего в крови андижанский мятеж президента Узбекистана Ислама Каримова, а затем отрабатывать противодействие цветным революциям в рамках совместных учений. На поле военного и антитеррористического сотрудничества с Пекином Москва чувствовала себя вполне уверенно: в конце концов, именно у России, а не у Китая в Центральной Азии есть военные базы и формальные союзники по ОДКБ.

Однако попытки Пекина расширить повестку ШОС на экономическую сферу вызвали у Москвы тревогу: в Кремле четко отдавали себе отчет, что экономический потенциал РФ и КНР несопоставим (после кризиса это стало окончательно понятно даже тем кремлевским обитателям, кто еще недавно смотрел на Китай с пренебрежением).

Создание банка развития ШОС и зоны свободной торговли было решено торпедировать. В случае со свободной торговлей особых усилий и не потребовалось, учитывая протекционистские настроения других стран, а по банку Москва выдвинула заведомо невыполнимые для КНР условия: предложила ему вступать в Евразийский банк развития (ЕАБР) с штаб-квартирой в Алма-Ате, в котором на долю России приходится 65,97%, а Казахстана – 32,99%. Вступление КНР в капитал не должно было подорвать позиции Москвы и Астаны. Пекин это предложение не устраивало: Китай настаивал на взносе в уставный капитал банка, пропорциональном размеру ВВП (в таком случае на долю КНР пришлось бы свыше 80% акций).

В итоге дискуссия о создании банка развития ШОС зашла в тупик: положение о том, что такой банк надо создать, кочевало из одной резолюции в другую, однако на практике устранить разногласия между Москвой и Пекином по этому вопросу не удалось.

Ударим расширением по гегемонизму!

России оказалось недостаточно того, что она заблокировала экономическую повестку ШОС и не допустила превращения ШОС в китайский аналог СНГ или ЕАЭС. С 2011 года Москва начала активно продвигать идею расширения организации за счет приглашения Индии. Таким образом, в ШОС была бы еще одна крупная дружественная России страна, которая могла бы уравновешивать КНР. Аргументы Москвы сводились к тому, что РФ, КНР и Индия и так уже взаимодействуют в трехстороннем формате и что включение такой важной континентальной державы лишь увеличит вес ШОС.

Китай сопротивлялся этой идее достаточно долго: вступление Дели в ШОС совсем не укладывалось в схему китайско-российского кондоминиума для Центральной Азии. Перелом в позиции Пекина начался в 2013 году и был вызван тремя причинами. Во-первых, к тому времени китайцы окончательно поняли, что Москва не согласится на создание банка развития ШОС и зоны свободной торговли на устраивающих КНР условиях.

Но одновременно стало ясно, что банк не очень нужен для продвижения экономических интересов Китая в Центральной Азии – после мирового кризиса страны региона выстроились в очередь за китайскими деньгами, и Пекин начал выдавать им кредиты на двусторонней основе через свои госбанки (основные проекты финансировались по линии Банка развития Китая, Экспортно-импортного банка и группы CITIC). Кредитуя отдельные страны, Пекин не был связан никакими многосторонними правилами, а потому мог сполна пользоваться сложным положением заемщиков и выбивать крайне выгодные условия.

Россия оказалась полностью исключена из этой схемы и, более того, никак не могла сопротивляться кредитной экспансии Пекина: к тому моменту многие российские госкомпании, вроде «Роснефти», сами охотились за китайскими кредитами, и лишних денег на конкуренцию у Москвы не было.

Во-вторых, в 2013 году председатель Си Цзиньпин сформулировал концепцию Экономического пояса Шелкового пути (ЭПШП), а в сентябре представил ее в Астане во время выступления в Назарбаев-университете. Концепция, превратившаяся в монументальную инициативу «Пояса и пути», обладала огромными преимуществами по сравнению с ШОС: она не подразумевала создание какой-то международной организации с четко очерченными правилами поведения.

Этот подход позволил Китаю развивать отношения с любой страной, проявившей интерес к ЭПШП, без оглядки на другие страны. К маю 2015 года Пекин подписал соглашения о стыковке ЭПШП с национальными программами инфраструктурного строительства Казахстана, Киргизии и Таджикистана, а 8 мая увенчал этот процесс подписанием заявления Владимира Путина и Си Цзиньпина о сопряжении ЭПШП и ЕАЭС.

Бесформенная и безразмерная шелковая инициатива, подкрепленная финансовой мощью КНР, оказалась куда удобнее для продвижения геоэкономических интересов Пекина, чем институционально оформленная ШОС, в которой все решения принимаются исключительно консенсусом.

Наконец, в-третьих, начиная с 2014 года Китай начал экспериментировать с созданием универсальных финансовых институтов, которые могли бы стать дополнением или альтернативой ключевым элементам Бреттон-Вудской системы вроде Всемирного банка или Азиатского банка развития. Азиатский банк инфраструктурных инвестиций (АБИИ), окончательно оформившийся в 2015 году, а также Новый банк развития со штаб-квартирой в Шанхае (Банк БРИКС) полностью покрыли потребности Пекина в площадках для экспериментов, на которых китайские финансисты могли бы тренироваться в создании китаецентричных глобальных институтов. На этом фоне Банк развития ШОС перестал быть для Пекина сколь-либо привлекательной идеей.

Взвесив все эти обстоятельства, Китай в итоге согласился принять в ШОС Индию, но при условии, что одновременно туда вступит и Пакистан, главный партнер КНР в Южной Азии. По словам китайских дипломатов и экспертов, в Пекине прекрасно осознавали, что принятие в ШОС живущих как кошка с собакой Нью-Дели и Исламабада может полностью парализовать работу организации, которая и без этого была не слишком-то эффективной из-за постоянных «особых мнений» отдельных членов по разным вопросам (России – по банку развития ШОС; Таджикистана – по вопросу вступления Ирана; Узбекистана – по глубине военного и антитеррористического сотрудничества).

Но ШОС на фоне развития ЭПШП и АБИИ к тому моменту перестала видеться как полезный инструмент, поэтому и жалеть особо было не о чем. Впрочем, наличие такой крупной организации со штаб-квартирой в Пекине и Шанхаем в названии было достаточной символической платой за возможное превращение когда-то перспективного формата в бесполезный клуб.

Что пошло не так?

Насколько количественный рост ШОС перейдет в качественный скачок ее институционального строительства – вопрос будущего, ответ на который почти наверняка отрицательный. Это связано не только с тем, что отношения Индии и Пакистана вряд ли улучшатся в обозримой перспективе (представить себе, как Нью-Дели и Пакистан будут обмениваться разведданными по террористическим группировкам, не может никто).

Стратегическая обстановка для ключевых держав Евразии стремительно меняется, включая Индию, на которую Москва возлагала столько надежд. Как отмечает директор Индийского Центра Карнеги Раджа Мохан, решение о вступление принималось Нью-Дели в принципиально ином контексте, когда казалось, что развитие контактов с Пекином и Москвой – единственный путь усилить свои позиции в Евразии. Сейчас КНР все больше становится стратегическим противником Индии, отношения страны с США, напротив, улучшаются, а Россия находится в долгосрочном конфликте с Америкой и все больше сближается с Китаем.

России эта история преподала важный урок. Не до конца пережитые и рационализированные фобии по поводу возвышения Китая и укрепления его влияния в Центральной Азии, зоне традиционных интересов России, привели к тому, что Москва сама превратила многостороннюю организацию, призванную устанавливать устраивающие всех правила игры в центре Евразии, в бесполезную бюрократическую организацию.

В итоге китайский дракон теперь не связан никакими институциональными нормами и может развивать отношения со странами региона без оглядки на Москву – парализованная ШОС Пекину теперь не указ. Это хорошо видно по одному примеру – созданию четырехстороннего механизма консультаций по вопросам безопасности с участием Китая, Таджикистана, Афганистана и Пакистана. Такой механизм было бы логично создавать в рамках ШОС, тем более что Таджикистан входит в ОДКБ, но Пекин решил по-своему и на любые претензии Москвы может ответить, что ШОС крайне дезорганизована и не может ни о чем договориться, а Китаю надо здесь и сейчас решать вопросы безопасности в Синьцзян-Уйгурском автономном районе.

Раздувание не устраивающих Россию форматов взаимодействия с КНР за счет других игроков не приведет к снижению китайской активности и не повысит возможности Москвы воздействовать на естественный процесс роста влияния Китая в Центральной Азии (в том числе за счет других держав, включая РФ). Единственным действенным путем могло бы стать интеллектуальное лидерство при написании правил игры в рамках многосторонних институтов, которые бы максимально гарантировали права и интересы более слабых, чем Китай, стран (включая Россию).

Например, если бы Москва потратила время своих дипломатов и других переговорщиков не на блокирование идеи банка развития ШОС с китайским контролем, а на написание нормативных документов будущего банка, которые превратили бы его в аналог Всемирного банка или Азиатского банка для центра Евразии, это гораздо больше отвечало бы национальным интересам России.

В свое время Москва решила не идти по этому пути, потому что сочла это невозможным – мол, если отдать контроль Китаю, то никакие нормативные документы не спасут от того, что Пекин будет жестко продавливать через банк свои интересы. Однако пример АБИИ доказывает обратное. Как только к процессу создания банка подключились такие страны, как Германия, Великобритания и Австралия, Пекин быстро отказался от модели создания международного аналога китайского госбанка и в итоге подписался под созданием по-настоящему глобального института с прозрачными правилами игры – пусть и с наличием у Пекина крупнейшего пакета акций.

Пытаясь ограничить китайскую экспансию в Евразии, окутав инициативы Пекина вроде «Пояса и пути» в еще более масштабные прожекты типа партнерства Большой Евразии от Атлантики до Тихого океана, о котором Владимир Путин вновь упомянул на саммите ШОС в Астане, Москве следовало бы учесть предыдущие ошибки.

Казахстан. Китай. Индия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 июня 2017 > № 2207064 Александр Габуев


Китай > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 16 апреля 2017 > № 2141824 Александр Габуев

Хитроумный капитан

Александр Гостев, Радио Свобода, США

Председатель Китайской Народной Республики Си Цзиньпин в последние дни демонстрирует искусство дальновидного политического лавирования в сложнейшей мировой обстановке. Обострившееся противостояние Вашингтона и Москвы из-за поддержки Кремлем Башара Асада, по военной базе которого вооруженные силы США внезапно впервые нанесли ракетный удар. Горячая полемика в Совбезе ООН на эту тему. Личный визит китайского лидера во Флориду к Дональду Трампу, ранее, во время своей предвыборной кампании, обрушивавшего на Пекин громы и молнии. И наконец, напряжение из-за угрозы большой войны на Корейском полуострове. Каждую из конфликтных ситуаций Си Цзиньпин сумел использовать с максимальной выгодой для Китая и для себя лично.

Вооруженный конфликт США и КНДР, вопреки ожиданиям, пока не начался. В столице Северной Кореи 15 апреля состоялся крупный военный парад по случаю 105-летия со дня рождения Ким Ир Сена, на котором впервые были показаны образцы новых межконтинентальных баллистических ракет. Очевидно, именно эта демонстрация, а не возможное новое ядерное испытание, и оказалась тем «большим знаменательным событием», о котором Пхеньян заранее предупредил иностранных журналистов.

Впрочем, официальное северокорейское информационное агентство сегодня же заявило, что «военная истерия администрации Трампа достигла опасной фазы», а президент США Трамп одновременно в интервью компании Fox Business Network подчеркнул, что в отношении Северной Кореи его «стратегическое терпение» исчерпано. Чуть ранее официальные представители Китая выступили с заявлением, что, по их мнению, конфликт на Корейском полуострове «может вспыхнуть в любой момент». Пекин также заявил, что с 17 апреля приостанавливает все авиасообщение с Северной Кореей.

11 апреля Дональд Трамп написал в своем твиттере: «Северная Корея ищет проблем. Если Китай готов нам помочь, это было бы прекрасно. Если нет — решим эту проблему без него!» После чего, поговорив с главой КНР Си Цзиньпинем по телефону, добавил там же: «Китай будет общаться с КНДР правильным образом. Или же мы сделаем это сами».

Еще раньше Трамп написал в твиттере, что во время переговоров в Вашингтоне и Флориде он объяснил председателю КНР Си Цзиньпину, что условия будущего важнейшего торгового соглашения с США для Пекина будут гораздо лучше, если он возьмется за решение проблемы КНДР.

Кто больше выиграл во время этой встречи президента США и главы КНР? Связано ли с этим то, что представитель Пекина в Совбезе ООН во время голосования по предложенному западными странами проекту резолюции по Сирии, вопреки ожиданиям, воздержался, а не поддержал Москву? О дальновидной позиции КНР и лично председателя Си Цзиньпиня в международных вопросах, касающихся Сирии, КНДР, России и США, рассуждает политический аналитик-китаист, эксперт фонда Карнеги Александр Габуев.

— Решение Китая воздержаться при недавнем голосовании по проекту резолюции Совбеза ООН по Сирии, предложенной Вашингтоном, Лондоном и Парижем, является огромной победой президента США Дональда Трампа. Так говорят в Белом доме. А как на это смотрят в самом Пекине?

— Воздержание от голосования — это осмысленная тактика Пекина, когда есть какой-то конфликт, и его интересы не затронуты напрямую, но при этом по разные стороны баррикад находятся очень важные для Китая партнеры. С одной стороны, это США — самая важная по-прежнему держава на планете, крупнейший торговый партнер. Си Цзиньпин только что нанес туда первый визит, и его инвестиции в отношения с Дональдом Трампом — это для Китая очень важно, в том числе с внутриполитической точки зрения. По другую сторону баррикад — Россия, очень важный партнер в сфере безопасности. У Си Цзиньпина, как он говорит, очень хорошие отношения с российским лидером Владимиром Путиным, которого тоже «обижать нельзя». Что делать? Китаю проще всего занять позицию воздержавшегося. Конечно, каждая из сторон будет интерпретировать действия Китая как свою победу, а сам Пекин в данном случае прагматично и совершенно предсказуемо предпочитает никуда особо не дергаться, прекрасно зная, что Россия резолюцию все равно заблокирует.

— В российских СМИ я видел заголовки и статьи, где говорилось, что «КНР предала Россию» во время этого обсуждения и голосования на заседании Совбеза ООН.

— Эти рассуждения наивны, потому что, если взять, например, гораздо более важные для России события на Украине, то Китай тоже никогда не критиковал Россию за аннексию Крыма, никогда напрямую не критиковал российские действия в Донбассе, но, с другой стороны, никогда и не называл Крым российской территорией и не поддерживал донбасских сепаратистов и российские войска, которые воюют на их стороне. Это очень предсказуемое китайское поведение, которое не стоит воспринимать слишком эмоционально. Для России гораздо важнее китайские практические шаги на «украинском направлении». Например, недавняя поставка электрокабеля, который позволил Москве создать энергомост и связать Крым с материковой Россией, тем самым минимизировав последствия украинской энергетической блокады. Очевидно, что такой прагматизм Пекина российское руководство оценивает гораздо больше, чем какие-то декларативные заявления.

— А как воспринимают китайские руководители в целом нынешнее российско-американское обострение?

— Ситуация очень волатильна, и конечно же, Китай не будет делать скоропалительных выводов. В Пекине будут достаточно прагматично наблюдать за развитием ситуации, которая еще далека от определенности. В похожих предыдущих конфликтах Китай считал, что в целом противостояние России и США на Ближнем Востоке отвечает китайским интересам. Потому что США увязают в «ближневосточном болоте» и не имеют ресурсов, ни военных, ни ресурсов внимания президента и высшего руководства, на что-то другое. В конце концов, в сутках всего 24 часа, в неделе семь дней, и Дональду Трампу и членам его кабинета есть чем заняться и помимо внешней политики! «Ближневосточное болото», конечно же, отвлекает внимание от Азии и позволяет Китаю делать там то, что он хочет — в Южно-Китайском море, в отношении стран АСЕАН, в Восточно-Китайском море, в отношении Японии. Поэтому это Китаю на руку. Если Россия и США ссорятся, то Китай, если использовать метафору Генри Киссинджера с треугольником, находится в самом лучшем его углу. Это страна, которая по-прежнему имеет лучшие отношения с двумя другими вершинами, чем они сами между собой.

Все последние события только доказывают, что Китай, действительно умело лавируя, занимает эту очень выгодную позицию. То, чего Китай, конечно же, опасается, это какое-то активное кинетическое столкновение, которое может иметь довольно непредсказуемые последствия. Если дело все ограничится локальным кризисом, это хорошо для Пекина. Но дело этим, к сожалению, может не ограничиваться, учитывая взаимные асимметричные удары по, допустим, кибер- и инфраструктуре США и России, бирже и так далее. Это вещи, которые могут быть разрушительны для мировой экономики, то есть для КНР. Китай, безусловно, анализирует такие сценарии, но пока что он приходит к выводу, что все-таки количество адекватных людей и в Кремле, и в Белом доме гарантирует, что самые ужасные сценарии не будут реализованы.

— Еще давайте еще поговорим об опасениях Китая и о разнообразных «болотах». Напряженность на Корейском полуострове растет, и это сейчас одна из главных проблем, которая может возникнуть в регионе, и, соответственно, в отношениях Пекина и Вашингтона. Здесь какого сценария больше всего опасается китайское руководство? И какой вариант их бы больше всего устроил?

— Китайское руководство, безусловно, опасается того, что Дональд Трамп может не знать истинную военно-политическую ситуацию на Корейском полуострове и не очень понимать последствия необдуманных военных решений. Что Трамп, окрыленный явным успехом своего молниеносного удара «Томагавками» по сирийском военной базе, где он наказал диктатора Асада за применение химического оружия против несчастных детей, точно так же решится провести какую-то свою «красную линию» на Корейском полуострове. Судя по всем имеющимся данным, Северная Корея действительно готовится к очередному ядерному испытанию, которое. Если его не организовали сегодня, в 105-й день рождения Ким Ир Сена, может быть проведено и 25 апреля, во время юбилея образования Корейской народной армии.

Когда президент Трамп отправляет туда могучую армаду, по его собственным словам, он как бы с точки зрения «сдерживания» рассчитывает на то, что северокорейские лидеры испугаются и больше ничего взрывать или запускать не будут. Чего, скорее всего, не произойдет! И когда его сдерживание окажется неэффективным, возникает очень большой вопрос: что потом будет делать Трамп? Вот этого сценария непредсказуемого поведения США в Пекине очень опасаются, потому что в Вашингтоне, на их взгляд, не понимают, что КНДР — это далеко не Сирия. Это укрепленная территория с огромным количеством бункеров, и молниеносного обезоруживающего удара по Северное Корее, который бы ликвидировал объекты ее ядерной программы, США нанести просто не в состоянии. Многие предыдущие администрации США смотрели на военные сценарии — и от них отказывались, именно из-за рискованности и отсутствия гарантий результата.

Во-вторых, огромная городская агломерация Сеула, столицы Южной Кореи, расположена буквально у границы с КНДР, под прицелом северокорейской артиллерии. Нанести ответный удар по этому городу, по размещенным в Южной Корее американским базам или по размещенным в Японии американским войскам для Пхеньяна, к сожалению, не составляет никакого труда. Поэтому сейчас Си Цзиньпин, очевидно, проводит «сеансы психотерапии и личной дипломатии». Он, когда говорил с Трампом по телефону, судя по всему, очень долго объяснял ему свое видение ситуации. И, судя по первым комментариям Трампа, президент США склонен к нему прислушиваться.

Кроме того, Китай очень активно старается показать, что он принимает всякие меры для того, чтобы помочь США приструнить Пхеньян. Он и санкции более активно соблюдает, и вот отправил обратно суда с корейским углем, для того чтобы выполнять резолюцию ООН. Думаю, что Китай руководствуется сейчас двумя факторами. Во-первых, что сейчас Трампу действительно очень важно показать миру, что он сумел убедить китайцев сотрудничать, и они в этом ему активно подыгрывают. И во-вторых, Китай сам чудовищно зол на Северную Корею — и за ракетные запуски, и за то, что они дают повод американцам размещать противоракетную оборону в Южной Корее, и, конечно же, за убийство Ким Чен Нама. На самом деле, очень возможно, Китай и сам давно собирался использовать самые жесткие способы, чтобы послать Пхеньяну сигнал о своем недовольстве. И в данном случае Пекин сумел «продать» вот эти меры, которые он уже и так собирался применить, Дональду Трампу — как результат его «потрясающего дипломатического таланта». И это очень умно и очень похоже на классический прагматичный и дальновидный подход китайской дипломатии.

— Сам Си Цзиньпин в целом, судя по всему, остался доволен своим недавним общением с президентом США Дональдом Трампом во Флориде. Как психологический тип, он с удивлением должен смотреть на любые резкие шаги Трампа, на его имидж «крутого ковбоя»?

— Да, Си Цзиньпин его антипод, и, конечно же, в отличие от Трампа, у Си есть гораздо более выверенная стратегия. Можно долго говорить о том, что некоторые вещи, которые Си Цзиньпин пытается сделать, либо нереалистичны, либо это пустые лозунги, вроде его политики «шелкового пути». Тем не менее, конечно же, у Си Цзиньпина есть понимание того, чего Китай хочет добиться в долгосрочной перспективе, как он этого собирается добиваться, какие для этого необходимы условия, какие для этого необходимы отношения с США и что делать, для того чтобы эти условия для Китая создать.

Разумеется, саммит во Флориде оказался для него мегауспешным! На самом деле, он предотвратил самый большой риск — сползание к торговой войне с США. Си помог Трампу сохранить лицо и сделать вид, что его потрясающий переговорный талант якобы помог убедить Китай пойти на какие-то рыночные уступки. Смотрите, Трамп уже отказывается от того, чтобы считать Китай «валютным манипулятором»! Трамп говорит о том, что пока никаких 45-процентных тарифов для продукции китайской экономики в США не будет введено. И Трамп ничего не говорит о пересмотре политики «одного Китая», на что он активно намекал еще зимой. То есть в целом Си Цзиньпин свою программу минимум, а возможно, что даже программу «миди», выполнил.

Осенью предстоит очень важный для Си Цзиньпина 19-й съезд КПК. Общение Си с Трампом оказалось для китайского руководителя выигрышным и с точки зрения внутренней китайской политики, теперь и дома он может представить результаты своего общения с Трампом как доказательство того, что он очень эффективный государственный деятель, дальновидный дипломат, который даже с таким сложным «коллегой» за океаном может договориться. И что, конечно же, в бушующих волнах нынешней мировой обстановки, где есть куча сильных, опасных и амбициозных «пиратов», и Нарендра Моди в Индии, и Синдзо Абэ в Японии, и Владимир Путин в России, и теперь «непредсказуемый» Дональд Трамп в США — китайский корабль «экономического чуда» под названием China Incorporated без капитана товарища Си заблудится, и его захлестнет волна. Поэтому для Си Цзиньпина, конечно, все последние события — это очень и очень большой подарок! — уверен Александр Габуев.

Китай > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 16 апреля 2017 > № 2141824 Александр Габуев


США. Китай > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 апреля 2017 > № 2132444 Александр Габуев

Под свист томагавков. Как проходит первая встреча Трампа и Си

Александр Габуев

На Си Цзиньпина импульсивная демонстрация силы вряд ли произведет впечатление, особенно с учетом того, что никакие китайские интересы, в отличие от российских, ударом по Сирии не задеты. Наоборот, решительная военная акция, за которой не стоит долгосрочной стратегии, лишь подтвердит эмоциональность и импульсивность его визави, а этому лучше всего противодействовать методичной командной работой

«Я не собираюсь закатывать ему парадный ужин. Я отведу его в «Макдоналдс», возьму ему гамбургер и скажу, что нам надо как следует поработать, потому что нельзя так девальвировать юань… Ну так и быть, возьму ему двойной бигмак», – бахвалился в эфире Fox News в августе 2015 года будущий президент Дональд Трамп, рассказывая, как бы он встретил китайского лидера Си Цзиньпина на месте Барака Обамы.

Всю свою президентскую кампанию Трамп так часто винил КНР во всех бедах американской экономики, что его одержимость Китаем успела стать мемом. Теперь же Трамп принимает Си Цзиньпина во Флориде на своей вилле Мар-о-Лаго, приглашения куда пока что удостоились только самые важные зарубежные гости (Ангелу Меркель, например, Трамп туда не позвал), и никакими бургерами там даже не пахнет – Си принимают широко и по-трамповски, с фирменной безвкусной роскошью.

Встреча и правда не рядовая: знакомятся два самых могущественных человека в мире, которые будут в ближайшие годы управлять самыми важными двусторонними отношениями на планете. Хозяином и саммита, и положения вроде как выглядит Дональд Трамп. В конце концов, это Си Цзиньпин специально прилетел через полмира ради того, чтобы лично познакомиться с американским президентом и провести с ним сутки. Однако это лишь первое впечатление. На руках у лидера КНР серьезные карты, прежде всего благодаря царящему в американской администрации бардаку, которым искусно воспользовались готовившие саммит китайские дипломаты. «Вся надежда на китайцев, они на встрече во Флориде за старших», – горько шутят ветераны азиатской политики прежних республиканских администраций.

Как же вышло, что обычно вышколенные американцы проиграли первый раунд дипломатического поединка с главным соперником, толком не успев его начать?

Осень патриарха

В середине ноября прошлого года в Вашингтоне, пожалуй, не было более фрустрированного экспата, чем китайский посол Цуй Тянькай. Цуй – один из лучших китайских дипломатов своего поколения. Начав карьеру синхронистом с английского, он окончил в Вашингтоне аспирантуру престижного Paul H. Nitze School for Advanced International Studies, одной из кузниц кадров для Госдепа, работал на ответственных должностях в центральном аппарате, был послом в Японии, а в 2013 году, сразу после прихода Си Цзиньпина к власти, возглавил дипмиссию в США.

Как и все в Китае, Цуй готовился к победе Хиллари Клинтон – он был знаком со всеми ключевыми членами ее команды, а уж советников по Азии и потенциальных чиновников среднего звена, столь важных в американской системе, знал как родных. Как и всякий профессионал, от фриковатых советников фриковатого республиканского кандидата он держался подальше, делегировав общение с людьми типа генерала Майкла Флинна своим подчиненным. Тем более что претендовавшие на роль гуру от китаистики в команде Трампа люди вроде Майкла Пилсбери или Питера Наварро в самом Китае пользуются ужасной репутацией. Все изменилось после внезапной победы Трампа, к которой посол готов не был. В тот момент казалось, что на коне его российский коллега Сергей Кисляк.

Первые попытки Пекина наладить серьезные контакты с командой Трампа успехом не увенчались. Поняв, что многие из теревшихся вокруг кампании Трампа людей – самозванцы и что профессиональных китаистов в обойме у нового президента пока нет, китайцы решили наладить диалог с ближайшим окружением Трампа. К тому времени новый президент уже успел повторить многие негативные высказывания о Китае, а 2 декабря поговорил по телефону с президентом Тайваня Цай Инвэнь, после чего Пекин забеспокоился всерьез.

Спустя неделю по заданию Си Цзиньпина в Нью-Йорк прилетел Ян Цзечи, член Политбюро и Госсовета, куратор внешней политики КНР. Его разговор в Trump Tower с ключевыми советниками нового президента, среди которых был Стивен Бэннон, произвел очень плохое впечатление на американцев – эмиссар Си Цзиньпина прочел им лекцию о том, как США должны уважать интересы Китая, особенно по тайваньскому вопросу.

На следующий день в интервью Fox президент сказал, что США не обязаны придерживаться политики «одного Китая». По рассказам людей, общавшихся с представителями команды Трампа, в Trump Tower уже тогда начали обсуждать идею «большого китайского дня» – одномоментного объявления о введении 45%-ных тарифов на ряд китайских товаров, продажи большой партии оружия Тайваню, а также поручения Минфину США начать расследование в отношении манипулирования курсом юаня. Лоббистами этой идеи якобы были Бэннон и Наварро.

Цуй Тянькай был в отчаянии и отправился спросить совета у «давнего друга китайского народа» Генри Киссинджера. Экс-госсекретарь уже побывал в Trump Tower и стал неформальным советником как самого президента, так и членов его ближайшего окружения. Выслушав гостя, Киссинджер молча написал ему от руки мобильный телефон Джареда Кушнера – зятя президента, официально занимающего пост старшего советника в Белом доме и пользующегося почти безграничным доверием Дональда Трампа. Именно так возник канал связи Кушнер – Цуй, который и стал основной линией коммуникации между Вашингтоном и Пекином. По отзывам китайских дипломатов и сотрудников Белого дома, Кушнер и Цуй сейчас постоянно на телефоне и могут созваниваться по нескольку раз в день.

Семейный подряд

Пытаясь достучаться до президента через его семью, китайская сторона сделала правильную ставку на близость Джареда и его жены Иванки к президенту, в отличие от неродных и плохо знакомых ему людей вроде изгнанного из администрации с позором генерала Майкла Флинна. Трамп готов поручать Кушнеру самые сложные и деликатные миссии – например, Джаред также является эмиссаром президента на Ближнем Востоке и в Мар-о-Лаго прилетел из Багдада.

Кроме того, Джареду Китай был интересен по чисто коммерческим мотивам – его семейная компания Kushner Enterprises вела переговоры c группой Anbang, по слухам представляющей интересы семьи Дэн Сяопина, об инвестициях в комплекс зданий в Нью-Йорке на Пятой авеню. От сделки недавно пришлось отказаться из-за шума в Конгрессе и потенциального конфликта интересов. Тем не менее вряд ли кто-то удивится, если у Kushner Enterprises скоро появятся хорошие проекты в КНР или щедрые китайские партнеры.

Очевидно, что звездной парочке Джаред – Иванка Китай нравится давно. Их старшая дочь учит китайский, да и младший годовалый сын Джозеф уже выкладывает башенки из кубиков с иероглифами. Вашингтонские китаисты шутят, что именно пятилетняя Арабелла Кушнер сейчас главный в США синолог. Иванка сходила с ней на прием в китайское посольство по случаю Нового года по лунному календарю, а на следующий день выложила в своем твиттере видео, где девочка читает стишок по-китайски, – ролик стал хитом в китайском интернете, набрав миллионы просмотров.

Канал Кушнер – Цуй оказался крайне эффективным. Вскоре после начала общения с китайским послом Джаред Кушнер смог убедить своего тестя, что пытаться играть с Китаем на тайваньском вопросе – это плохая идея, после чего заверил Цуй Тянькая, что президент готов подтвердить приверженность принципу «одного Китая» в ближайшем телефонном разговоре с Си Цзиньпином (разговор был немедленно организован). Затем китайская сторона предложила как можно скорее провести личный саммит – и опять переговоры взяли на себя Кушнер и Цуй.

По умолчанию

Когда госсекретарь Рекс Тиллерсон отправился с первым визитом в Пекин, Цуй Тянькай через Кушнера предложил формулировку совместного заявления с главой МИДа Ван И, которое было составлено в духе китайской дипломатии. В заявлении есть все столь важные для Китая кодовые слова, которые подразумевают равный статус КНР и США, а также уважение Америкой «коренных китайских интересов», включая территориальную целостность (а значит, невозможность для официальных лиц встречаться, например, с далай-ламой или Цай Инвэнь) или невмешательство во внутренние дела.

Свою руку к заявлению приложил и Киссинджер, с которым Тиллерсон ужинал накануне вылета в Пекин. Язык документа вызвал огромное возмущение у большинства американских экспертов-китаистов, работавших в прежних администрациях. Консенсус заключается в том, что язык дает символическую власть – кто формулирует терминологию для описания двусторонних отношений, тот и задает в них тон, а потому США ни в коем случае не должны соглашаться на китайские формулировки.

Не меньший шок в Вашингтоне вызывает и сама управленческая конструкция подготовки к саммиту. За исключением Рекса Тиллерсона, весь остальной Госдеп был, по сути, исключен из процесса. По вечерам за бурбоном фрустрированные дипломаты рассказывают, как писали многостраничные справки накануне саммита и как потом узнавали, что эти справки сразу отправляются в мусорную корзину. На сайтах Госдепа и Пентагона на тех местах, где размещены биографии замминистров и их помощников по Азии, сейчас написано «вакансия». Представителям спецслужб люди Трампа не доверяют, поэтому не читают они и справки от ЦРУ.

Чуть лучше ситуация в Совете национальной безопасности, где роль главного китаиста играет старший директор по Азии и специальный помощник президента Мэтью Поттинджер – сорокатрехлетний специалист не только очень молод, по американским меркам, для столь серьезной позиции, но и имеет крайне нелинейную биографию: начал карьеру журналистом в Reuters и Wall Street Journal, затем в процессе патриотического порыва записался в разведку морской пехоты, где служил вместе с генералом Флинном. Поттинджер – один из немногих людей Флинна, которого новый советник Трампа по национальной безопасности, генерал Герберт Макмастер, попросил остаться. Однако влияние Поттинджера и всего аппарата Совбеза крайне ограничено – в узкий круг людей, обсуждавших с Трампом предстоящую встречу с Си Цзиньпином, они не входили.

Учитывая асимметрию переговорных команд с двух сторон, можно сказать, что американская сборная вышла на матч с китайской не просто без какой-либо скамейки запасных, но даже без половины игроков и с помощником главного тренера, который вообще-то представляет китайскую команду. Но Белый дом это явно не смущает. Там царит ощущение, что люди вокруг Трампа готовят для американо-китайских отношений такой же прорыв, какого добился Киссинджер в 1972-м, – и стиль подготовки к саммиту в Мар-о-Лаго во многом напоминает то, как готовилась встреча Никсона и Мао.

Спор хозяйствующих субъектов

В отличие от американцев китайцы работали над подготовкой к саммиту очень системно и методично. Последние два месяца Вашингтон и Нью-Йорк наводнили крупные бизнесмены, топ-менеджеры госкомпаний, чиновники и авторитетные эксперты, по крупицам собиравшие информацию о Трампе, его приоритетах, запросных позициях и процессе принятия решений. В итоге, по словам китайцев, готовящих визит, Си Цзиньпин приезжает во Флориду полностью вооруженным всей нужной ему информацией – в Пекине проработали много сценариев переговоров, подготовив своего лидера к любому повороту разговора, вооружив его нужными цифрами, аргументами и конкретными предложениями, а заодно постаравшись заранее найти союзников в команде Трампа (причем не только Кушнера), которые бы за эти предложения ухватились.

В союзниках у китайцев, помимо Джареда Кушнера и Иванки Трамп, оказались многие представители американского бизнеса, работающего в Китае и с Китаем. Крупные компании давно недовольны условиями работы в КНР и начиная со времен Билла Клинтона пытались использовать администрацию для давления на Пекин, чтобы создать равные условия для конкуренции на китайском рынке. Во времена Обамы бизнес активно включился в написание соглашения по созданию Транстихоокеанского партнерства и до сих пор крайне разочарован тем, что Трамп отказался от этой идеи. Несмотря на такой настрой, от синофобских взглядов президентского советника Питера Наварро, возглавившего Национальный совет по торговле, крупный бизнес в ужасе, а потому последние два месяца ведет умелую аппаратную борьбу против него.

Главным союзником бизнесменов внутри Белого дома стал Кеннет Джастер, занявший пост замглавы Национального совета по экономике и помощника президента Трампа по международным экономическим вопросам. Джастер – один из самых опытных республиканских специалистов по международной торговле, он много лет работал в бизнесе, а во времена Буша-старшего (в России его знают, потому что именно он изначально курировал вопросы экономической помощи постсоветским странам после распада СССР) и Буша-младшего служил в Госдепе и замминистра торговли. По бэкграунду Джастер не китаист, но он давно интересуется Азией – в Гарварде он учился у одной из звезд американской синологии, профессора Эзры Фогеля, а затем много лет был членом правления Asia Society. Кроме того, в его ближайший круг входят многие китаисты эпохи Рейгана и Бушей, с которыми он постоянно советуется.

Внутри Белого дома Джастер смог выстроить коалицию, которая оппонировала Наварро и Бэннону по Китаю – прежде всего, по вопросам введения 45%-ного тарифа и объявления КНР валютным манипулятором. Довольно быстро они перетянули на свою сторону всю экономическую команду президента, а также Кушнера и Тиллерсона, убедив их, что причиной $300-миллиардного торгового дефицита с Китаем сейчас является не заниженный курс юаня, а потому предложенные Наварро меры не только не исправят ситуацию, но и помешают сделать Америку снова великой. Для людей, дружащих с цифрами и экономикой, это было сделать несложно – учитывая, что даже непримиримые оппоненты среди звездных экспертов по китайской экономике, такие как Майкл Пэттис и Хуан Юкон, по этому вопросу неожиданно совпадают.

Теперь китайским переговорщикам в Мар-о-Лаго остается использовать эти аргументы, а заодно преподнести Трампу в подарок несколько крупных проектов, которые помогут создать рабочие места, в том числе в проголосовавшей за Трампа американской глубинке. У китайцев, по отзывам дипломатов, заготовлен довольно большой список таких проектов – то, что сейчас на вашингтонском сленге называют tweetable results. По более сложным вопросам торговой и макроэкономической политике у Си есть несколько домашних заготовок, суть которых сводится к обещанию продолжать рыночные реформы, которые он провозгласил в ноябре 2013 года, и учитывать при этом интересы иностранных компаний – как и полагается ответственным мировым лидерам.

Спокойствие, только спокойствие

Внезапным джокером для команды Дональда Трампа стал ракетный удар по сирийской авиабазе, который американцы нанесли этой ночью. Показав себя крутым парнем, теперь Трамп может пытаться использовать эту репутацию, чтобы убедить китайского лидера, что он, например, не остановится перед ударом и по Северной Корее, если Пекин не будет активнее помогать решать корейскую ядерную проблему. Впрочем, китайцы прекрасно знают, что в северокорейском случае на рискованные действия США не пойдут – слишком отличаются тактические условия, а увеличить давление на Пхеньян после убийства Ким Чен Нама Пекин и так собирался, осталось только представить эти и так планировавшиеся шаги как результат переговорного гения Трампа, чтобы потешить его эго.

На Си Цзиньпина импульсивная демонстрация силы вряд ли произведет впечатление, особенно с учетом того, что никакие китайские интересы, в отличие от российских, ударом по Сирии не задеты. Наоборот, решительная и техничная с военной точки зрения акция, за которой не стоит долгосрочной стратегии, лишь подтвердит эмоциональность и импульсивность его визави – как и звонок на Тайвань Цай Инвэнь, результаты которого в итоге для американской стороны оказались даже негативными. В этой ситуации спокойная и методичная работа организованной команды, ориентирующаяся на долгосрочный результат, – лучшее противодействие. Этого оружия в китайском внешнеполитическом арсенале куда больше, чем «Томагавков» у американцев.

США. Китай > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 апреля 2017 > № 2132444 Александр Габуев


США. Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 апреля 2017 > № 2125940 Александр Габуев

Мир не застрахован от военного конфликта между США и Китаем

Александр Габуев, Владислав Кудрик

Многие аналитики предсказывали, что стратегия Дональда Трампа по сдерживанию Китая включает и планы по привлечению России как силы, которая может обеспечить Вашингтону успех в этом деле. Руководитель программы "Россия в Азиатско-Тихоокеанском регионе" Московского Центра Карнеги и ведущий российский китаист АЛЕКСАНДР ГАБУЕВ считает, что такие идеи изначально были необоснованными, поскольку базировались на непонимании интересов России в ее отношениях с Пекином. В интервью "Апострофу" он рассказал, чего ожидать в ближайшее время в российско-китайских и китайско-американских отношениях, а также о том, какие главные вызовы сейчас стоят перед КНР.

- Александр, что, по-вашему, в первую очередь изменилось в треугольнике стран США-Китай-Россия после избрания Трампа?

- Мне кажется, что треугольник – это не самая релевантная форма, для того чтобы анализировать эти отношения. Это очень ассиметричный треугольник. Мне кажется, что вряд ли в двухсторонних отношениях США и Китая как державы "номер один" и "номер два" в мире Россия это – сильно важный фактор. У российско-китайских отношений своя логика (скорее более про сотрудничество), у России и США – иная: конфронтация и соперничество. Но Россия – слишком маленький фактор, для того чтобы серьезно влиять на очень сложную динамику отношений между США и Китаем.

А Трамп добавил просто неопределенности и рисков. Причем не только в китайско-американские отношения или американо-российские, но и во всю мировую систему. Потому что когда главной страной в мире управляет команда, которая пока не очень хорошо умеет работать вместе, говорить одним голосом и назначать людей на серьезные позиции где-то ближе к первому, второму или третьему этажу бюрократии, то это, конечно же, очень важный дестабилизирующий фактор для всего мира.

- Кажется, что Трамп все-таки рассчитывал использовать Россию в своих планах по сдерживанию Китая. Эти идеи изначально были необоснованными?

- Я думаю, что эти идеи были изначально необоснованными и базировались на совершенно неверном понимании или неграмотном представлении о том, чем вызвано нынешнее российско-китайское сближение и что лежит в основе этих отношений. Россия и Китай совершенно не собираются становится военными союзниками друг друга. Это не две державы, у которых есть общая повестка по всем вопросам, и потому они друг друга сильно любят.

Это партнерство, которое основано отчасти на том, что была большая конфронтация начиная с конца 1950-х годов. На поддержание этой конфронтации – даже военных группировок на российском Дальнем Востоке и на северо-востоке Китая – уходило огромное количество средств. Как только у двух стран появилась возможность этой конфронтации избежать, быстро решить территориальные вопросы и сократить военные расходы, они этой возможностью воспользовались. И сейчас, конечно, ни Москва, ни Пекин вообще не хотят возвращаться в эпоху конфронтации. Просто потому что это очень дорого, и повода для конфликтов особо нет. Это – первое.

Во-вторых, как у двух авторитарных режимов у них очень близкая повестка и внутри своих стран, и в том, как строятся режимы мирового управления интернетом, или понятие гуманитарных интервенций, которые какое-то время назад были сильно популярны на Западе. Здесь Россия и Китай выступают как два члена Совбеза ООН единым фронтом, просто потому что это диктует внутренняя логика режимов. Ну и, конечно, то, что произошло после украинского кризиса: поскольку Россия была вынуждена больше экономически сотрудничать с Китаем, российское правительство провело анализ многих рисков, которые, как раньше считалось, в партнерстве с Китаем есть. И консенсус правительства, спецслужб и экспертного сообщества был, что да, риски, конечно, есть, но они далеко не столь велики, как раньше было принято считать. Или те риски, которые часто обсуждались: например, китайское демографическое присутствие на [российском] Дальнем Востоке – это миф, который абсолютно непродуктивен.

Да, большого экономического сотрудничества между Россией и Китаем не получилось начиная с 2014 года. Но на это есть ряд совершенно других внешних причин. И тем не менее какой-то боязни, которую можно было бы использовать, для того чтобы вбить клин между Россией и Китаем, нет.

Последнее – в Китае все-таки более ли менее предсказуемая политика. Даже независимо от того, чем закончится съезд партии в этом году. В США выборы в ноябре преподнесли огромный сюрприз. И любые следующие выборы, включая промежуточные в 2018 году, тоже могут быть весьма интересными. Поэтому насколько можно о чем-то стратегически договариваться с США – большой вопрос. Я не думаю, что у Владимира Путина достаточно доверия и при нормальном-то уровне отношений. А сейчас, конечно, вряд ли в России кто-то на это пойдет.

- Вы упомянули вопрос демографии российского Дальнего Востока. Опасения из-за того, что будто бы Китай имеет планы на российские малонаселенные территории, вообще не имеют под собой рациональной почвы?

- Это такой частый дискурс в русскоязычной среде. А на Западе этот аргумент встречается сплошь и рядом, часто на страницах ведущих мировых СМИ. Однозначно достоверной статистики по китайскому демографическому присутствию в России у нас нет. Но та цифра, которая считается более-менее консенсусной сейчас, – это примерно полмиллиона китайцев на всю РФ. Из них больше половины – чуть ли не две трети – находятся в европейской части России. И это не удивительно, потому что здесь находится основная часть населения и основные экономические возможности. Да, это люди, которые работают в строительстве, торговле и сельском хозяйстве. С Дальнего Востока люди уезжают не потому, что там холодно или гребешок невкусный, или людям не нравится жить в городах с такими названиями. Люди уезжают, потому что там очень тяжелый экономический, инвестиционный климат, высокая степень коррупции, влияние оргпреступности, и делать бизнес там очень и очень тяжело. Экономически активное население оттуда уезжает. Там идет, например, рост рождаемости – рождаемость превышает смертность. Но убыль населения именно из-за миграционного оттока. Вот китайцы – абсолютное такие же гомосапиенсы, как и все остальные: они в этих условиях работают хуже. И в этом плане у нас остается примерно 200-250 тыс. китайцев на всю Сибирь и весь Дальний Восток. Это не так страшно.

После 2014 года и девальвации рубля китайцы оттуда начали активно возвращаться в Китай, потому что, допустим, они раньше жили там, чтобы делать денежные переводы домой. Если вы зарабатывали 100 юаней, и ради этого вам приходилось терпеть холод, российскую миграционную полицию, невкусную российскую еду по сравнению с той, к которой вы привыкли, то сейчас вы отправляете домой пятьдесят. На 50 юаней вы можете найти работу и у себя дома.

Поэтому эти вещи не очень имеют под собой какое-то основание. Природные ресурсы Китай у России покупает, и покупает по всему миру. Поэтому мне не кажется, что возможен какой-то сценарий с демографическим давлением.

- Тогда какие риски вы бы выделили в отношениях между Китаем и Россией?

- Главный риск для России в том, что, конечно же, Китай нужен ей гораздо больше, чем Россия Китаю. Это видно и из простых цифр: например, для России Китай с 2009 года – партнер номер один. Для Китая Россия сейчас, после падения цен на нефть, – из второй десятки. И хотя это самый главный поставщик нефти по итогам прошлого года, тем не менее Китай может обходиться без российской нефти и заместить ее в любой момент на других рынках. Для России Китай становится все более важным экономическим партнером. Безусловно, он пока и близко не подошел к тому, чтобы заменить или хотя бы стать вровень в значении торговли с Евросоюзом. Тем не менее доля Китая потихоньку начинает расти в товарообороте, и зависимость от китайских технологий, китайских рынков есть.

Главное, что Россия – из-за того, что она начала свой поворот на восток в самых неблагоприятных условиях – вынуждена строить инфраструктуру, которая непосредственно привязывает ее к китайскому рынку, а не на берег Тихого океана, которая связывала бы ее целиком с Азией, где более рыночные механизмы. Например, нефть приходит в порт "Козьмино" [в заливе Находка Приморского края] на Тихом океане, вы ее налили в танкер, и дальше к тому, кто больше заплатил, туда танкер и поплыл. Если у вас труба, которая упирается в Китай и еще и построена на китайский кредит, конечно, Китай в конечном итоге будет диктовать условия сотрудничества. И эта растущая асимметрия – по мере того, как российская экономика остается такой же или растет очень медленными темпами, а Китай продолжает расти – будет усугубляться. Главный риск для России – попасть в совсем асимметричную зависимость. Если она не сможет эту зависимость как-то хеджировать за счет отношений с другими азиатскими странами – Японией, Южной Кореей, странами АСЕАН – и исправления отношений с Западом, то в долгосрочной перспективе это для России менее выгодно, чем вариант, когда Китай – важный партнер, но есть некие противовесы.

- Думаю, не ошибусь, если скажу, что и перед Китаем сейчас стоят большие вызовы и с точки зрения его экономики, и с точки зрения политики. Опишите их кратко, пожалуйста.

- В Китае сложилась экономическая модель, которая дала совершенно феноменальные темпы роста, очень долгие для такой крупной экономики. Они позволили Китаю стать второй экономикой мира. И тем не менее в экономике накопился ряд перекосов, серьезных дисбалансов, которые угрожают дальнейшей стабильности.

Первое и главное – это объем внутреннего долга и "плохих" долгов. Оценки объемов внутреннего долга в Китае разные, но они приближаются примерно к 300% ВВП. В США, Японии, ЕС – то есть развитых странах – эти цифры бывают гораздо выше. Проблема в том, что на таком низком уровне ВВП на душу населения, как в Китае, это – совершенно беспрецедентный уровень накопления долга. И многие эти долги были взяты, чтобы финансировать прежде всего инфраструктурные проекты, которые не имеют шансов коммерчески окупиться. То есть это дороги в никуда, города-призраки и так далее, которые построены для того, чтобы занять население, обеспечить высокие темпы экономического роста, карьерное продвижение по службе тем чиновникам, которые это курируют, ну и, естественно, распилить какие-то деньги. Вот таких проектов в Китае довольно много, они все неэффективные. И вот как теперь списать этот долг, на кого расписать убытки – это вообще один из самых ключевых вопросов китайской экономики.

Правительство проблему хорошо понимает. Плюс Китая в том, что там довольно умное, информированное правительство. Но сделать с этим что-то тяжело, потому что страна огромная, у всяких коррумпированных групп есть масса покровителей на самом верху. Поэтому даже когда Пекин издает разные грозные указы, их часто можно саботировать на местном уровне.

Второе – это скорость, с какой китайцы реформируют свой госсектор. Частный сектор генерирует почти 60% ВВП и примерно 70% занятости, но тем не менее госсектор играет огромную роль в стратегических отраслях, например, в банковской, где фактически доминируют четыре крупнейших банка. Для нормального распределения ресурсов – кредитов в экономике – это играет сейчас очень угнетающую роль. У Китая есть план, как это реформировать, но двигается он недостаточно быстро.

Третий главный вызов, наверное, – это адаптация к меняющейся мировой экономике. В условиях автоматизации, "интернета вещей" – всего того, что называется Промышленной революцией 4.0 – очень важно: а) чтобы в Китае была своя бурная инновационная отрасль; б) то, как вы займете такое огромное населения, когда значительная часть этих рабочих мест может быть автоматизирована в течение 10-15 лет. В Китае есть программы, которые действительно развивают инновации. Мы видим, конечно, что есть свои собственные инновации. Но насколько Китая может превратиться в такого же драйвера, как США, Израиль, Япония или ЕС – это еще неотвеченный вопрос.

Что касается политики, в октябре-ноябре, скорее всего, грядет очень важная веха – съезд правящей Компартии, который проходит раз в пять лет. И, по сложившейся модели, это будет середина политического срока нынешнего главы Китая Си Цзиньпина. По традиции он должен будет назначить двоих преемников – для себя и для премьера – и начать пятилетний цикл их подготовки. Проблема в том, что Си Цзиньпин не хочет уходить, он считает, что эта модель с коллективным руководством, ограничением на два срока и неформальной подготовкой преемника привела к тому, что многие важные реформы не принимались, потому что Политбюро не могло достичь консенсуса. И сейчас он хочет взять себе совершенно беспрецедентные полномочия, вполне возможно – остаться на третий срок как лидер партии, армии, а возможно, и государства. И начать проводить серьезные, глубокие, структурные реформы.

В партии многие этому сопротивляются, потому что считают, что появление такого сильного авторитарного лидера – это нарушение сложившейся модели, которая Китай страховала от диктатуры со времен еще смерти Мао Цзэдуна, в конце 1970-х годов. Но есть, естественно, люди, которые не заинтересованы в структурных реформах, потому что на таких квазимонополиях или доступе к коррумпированным чиновникам держалось их многомиллиардное состояние. Но сейчас появляются голоса, которые говорят, что в условиях глобальной нестабильности, когда непонятно, что происходит в США, когда страны среднего разряда вроде России, Японии, Индии имеют очень сильных лидеров, – Китаю нужен свой сильный лидер, и пусть у него будет своя программа и своя команда. Борьба вокруг того, сможет ли Си Цзиньпин остаться, по сути, на третий срок, – это ключевой сюжет этого года в китайской политике.

- Мы знаем о деятельности Китая на островах Спратли в Южно-Китайском море– то есть фактически строительстве военных баз. Чего Китай намерен этим добиться, и что в дальнейшем смогут сделать США?

- Есть несколько теорий по поводу того, чего Китай добивается. Мне кажутся две наиболее правдоподобными, и одна не исключает другую. Первое: Китай действительно очень сильно зависит от торговли через Южно-Китайское море – через него проходят почти 70% импортируемых Китаем энергоносителей, значительная доля морской торговли Китая (у Китая почти весь физический экспорт – это именно морская торговля – проходит через Южно-Китайское море). И Китай очень беспокоит, что это море, по сути, контролируется Седьмым флотом США. И в случае, если США по тем или иным причинам решат ввести морскую блокаду, перекроют Малаккский пролив, то Китай окажется экономически удушен.

Здесь военные руководствуются примером нефтяного эмбарго, введенного перед Второй мировой против Японии – типичная логика подготовки к самым худшим сценариям. Чтобы у США не было стопроцентного доминирования в этом регионе, нужны базы, форпосты, размещенные далеко от китайского "материка" и крупнейшего острова Хайнань – где-то ближе к Малаккскому проливу, где китайский флот сможет более спокойно оперировать, будет иметь пункты материально-технического снабжения, аэродромы для подскока и так далее. Судя по всему, милитаризация искусственных островов в Южно-Китайском море решает эту задачу.

Вторая история – это китайские ядерные подводные лодки. Китай развивает сейчас активно компонент ядерной триады – размещение баллистических ракет на подводных лодках. Они не такие совершенные, как современные американские или российские подводные лодки – то есть они более заметные. И чтобы исключить их обнаружение, судя по всему, китайцы используют такую советскую старую тактику – так называемый бастион: создание куска морской акватории, довольно большого, который защищен обычными средствами, где плавает много разных военных кораблей. Цель этого закрытого участка морской акватории – спрятать там подводную лодку, которая где-то перемещается и в случае чего может нанести ядерный удар. Судя по всему, Южно-Китайское море является частью этой стратегии, потому что китайская база ядерных подводных лодок находится на Хайнане, и это для них – наиболее удобный район патрулирования и выхода в Мировой океан.

Мне кажется, что США не так много смогут сделать, потому что уже эти объекты построены, нанести по ним удары – означает войну с Китаем. И ради этого, конечно же, никто воевать не будет. Китай не угрожает свободе коммерческого судоходства: Китай и США расходятся в понимании той части Конвенции ООН по морскому праву, которая регулирует военную разведывательную деятельность. Китайцы считают, что в особой экономической зоне проходить судам без разрешения стран-правообладателя и вести разведывательную деятельность нельзя. Американцы ссылаются на Конвенцию ООН по морскому праву и говорят, что, в принципе, в 200-мильной [особой экономической] зоне это вполне себе можно, и они правы – там нет ничего в Конвенции ООН, что бы запрещало вести такую деятельность. Китайцы предсказуемо пеняют на то, что американцы эту конвенцию сами не ратифицировали.

Я не думаю, что у США так много инструментов – сейчас, по крайней мере. И в будущем, если они не будут предпринимать резких шагов, чего пока не видно, кроме риторики, баланс сил будет постепенно смещаться в сторону Китая. Это видят многие страны региона, которые пытаются уже с Китаем сепаратно договориться о решении своих территориальных проблем. И вполне возможно, что США придется смириться с тем, что Китай диктует свои правила игры. Китай, конечно, не будет закрывать этот участок для американских торговых судов. Но, возможно, в плане ведения разведывательной деятельности через какое-то время Китай сможет навязать свое видение – посмотрим. Ну, или у него появятся такие же суда, такой же океанический флот, как у США, который сможет вести разведдеятельность около американских берегов, в эксклюзивной зоне США. И здесь это уже будет работать примерно так же, как в годы холодной войны, когда и Советский Союз, и США были заинтересованы в таком наиболее расширительном понимании этого права, потому что у них двоих был океанический флот.

- Опасения, что действия Китая или США в этом регионе могут привести к мировой войне, оправданны?

- Большие конфликты начинались не всегда из-за самых больших противоречий. Они начинались между странами, которые активно торговали и культурно взаимопроникали даже гораздо больше, чем США и Китай. Главным торговым партнером Великобритании накануне Первой мировой войны была кайзеровская Германия и наоборот. В Отечественную войну 1812 года в России против Наполеона воевала армия, которой командовали офицеры, учившие французский язык раньше, чем русский. Это им не помешало совершенно Наполеона разбить и вести казаков в Париж. Здесь сказать, что что-то страхует мир от конфликта между США и Китаем, нельзя. Да, никто этой войны не хочет – все хотят управлять рисками и сдерживать конфликтный потенциал, торговать и развивать сотрудничество.

Но! В условиях, когда есть риск случайного инцидента, не самый эмоционально стабильный, судя по всему, человек руководит Белым домом, а в Китае огромные патриотически настроенные народный массы требуют от правительства жестких действий, здесь может случиться все что угодно, исключать этот риск совершенно нельзя. Надежда на то, что с обеих сторон разумные, прагматичные взрослые люди как раз максимально работают над тем, чтобы установить достаточное количество каналов связи и исключить возможность провокации или иметь кризисные механизмы на случай инцидента, чтобы минимизировать его последствия.

- Китай пока не ведет себя как большая держава в смысле внешней политики, хотя, очевидно, претендует на такую роль. Первым признаком изменения этого тренда стало, наверное, открытие военной базы в Джибути. Китай будет участвовать в разрешении мировых кризисов или и дальше держаться в стороне?

- Я думаю, что у Китая появляется все больше глобальных интересов, прежде всего экономического порядка. И Китай понимает, что для их защиты ему нужна в том числе военная сила. Но, думаю, в отличие от США, Китай – не мессианская страна, это не страна с некой идеологией, которая считает, что она живет правильно и надо всему миру объяснить и весь мир научить, как надо жить. В Америке это реальное, искреннее чувство. С разной степенью искренности, конечно: есть люди, которые думают о национальных интересах США и упаковывают их в правочеловеческую, демократическую риторику. Большая часть американского истеблишмента, как мне кажется, совершенно искренне верят в те ценности, которые они пропагандируют, но используют разные средства для их достижения.

Китай, конечно же, считает свою культуру и свои ценности самыми лучшими: "все остальные варвары", и трансформировать "варваров", насадив им какие-то культурные ценности, Китай, разумеется, не стремится. Поэтому он вряд ли будет лезть в разрешение каких-то кризисов, потому что прекрасно понимает, что есть проблемы, которые, ну, просто не имеют решения, и точно китайское участие никак этому не поможет. Помирить суннитов и шиитов с помощью Китая невозможно: США этого сделать не могут, Россия не может, Китай – тоже не может. Помирить Россию и Украину – ну, как это Китаю под силу?! Это дело самих русских и украинцев: если хотят, пусть сами когда-нибудь договорятся; если не хотят – ну что Китаю с того?

Поэтому Китай будет наращивать инструменты, для того чтобы защищать свои экономические интересы. И, конечно же, Китай будет наращивать участие в конструировании глобальных режимов: свободной торговли или управления интернетом, где его интересы реально могут быть затронуты. И это не военные инструменты, а команды переговорщиков и способность влиять на написание глобальных правил игры. В остальном, я думаю, Китай будет совершенно индифферентен к этим конфликтам.

- Способны ли США и Китай совместно решить проблему ядерного арсенала КНДР? Пойдет ли на это Пекин, в первую очередь, и как это поможет?

- Я не думаю, что это возможно, потому что у них абсолютно разное понимание природы кризиса и угроз. США в целом считают, что не могут допустить появления у КНДР баллистической ракеты, которая способна достичь западного побережья США. При этом нанести удары военные по корейской территории они, наверное, могут, только вряд ли те окажутся эффективными в силу ландшафта, особенностей географии и перемещения корейского руководства, размещения засекреченных объектов и возможностей КНДР в качестве ответной меры нанести удар по Сеулу, американским базам в Южной Корее.

На эти военные сценарии решения проблемы смотрели несколько предыдущих администраций. И они от этих сценариев довольно быстро отказывались. Трамп несколько необычный президент. Не надо недооценивать силу и возможность президента принимать решения. Но я надеюсь, что радикальные сценарии не будут задействованы. А значит, остается санкционный трек: давайте удушим северокорейский режим и поменяем его мотивацию. Поскольку это маленькая экономика, не такая, как в России, душить можно сколь угодно долго, говорят США. Для Китая, конечно же, коллапс режима в Северной Корее – это огромный миграционный кризис и, возможно, кризис безопасности. Поэтому на меры, которые могут реально привести к серьезной дестабилизации обстановки в Северной Корее, Китай никогда не пойдет. Ну, и китайское восприятие тех краткосрочных военных мер, которые США пытаются предпринять: размещение системы THAAD в Южной Корее – вот это гораздо большая угроза, чем то, что делает сама Северная Корея. Потому что китайские аналитики считают, что да, КНДР развивает ядерное оружие, но, конечно, не для того, чтобы разбомбить США или Японию, а чтобы иметь страховку – что корейский режим никогда не свергнут, что бы ни произошло.

Апостроф

США. Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 апреля 2017 > № 2125940 Александр Габуев


США. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 25 января 2017 > № 2061656 Александр Габуев

Вместо Америки. Как Трамп дал Китаю шанс на глобальное лидерство

Александр Габуев

Первым же указом Дональд Трамп вывел Америку из Транстихоокеанского партнерства. Сдержав обещание перед своим ядерным электоратом, президент одновременно поставил под вопрос лидерство США в написании правил мировой торговли. Занять освободившееся место лидера глобализации уже пытается Китай, но вряд ли эта попытка увенчается быстрым успехом

Если кто-то и обвинял Дональда Трампа в непоследовательности и непредсказуемости, то первый же указ президента показал, что новый хозяин Белого дома будет последователен и предсказуем – хотя бы поначалу. В ходе предвыборной кампании он не раз обещал после победы немедленно вывести страну из Транстихоокеанского партнерства (ТТП), то же самое он сказал и 21 ноября, говоря о первых ста днях у власти. И вот 23 января, верный своему слову, Трамп одним росчерком ручки похоронил почти десять лет работы двух предшествующих американских администраций.

Как говорится в указе, торговля остается важным приоритетом для Белого дома, но новая администрация «намерена обсуждать будущие торговые сделки с отдельными странами на двусторонней основе». Напоминанием о том, что Америка когда-то была локомотивом создания ТТП, осталась лишь вкладка на опустевшем сайте офиса торгового представителя США – теперь, правда, вместо текста соглашения и красивых слайдов, как ТТП будет выгодно для американских потребителей и производителей, ссылка выводит на страницу с главным лозунгом экономической программы Трампа: «Америка прежде всего».

Лом вместо отмычки

Похоронив ТТП, Трамп легко набрал очки у своего электората, почти не приложив усилий. Соглашение, подписанное двенадцатью странами (Австралия, Бруней, Вьетнам, Канада, Малайзия, Мексика, Новая Зеландия, Перу, Сингапур, США, Чили, Япония) 4 февраля 2016 года, еще не вступило в силу – для этого его должны ратифицировать государства, представляющие не менее 85% ВВП блока. Конгресс к документу относился настолько неоднозначно, что даже Хиллари Клинтон, которая на посту госсекретаря США активно продвигала ТТП, в ходе избирательной кампании была вынуждена дистанцироваться от этого соглашения и обещала подумать о его ратификации только после «существенного пересмотра». Расчет демократов строился на том, что Хиллари выборы выиграет, а в ноябре-декабре администрация Обамы протащит ратификацию в Конгрессе в ходе сессии «хромых уток». Но победа Трампа спутала все карты.

Враждебное отношение новой республиканской администрации к ТТП объясняется четырьмя причинами. Во-первых, хотя соглашение и дает выгоды экономике США в целом, но бьет по промышленности тех штатов, которые обеспечили Трампу победу. По расчетам Института международной экономики им. Петерсона (PIIE), до 2030 года ТТП добавило бы 0,5% к американскому ВВП (+$131 млрд) и 9,1% к экспорту (+$357 млрд). Но, как показывает исследование Комиссии США по международной торговле, этот выигрыш был бы достигнут за счет успеха крупных транснациональных корпораций в самых инновационных секторах, а вот производители автозапчастей, сои, табака, текстиля и лекарств проиграли бы. Учитывая географическое размещение этих отраслей, Трамп изначально фокусировал свою кампанию в ряде ключевых штатов (например, в Северной Каролине) на обещании выйти из ТТП – и оказался прав.

Во-вторых, соглашение в его нынешнем виде действительно имеет ряд серьезных изъянов для американских интересов. Некоторые пункты соглашения обсуждались в спешке в середине 2015 года – тогда Обама еще пытался успеть подписать и ратифицировать соглашение до начала активной фазы президентской кампании. В итоге в соглашении начисто отсутствует механизм, который бы защищал участников от недобросовестного манипулирования валютным курсом с целью повысить конкурентоспособность своих товаров.

Кроме того, вопросы вызывают и положения, посвященные правилам определения происхождения товаров – например, они дают возможность Японии беспошлинно экспортировать в США машины, собранные из китайских компонентов (недаром исследование PIIE показывает, что в первое время Китай мог даже выиграть от создания ТТП, наращивая беспошлинный экспорт своих товаров на американский рынок через третьи страны).

В-третьих, команда Трампа искренне считает, что многосторонние сделки для интересов США хуже, чем двусторонние соглашения. В соглашениях с несколькими участниками Америке приходится идти на сложные размены, а мелкие страны могут давить на Вашингтон консолидированным фронтом (переговоры в рамках ТТП по сельхозпродукции или патентным правам на лекарства тому пример). А на двусторонних переговорах, наоборот, США могут давить на партнера всем весом своей экономики и размером рынка, а потому добиваться более выгодных условий. Эту логику исповедует и сам президент, и его министр торговли Уилбур Росс, и возглавивший совет по торговле экономист Питер Наварро.

Наконец, ТТП – это один из главных проектов президентства Барака Обамы, экономический стержень его стратегии «поворота к Азии». Отмена концептуально сложного соглашения, которое не очень понимали Конгресс и избиратели, – идеальный первый шаг для того, чтобы начать демонтировать наследие предыдущей администрации. Но ТТП гораздо более сложный и амбициозный проект, чем просто соглашение о свободной торговле. Помимо обнуления пошлин на 98% тарифных линий, ТТП включает в себя обширный блок глав, регулирующий стандарты для торговли и инвестиций: от недискриминационного доступа к госзакупкам и борьбы с коррупцией до защиты прав рабочих и охраны интеллектуальной собственности. В эти главы администрация Обамы смогла упаковать те нормы, которые США и развитые страны многие годы пытаются продвинуть в ВТО в рамках незавершенного Дохийского раунда.

Создав компактную группу стран-единомышленников, Вашингтон рассчитывал, что активная беспошлинная торговля внутри ТТП вынудит остальные страны Азиатско-Тихоокеанского региона рано или поздно попроситься в ТТП. Например, Китай, оставшись за бортом партнерства, рисковал бы потерять миллионы рабочих мест – они бы ускоренными темпами утекли во Вьетнам. Встав в очередь на прием, новые кандидаты были бы вынуждены принимать жесткие стандарты, на формирование которых они уже не могут повлиять. Тем самым Вашингтон закрепил бы свое лидерство в написании правил глобальной торговли, выгодных для продвинутых американских корпораций, а заодно открыл бы для США гигантские рынки вроде китайского и индийского, защищенные сейчас протекционистскими редутами.

Но Трампу эта сложная концепция оказалась ни к чему: глобальное лидерство явно кажется ему абстрактным понятием, а рынок Китая президент намерен открывать не сложной отмычкой глобальных торговых режимов, а угрожая Пекину ломом заградительных пошлин на китайские товары.

Лидер по вызову

Выиграла американская экономика или проиграла от выхода из еще не работавшего соглашения, понять не так просто. Наверняка в ответ на расчеты PIIE, доказывающие выгоду ТТП для США, у новой администрации найдутся свои «альтернативные факты». Многое будет зависеть и от того, удастся ли Белому дому заключить вместо ТТП более выгодные двусторонние сделки. Очевидно, что условия в них будут совсем другие – вряд ли администрация пойдет на столь радикальное снижение тарифных барьеров, как было предусмотрено ТТП, а партнеры Америки в ответ вряд ли будут готовы принять столь высокие стандарты. Двусторонние сделки, если их удастся заключить, наверняка будут больше похожи на уже существующие зоны свободной торговли и не произведут революцию в глобальной торговле, которую сулило ТТП.

Правда, сразу после подписания указа Трампа ряд лидеров стран ТТП поспешили заявить, что будут стараться создать этот блок и без США либо позовут в переговоры вторую экономику мира – Китай. Обе возможности обозначил премьер Австралии Малкольм Тернбулл: «Конечно, потеря США – это большая утрата для ТТП, но мы не собираемся останавливаться, а у Китая есть возможность присоединиться к ТТП».

Высказывания Тернбулла – это попытка сохранить лицо. Большая часть вовлеченных в переговоры чиновников в частных беседах признают, что без США создать ТТП вряд ли получится – американский рынок был тем призом, ради которого многие страны были готовы согласиться с высокими стандартами. Кроме того, конкретные размены по товарным группам (ставки пошлин и продолжительность переходных периодов) были завязаны на США, и теперь достижение нового равновесия может потребовать пары лет. Наконец, Япония устами замглавы кабинета министров Коичи Хагиуды уже однозначно заявила, что без США создание ТТП не имеет смысла.

Выгоду от решения Трампа пока получает только одна страна – Китай. Дело не в том, что Пекин серьезно терял от создания ТТП – до 2030 года его потери PIIE оценивал всего в $18 млрд, или около 0,1% ВВП. Но в долгосрочной перспективе КНР рисковала потерять куда больше: как инвесторов, так и рабочие места. Поэтому внутри китайского руководства отношение к возможному вступлению было неоднозначным. Многие высокопоставленные чиновники экономического блока и МИДа считали, что жесткие вступительные условия ТТП помогут Китаю проводить структурные реформы – точно так же в 1990-е Пекин использовал вступление в ВТО. Против были прежде всего лоббистские группы в госсекторе и частные компании, добившиеся выдающихся успехов на внутреннем рынке за счет высокопоставленных крышевателей. Теперь же Китай может сам решать, в каком темпе ему двигаться к структурным реформам, не оглядываясь на фактор ТТП.

Пекин постарался конвертировать промахи Трампа в символические очки. Уже на ноябрьском саммите АТЭС в Перу, который проходил после выборов в США, председатель КНР Си Цзиньпин выступал как главный защитник принципов свободной торговли и призывал к скорейшему созданию зоны свободной торговли АТЭС. Искусно играя на страхах американских партнеров, которые из-за националистической и протекционистской риторики Трампа все больше сомневаются в способности и желании США быть лидером глобализации и западоцентричного миропорядка, Китай теперь позиционирует себя как ответственную глобальную державу, которая одна только и в состоянии поддержать угасающий порыв глобализации.

Продвижение имиджа КНР как такого игрока началось еще на сентябрьском саммите G20 в Ханчжоу. Апофеозом же стало выступление Си в Давосе. Если раньше Китай предпочитал игнорировать Всемирный экономический форум, стараясь затянуть капитанов мирового бизнеса на свою площадку в Боао, то в этом году Китай крайне расчетливо выбрал момент для дебюта своего лидера в Давосе. Американцы были заняты инаугурацией, а другим лидерам было либо не до форума, либо не до хороших новостей.

В этих условиях Си Цзиньпин подал себя как главного защитника глобализации. В складно написанной речи китайский лидер, не упоминая прямо ни Дональда Трампа, ни США, дал понять, что именно провалы Америки вызывают сейчас разочарование в глобализации. «Некоторые люди винят глобализацию за хаос в современном мире. Действительно, она создала проблемы, но нельзя из-за этого полностью отказываться от глобализации. Нужно направлять ее, минимизировать негативные последствия, давая вкусить плоды всем странам. Мировая экономика – как океан, от которого не отгородишься. Но Китай научился в нем хорошо плавать», – сказал он.

Никаких конкретных рецептов для лечения пороков глобализации Си не выписал – за исключением крайне расплывчатых призывов к учету взаимных интересов и общему выигрышу, а также рекламы своих инициатив вроде «Один пояс – один путь» и Азиатского банка инфраструктурных инвестиций (АБИИ). Но и этого оказалась достаточно, чтобы все мировые СМИ написали, что в эру Трампа главным защитником глобализации становится Китай – выступление Си похвалил даже обычно ультракритичный по отношению к Китаю Мартин Вольф из Financial Times.

Наконец, сразу после подписания Трампом указа о выходе из ТТП Китай заявил, что готов нести бремя глобального лидерства. Собрав на закрытый брифинг аккредитованных в Пекине представителей самых влиятельных мировых СМИ, глава департамента международного экономического сотрудничества МИД КНР Чжан Цзюнь сказал, что «раз уж требуется, чтобы Китай играл роль лидера, то мы должны взять на себя эту ответственность». Одновременно китайские чиновники рассказали, что в ближайшее время к Азиатскому банку инфраструктурных инвестиций присоединится еще 25 государств, а Китай может снизить свою долю в капитале банка, отказавшись тем самым от права вето (правда, недостающие голоса всегда можно будет добрать за счет более мелких стран).

Вряд ли Китай сумеет сейчас всерьез возглавить не только сходящий с проторенного американцами пути процесс глобализации, но даже создание торговой архитектуры в АТР. Региональное всеобъемлющее экономическое партнерство (РВЭП), которое Пекин продвигает как альтернативу ТТП, в отличие от американского проекта не содержит особо революционных стандартов – речь скорее идет об объединении уже существующих зон свободной торговли с участием Китая, Японии, Индии, Южной Кореи, Австралии, Новой Зеландии и десятки стран АСЕАН. Причем, учитывая участие в переговорах ультраконсервативной в вопросах торговли Индии, переговоры по РВЭП могут идти еще долго.

Сейчас для китайского руководства не так важно достигнуть конкретных результатов. Воспользоваться странностями президента США, чтобы немного поиграть в лидера мирового порядка, Китаю ничего не стоит – конкретных вещей Пекин не обещает, а потому с него и взятки гладки. Кроме того, для Си Цзиньпина важна игра не только на внешнюю публику, но и на внутреннюю аудиторию. В конце года ему предстоит судьбоносный съезд Компартии, и укрепить свой символический вес за счет не слишком рискованных подвигов на мировой арене крайне своевременно.

Отказаться от химер

Что означает смерть ТТП для России? С точки зрения экономики от создания ТТП она ничего особо не выигрывала и не проигрывала – наша страна поставляет в Азию преимущественно минеральное сырье и оружие, а эти группы товаров в ТТП не попадали. Размещать у нас высокотехнологичные производства с высокой добавленной стоимостью иностранцы в последние годы не рвутся, так что и здесь Россия вряд ли проигрывала бы кому-то конкуренцию из-за невступления в ТТП. Поэтому, по расчетам РАНХиГС и РЦИ АТЭС, создание ТТП не повлияло бы на ВВП России, максимальные потери в долгосрочном периоде не превысили бы $65,6 млн. Экспорт в сами страны ТТП мог бы подрасти (от 0,01% до 0,03%), а экспорт на другие рынки столь же незначительно сократиться.

Единственная упущенная выгода – это возможность продавать товары в страны ТТП через зону свободной торговли, которую ЕАЭС создал с Вьетнамом. Именно поэтому, например, расчеты PIIE июля 2016 года демонстрируют, что в случае создания ТТП Россия увеличила бы ВВП на 0,1% до 2030 года (+ $2 млрд), а экспорт – на 0,5% (+ $5 млрд).

Тем не менее в Москве от краха ТТП должны испытывать удовлетворение. Текст соглашения или хотя бы компетентный реферат среди чиновников и экспертов прочитали всего несколько человек, а потому общее отношение к блоку лучше всего выражено шефом СВР Сергеем Нарышкиным в статье «Инстинкты колонизаторов» в «Ведомостях», где он назвал ТТП попыткой Америки ограбить другие народы, а заодно разрушить ВТО. Теперь, вздохнув с облегчением, что коварный американский план разрушен руками президента США, России стоит, остыв от эмоций, воспользоваться открывшимся окном возможностей.

Самой нелепой ошибкой было бы желание использовать шанс для того, чтобы продвигать сейчас в АТР того монстра, который родился в недрах чиновничьих и экспертных кабинетов в ответ на ТТП – экономическое партнерство Большой Евразии. Эта геоэкономическая химера в отличие от тех же ТТП или ВРЭП не имеет четких очертаний. Азиатские и европейские дипломаты смеются, что пока никто в Москве так и не смог назвать им хотя бы три конкретных механизма работы этого партнерства и три причины, почему какая-то страна должна стремиться в него вступать (если исключить уверения в том, что такое партнерство невероятно выгодно и ведет к росту экономики). Когда же иностранцы слышат, что проект включает в себя не только ЕАЭС, Китай, АСЕАН, ЕС и Японию с Кореей, но и Индию с Пакистаном (поскольку они теперь члены ШОС – без них никуда), на их лицах застывает ледяное вежливое выражение – представить себе функциональный торговый блок, где Дели и Исламабад о чем-то договорятся, пока не может никто, кроме россиян.

Пока в Азии заняты переживаниями по поводу Трампа и смерти ТТП, самое время тихо похоронить евразийское партнерство и перестать упоминать о нем на любом уровне. В конце концов, Москве не привыкать – редко кто сейчас вспоминает об идее Дмитрия Медведева по договору о европейской безопасности или идее России по замене Энергетической хартии. Скорее всего, без напоминаний со стороны России о евразийском партнерстве благополучно забудут. Высвободившиеся человеко-часы чиновников и экспертов, которые профессионально занимаются проблемами торговли в Азии, лучше направить на достижимые и реально необходимые вещи. Прежде всего – на создание зон свободной торговли с АСЕАН и с его отдельными странами. Это будет иметь смысл и само по себе, и позволит России присоединиться к переговорам по РВЭП.

Кроме того, освободившееся от бесплодного обдумывания евразийского партнерства время эксперты могли бы потратить на дальнейшее изучение ТТП. Следующая администрация США может достать документ из-под сукна. А учитывая возможность импичмента Трампа или победы демократов уже на следующих выборах, это может произойти вполне скоро – не стоит забывать, что даже вице-президент США Майкл Пенс еще недавно был сторонником ТТП. Не исключено, что и сам Дональд Трамп через какое-то время может убедиться в выгодах соглашения и изменить позицию, согласовав с партнерами немного более выгодные для США условия и представив это как новую супервыгодную сделку. Хотя сейчас сделка мертва, очевидно, что опыт переговоров и придуманные в ТТП механизмы так или иначе будут всплывать в глобальной торговле – а значит, России было бы неплохо заранее подготовиться, пока есть возможность.

США. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 25 января 2017 > № 2061656 Александр Габуев


Россия. Япония > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 декабря 2016 > № 2015769 Александр Габуев

Вернуть нельзя сотрудничать: чем важны новые договоренности России и Японии

Александр Габуев

Японские инвестиции в Курилы при сохранении суверенитета РФ, миллиардные сделки с подсанкционными компаниями, радушный прием в одной из стран G7 без упоминания Украины и Алеппо – Путин увез из Токио все, что только возможно. Многое из подписанного – лишь меморандумы, часть из которых никогда не дойдет до реализации. Но для Москвы и Токио послать нужный сигнал пока важнее, чем конкретные результаты

Приветствуя Владимира Путина в родном Нагато, Синдзо Абэ уже в первые минуты встречи несколько раз произнес слово «онсэн». Идею «онсэн-саммита» с Путиным японский премьер придумал лично – он сам любитель горячих источников и знает, что его гость тоже охотно ходит в баню. Особые надежды, судя по отзывам японских переговорщиков, возлагались на чудесные способности этих источников сближать людей и прочищать мышление. Погрузив Владимира Путина в онсэн (а еще лучше – погрузившись вместе с ним), Абэ надеялся донести до российского лидера, насколько он ценит отношения с ним и с его страной и насколько Москве и Токио нужно по-новому взглянуть на свои отношения.

Похожую мысль Абэ озвучивал и публично, выступая в сентябре на экономическом форуме во Владивостоке. «Онсэн-дипломатия» – очень характерное проявление подхода Абэ к отношениям с Россией и ее лидером. Все японские русисты признают: нынешнее сближение – личный проект Синдзо Абэ, в то время как для значительной части японского внешнеполитического истеблишмента и бизнес-сообщества необходимость искать близости с Москвой далеко не очевидна.

Личный проект премьера

Из-за военного союза с США и особого значения американского рынка для японских компаний (торговый оборот в 2015 году составил $197,5 млрд) большая часть деловой и политической элиты Японии ориентирована на Америку. Поэтому демонстративное сближение с противником своего главного союзника не та идея, которая находит широкую поддержку. К тому же у многих в Токио до сих пор возникает вопрос: а что конкретно получит Япония в обмен на те знаки внимания, которые Абэ оказывает Москве? Например, в японском МИДе, который был гарантом преемственности во внешней политике, когда премьеры менялись каждый год, никогда не испытывали иллюзий, будто Москва пойдет на уступки и вернет Южные Курилы на приемлемых условиях. А раз территориальная проблема не имеет удобного для Японии решения, то нечего и тратить время на уговоры Москвы. Гораздо важнее сохранять принципиальную позицию и не терять лица.

Учитывая, что итоги Второй мировой войны до сих пор болезненная и во многом табуированная в японской общественной дискуссии тема (по крайней мере, ее обсуждение не идет ни в какое сравнение с немецкой), а подробно обсуждать бомбардировку Хиросимы и Нагасаки невозможно, вопрос «вероломно аннексированных СССР северных территорий» – символ того, что и Япония была жертвой.

В таких условиях развитие отношений с Россией – спецоперация, которой управляет лично Абэ с помощью нескольких доверенных людей. Даже МИД, главный носитель экспертных знаний по России и территориальному вопросу, во многом превратился в техническое ведомство, в то время как главную роль играет часть Совета национальной безопасности во главе с премьером.

Другой чертой российской политики Абэ стало участие в ее формулировании отдельных фигур из деловых кругов вроде гендиректора Японского банка международного сотрудничества (JBIC) Тадаси Маэды, а также особая опора на Министерство экономики, главу которого, Хиросигэ Сэко, премьер назначил министром по развитию сотрудничества с Россией.

В чем заключается особый подход Абэ к России? По отзывам японских экспертов и переговорщиков, премьер и правда считает, что в его силах договориться с Путиным о решении территориального вопроса. Сам Абэ – первый сильный премьер после череды глав правительств, большинство из которых не задержались у власти дольше года. У него есть достаточно политического капитала и времени, чтобы брать на себя обязательства и выполнять их. Путин в его глазах сильный и прагматичный лидер, который действует в национальных интересах России, но при этом хорошо относится к Японии, имеет опыт отдачи территорий (в ходе пограничного размежевания с Китаем), а также достаточно популярный и контролирующий СМИ, чтобы объяснить населению любое свое решение. Второго такого шанса может и не представиться.

Кроме того, отношения с Россией для Абэ – часть гораздо более широкой геополитической картины. В ней главной угрозой для Японии становится набирающий силы Китай, и вот эту установку уже разделяет подавляющее большинство японской элиты. Именно при Абэ курс на сдерживание Китая приобретает все более яркие очертания. Например, в ответ на создание Пекином Азиатского банка инфраструктурных инвестиций (АБИИ) Токио объявил о запуске инициативы по развитию качественной инфраструктуры. Причем $110 млрд, изначально выделенные на ее развитие, – это на $10 млрд больше, чем уставный капитал китайского АБИИ.

Японская дипломатия активизировалась и в Центральной Азии, и в тропической Африке – в тех регионах, где у Японии вроде бы нет жизненно важных коммерческих интересов, зато есть растущее китайское присутствие. Любой разговор в Токио на внешнеполитическую тему заканчивается фразой, что «Япония никогда не признает китаецентричный порядок в Азии», хотя о сути этого «китаецентричного порядка» никто не может сказать ничего конкретного.

Большой повод для беспокойства – это будущее отношений США и Китая. В Токио были всерьез напуганы концепцией G2, изложенной Збигневом Бжезинским, и восприняли ее как призыв к американо-китайскому кондоминиуму в АТР без учета интересов Японии. Вялая реакция администрации Барака Обамы на китайские действия в Южно-Китайском море только укрепила Токио в мысли, что в любом случае Японии стоит заняться развитием своих вооруженных сил, созданием правовой базы для развития армии и внешней разведки, а также выстраиванием собственных партнерств со странами АСЕАН, Индией и Австралией.

Россия в этом раскладе играет очень важную роль. С середины 2000-х в Токио с нарастающим беспокойством наблюдали за российско-китайским сближением, а после 2014 года оно стало вызывать откровенную тревогу. Японские дипломаты много раз пытались убедить американских коллег воспринимать всерьез отношения Москвы и Пекина, особо указывая на оружейные сделки вроде продажи Китаю комплексов ПВО С-400 или самолетов Су-35 (правда, на Госдеп и американский СНБ эти аргументы впечатления не произвели).

Премьер Абэ считает, что Японии по силам если не вовлечь Россию в коалицию стран для сдерживания Китая, то хотя бы вернуть отношения РФ и КНР на докрымский уровень, то есть без развития масштабного военно-технического сотрудничества и без строительства труб, которые привяжут нефтегазовые богатства Сибири исключительно к Китаю. Именно поэтому развитие отношений с Москвой в контексте сдерживания Китая – самостоятельная ценность для японского премьера.

Целевая аудитория разворота

Именно этими соображениями руководствовался Синдзо Абэ, когда не хотел присоединяться к санкциям G7 против России (присоединился только после нескольких жестких разговоров Сьюзан Райс с его советником по национальной безопасности Сетаро Яти) и когда делал эти санкции заведомо мягкими и непубличными. Именно поэтому, почувствовав в начале 2016 года, что уходящей администрации США сейчас не до жесткого давления на остальные страны «семерки» по поводу санкций, он отправился на встречу с Путиным в Сочи, везя с собой план из восьми пунктов по урегулированию отношений.

То, что японский премьер не послушал увещеваний Барака Обамы и нарушил просьбу старшего партнера не ехать к Путину, вызвало уважение не только в Москве, но и среди многих соратников в Либерально-демократической партии. Тем самым премьер показал, что Япония снова становится нормальной страной со своими национальными интересами, которые порой могут отличаться от интересов США.

Но как же пробраться в душу к Владимиру Путину, помимо входа через онсэн? Здесь для Абэ важную роль сыграли советы бизнесменов. Выстраивая свою российскую стратегию, Абэ исходил из того, что Россия находится в тяжелом экономическом положении и, кроме того, все больше попадает в лапы КНР, особенно на Дальнем Востоке. А значит, первый шаг – наладить экономическое сотрудничество. Особенно показать Москве, что Япония может быть альтернативой Китаю при освоении Сибири и Дальнего Востока.

Если раньше японские инвестиции рассматривались как приз за решение территориального вопроса на японских условиях, то теперь они стали условием для изменения общего фона в отношениях, в результате которого можно было бы и вернуть территории, и отдалить Москву от Пекина. План из восьми направлений, который Абэ в мае привез на встречу с Путиным в Сочи, как раз об этом.

Изначально подход японских переговорщиков был во многом наивен: они внимательно изучили все выступления российского президента и его чиновников, отвечающих за Дальний Восток, нашли конкретные обещания по улучшению жизни местного населения и придумали список проектов вроде улучшения работы почты или доступа к современным медицинским технологиям, которые помогли бы Москве в связке с Японией показать заботу о гражданах накануне выборов.

Правда, вскоре советники премьера из числа бизнесменов убедили Абэ, что Путин больше всего ценит не маленькие высокотехнологичные инициативы для граждан, а мегапроекты с участием госкомпаний или компаний его давних знакомых: такие проекты японские переговорщики иногда в шутку называют «подарками царю».

Российская сторона довольно умело играла на чувствах Абэ и его окружения. Весь 2014 и 2015 годы на различных уровнях японцев то корили за принятие санкций (роль злого полицейского в основном досталась дипломатам), то рассказывали, как удачно развивается сотрудничество с Китаем, то предлагали, что японцы могли бы сделать, если они хотят развивать бизнес и хоть немного конкурировать с китайцами. На японское направление была брошена команда наиболее умелых российских чиновников во главе с первым вице-премьером Игорем Шуваловым (он возглавляет межправительственную комиссию), а также отечественных бизнесменов – Российско-японский деловой совет во главе с Алексеем Репиком, по отзывам многих, является самым успешным среди подобных советов с различными странами АТР.

Пожалуй, российские чиновники смогли продать тему сближения с Китаем именно японцам гораздо успешнее, чем скептичным европейцам и даже российскому бизнес-сообществу. В итоге японские компании, желая угодить премьеру и надеясь на государственное финансирование от JBIC, бросились в Россию искать партнеров, хотя до бюрократического нажима в особом рвении инвестировать замечены были далеко не все.

Лучше, чем с китайцами

Кипевшая с мая в Москве и Токио работа по созданию списка совместных проектов закончилась всего за неделю до визита. Процесс не смог затормозить даже сильно обеспокоивший японцев арест формального куратора этой работы Алексея Улюкаева – находившийся в то время в Токио Игорь Шувалов заявил, что он и команда во главе с замминистра Станиславом Воскресенским доведут дело до конца. В итоге к поездке готовых для подписания документов набралось 120, подписали из них 80 (12 межведомственных документов и 68 коммерческих). Тем самым были побиты даже рекорды российско-китайских саммитов, включая эпохальную встречу Путина и Си Цзиньпина в мае 2014 года в Шанхае, где количество подписанных документов перевалило за полсотни.

Подписанные 16 декабря 80 документов российские и японские переговорщики не без оснований считают главным результатом президентского визита. Впрочем, внимательное чтение этого списка и общение с японским бизнесом успокаивает эмоции не хуже, чем онсэн. Прежде всего, несмотря на гору документов, итоговая сумма оказалась довольно скромной – по словам заместителя генсека японского кабинета министров Котаро Ногами, она составила $2,54 млрд. Значительная часть реальных денег приходится на «подарки царю», хотя они оказались куда более скромными, чем дары китайского лидера Си Цзиньпина. Таким, например, выглядит соглашение JBIC и РФПИ о создании совместного фонда на $1 млрд (опыт похожего фонда с Китаем показывает, что искать проекты для него можно довольно долго), а также соглашение с JBIC о предоставлении 200 млн евро проекту «Ямал СПГ» (хотя это немногим больше 1% от необходимого проекту финансирования, а китайские банки предоставили уже свыше $10 млрд). Самое главное в этих документах даже не размер сумм, а то, что они подписаны с компаниями, находящимися под американскими санкциями.

Остальные документы в основном обозначают возможное меню будущего сотрудничества. Сорок три из 68 корпоративных документов – это либо меморандумы, либо соглашения о намерениях (иногда просто захватывающие дух востоковеда, вроде развития российских заводов по методике кайдзен), причем многие из них базируются на уже ранее подписанных документах (например, проекты «Роснефти» и «Газпрома»). Если исполнение многочисленных меморандумов, подписанных с Китаем в 2014–2016 годах с неменьшей помпой, может служить тут каким-то индикатором, то в реальные проекты эти меморандумы могут воплощаться долгие годы – или вообще никогда не воплотиться. В этой связи российские переговорщики полушутя говорят, что «меморандумы с японцами – это более надежно, чем многие соглашения с китайцами». Но еще неизвестно, насколько это верно.

Многие из анонсированных планов сконцентрированы на Дальнем Востоке в территориях опережающего развития (ТОР) или свободном порту Владивосток. Но, как показывают фокус-группы среди японских предпринимателей, проводившиеся Московским центром Карнеги в начале 2016 года в Москве, Владивостоке и Токио, японский бизнес крайне консервативно относится к потенциальным проектам в РФ. Среди основных рисков бизнесмены называют частые изменения правил игры и тарифов, а также высокие бюрократические барьеры и прямую коррупцию (похожие результаты дают и опросы японских ведомств). То, что экономическое сотрудничество за последние два года развивается не очень хорошо, признавали даже Путин и Абэ на итоговой пресс-конференции. За 2015 год торговля между двумя странами упала с рекордных $34 млрд до $20,9 млрд из-за дешевой нефти и девальвации рубля, а за девять месяцев этого года падение продолжилось – еще на 40%.

Скептики среди японских бизнесменов говорят, что важным индикатором будут истории успеха среди уже анонсированных флагманских проектов. Тут бывает по-разному. Например, овощные теплицы компании JGC вполне процветают, и японцы собираются их расширять. А вот завод по производству моторов для автомобилей Mazda, который, по словам Владимира Путина, «строится» и служит предметом гордости многих российских чиновников, чувствует себя не очень. В 2015 году на заводе «Соллерс» в Приморье, где и собираются устанавливать оборудование для производства двигателей, закрылись линии по производству автомобилей Toyota и SsangYong, а затем в Mazda отменили льготы на перевозку собранных машин в Центральную Россию и нулевой НДС на таможне – экономику завода поддержала на плаву правительственная компенсация по выплате утилизационного сбора. Сейчас на заводе некоторые рабочие находятся в отпуске, а с будущего года последнюю на заводе сборочную линию Mazda, возможно, переведут на четырехдневную рабочую неделю. Новостей об установке оборудования для производства двигателей завод не публикует.

Торг за острова

На этом фоне неожиданно оптимистичными выглядят договоренности, которые удалось достичь по самому сложному вопросу – территориальному. Путин и Абэ подписали два заявления на этот счет. Первое – с поручением начать консультации о совместном хозяйственном освоении Южных Курил, прежде всего в сфере рыболовства, выращивания рыбы и морепродуктов, а также туризма. Долгое время эту тему продвигала Москва, однако японцы всегда отказывались – инвестировать предлагалось по российским законам, а согласие на это отчасти подразумевало признание суверенитета РФ над спорными территориями. Теперь же Москва и Токио зафиксировали, что совместная хозяйственная деятельность не будет противоречить их принципиальным позициям по вопросу суверенитета, а для работы на островах может быть заключено отдельное международное соглашение.

Если условия для японских инвесторов на Курилах будут напоминать ТОР или свободный порт Владивосток (то есть налоговые каникулы и отмена многих регулирующих норм), это позволит им как можно меньше сталкиваться с российскими чиновниками и делать вид, что работают они как бы не по российским правилам, а потому и суверенитет РФ над «северными территориями» вроде как не признают. Не очень ясно, кто больше выигрывает от этой договоренности: Россия может получить инвестиции в острова, многие жители которых находятся в довольно незавидном экономическом положении, а Токио может рассказывать гражданам, что вернул острова хотя бы частично – в виде рыбы и гребешка.

Второе не менее важное соглашение – согласие России допустить на острова их бывших японских жителей в упрощенном порядке, оформленное в виде отдельного заявления. «Мы договорились о том, что максимально обеспечим свободный доступ даже в те районы, которые до сих пор были для них закрыты», – сказал Путин. Этой теме очень много внимания уделил на пресс-конференции и Абэ. С его слов выходило так, что больше всего решение курильского вопроса в той или иной форме нужно как раз их бывшим японским жителям и именно для них он выбил из Путина новые уступки (в обмен Япония упростит визовые требования для всех россиян).

Конечно, все эти шаги (кстати, тоже пока не необратимые) никак не приближают Москву и Токио к решению главного вопроса – разделу спорных территорий и юридическому оформлению этого раздела. Здесь сплелось сразу столько проблем, что разрубить этот узел не представляется возможным. Суверенитет над всеми Южными Курилами позволяет России считать Охотское море своим внутренним морем. К тому же здесь расположены проливы, наиболее удобные (и незаметные для американских спутников) для выхода российских подлодок на патрулирование в Тихий океан.

Возможно, Россия готова вернуться к формуле декларации 1956 года, передав Шикотан и Хабомаи после заключения мирного договора. Но здесь всплывают другие трудности. Прежде всего, последовательность шагов имеет значение: Москва настаивает, что исходным пунктом должно стать признание итогов Второй мировой войны и суверенитета РФ над всеми четырьмя островами, а после подписания договора Россия «передаст» маленький Шикотан и гряду Хабомаи в качестве жеста доброй воли. Япония же настаивает именно на «возвращении» островов, причем уже соглашаясь порой принять Шикотан и Хабомаи в обмен на мирный договор и инвестиции. Но полностью отказываться от хотя бы символических претензий на Кунашир и Итуруп для Токио сейчас невозможно из-за общественного мнения в Японии.

Наконец, для России важно, будут ли на Шикотан и Хабомаи в случае их передачи распространяться гарантии американо-японского договора и не появится ли на островах военная инфраструктура США. Для Японии такие оговорки неприемлемы – принимать острова с ограниченным суверенитетом там пока никто не готов. Не говоря уже о том, что о возвращении даже двух островов, согласно майским данным Левада-центра, не хотят слышать 71% россиян. Хотя, согласно ноябрьскому опросу японской газеты «Майнити», за более гибкую формулу решения спора, не предусматривающую возвращение четырех островов, выступают уже 57% японцев.

Неслучайно Москва и Токио пытаются найти решение не первый десяток лет и никак не находят. Оба государства нередко бывают уверены, что противоположная сторона находится в более слабой позиции и вот-вот уступит – и всякий раз эти надежды оказываются напрасными. На сей раз Путин и Абэ по крайней мере честно говорили, что быстрого решения проблемы не будет, даже несмотря на целебные свойства онсэн, тем более Путин туда так и не сходил. «Мне удалось прикоснуться только к одному горячему источнику, – признался российский президент. – Это саке местного производства, называется «Восточная красавица». Очень рекомендую, но думаю, что нужно знать меру».

Теперь стороны, очевидно, займутся анализом результатов визита и символической продажей их населению и целевым аудиториям в Пекине и Вашингтоне. А заодно последят за общественной реакцией. Как всегда в случае громких прорывов в российском «повороте на Восток», истинную реакцию Москвы оценить пока сложно – мешает победный треск государственных СМИ и искренний энтузиазм измотанных переговорщиков, для которых визит увенчался успехом.

А вот в Японии, судя по первой реакции, переговоры большого восторга не вызвали. Генеральный секретарь правящей ЛДПЯ Тосихиро Нокай уже признал, что «большинство граждан разочарованы итогами саммита». Публикации во многих японских СМИ также представляли итоги саммита как дипломатическую победу Путина и проигрыш Абэ. Пока из-за общей глобальной неопределенности, барометром которой стал твиттер Дональда Трампа, делать какие-то выводы рано.

В октябре ЛДПЯ изменила партийный устав под Абэ, и теперь он сможет возглавлять партию и правительство до сентября 2021 года, так что время на переговоры с Путиным у него еще есть. Но если прогресс на переговорах по территориальному вопросу окажется слишком медленным и отколоть Россию от Китая за это время не удастся (а сворачивание военно-технического сотрудничества между Москвой и Пекином выглядит маловероятно даже после победы Трампа), не исключено, что в будущем Синдзо Абэ будет не готов тратить слишком много времени и политического капитала на сближение с Москвой.

Россия. Япония > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 декабря 2016 > № 2015769 Александр Габуев


США. Азия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 11 декабря 2016 > № 2001394 Александр Габуев

Трамп-Тихоокеанское партнерство

Александр Габуев, Carnegie Moscow Center, Россия

Спустя почти месяц после победы на выборах, избранный президент Дональд Трамп предпочитает сохранять многозначительную недоговоренность как по многим позициям в своем будущем кабинете, так и по набору конкретных мер в своей экономической программе. Пункты предвыборной программы в этом смысле не слишком хорошая подсказка — популистские положения вроде «назначить жестких и умных торговых переговорщиков, чтобы боролись за интересы американских рабочих», мало что говорят о сути будущего курса. Да и подробные интервью вроде недавнего общения Трампа с редакцией New York Times только добавляют вопросов.

Пожалуй, самая неизменная позиция в экономической программе Трампа — это намерение вывести США из ТТП, о чем президент заявил в своем канале на YouTube 21 ноября. Строго говоря, выходом это назвать сложно — для вступления ТТП в силу соглашение, подписанное 12 странами (Австралия, Бруней, Вьеинам, Канада, Малайзия, Мексика, Новая Зеландия, Перу, Сингапур, США, Чили, Япония) 4 февраля 2016 года, должно быть ратифицировано государствами, представляющими не менее 85% ВВП этого объединения. Без США это невозможно, а в Конгрессе отношение к документу и без Трампа было весьма неоднозначное — недаром и Хиллари Клинтон во время кампании говорила, что не поддерживает ТТП в его нынешнем виде. Тем не менее, быстрое исполнение хотя бы одного предвыборного обещания должно принести в копилку Трампа политические очки.

Куда сложнее ответить на вопрос, насколько отказ от ТТП выгоден американской экономике. Партнерство — сделка совершенно нового типа для мировой торговли. Она базируется на уже существующих двусторонних и многосторонних (вроде NAFTA) соглашениях о либерализации торговли между двумя странами-участницами, но идет гораздо дальше. С одной стороны, в результате полного применения ТТП (после окончания переходных периодов — в отдельных случаях до 30 лет — по некоторым группам товаров) будут обнулены таможенные пошлины на 98% тарифных линий. Однако главная новинка соглашения — это охват широкого поля стандартов, формирующих условия для торговли и инвестиций: от защиты интеллектуальной собственности и организации коммерческого арбитража до условий доступа к госзакупкам и борьбы с коррупцией. Как отмечается в совместном мониторинге РАНХиГС и Российского центра исследований АТЭС, эти стандарты основаны на принципах ВТО и не нарушают их, однако идут гораздо глубже — во многом ТТП реализует наработки так и не завершившегося Дохийского раунда.

Логика США на переговорах по ТТП довольно проста. Америка открывает свой огромный рынок для партнеров по ТТП в обмен на открытие их рынков, а также принятие общих стандартов, гарантирующих создание универсальных правил игры. В этих условиях американские глобальные компании выигрывали бы в глобальной конкурентной борьбе, поскольку многие нормы ТТП создают для них очень комфортные условия: запрет на требования локализации технологий при создании производств за рубежом, защита интеллектуальной собственности, независимый от государств арбитраж, доступ к иностранным госзакупкам на недискриминационной основе, повышение стандартов защиты рабочих в государствах-партнерах до уровня США, запрет требования локализации данных и размещения серверов в национальных юрисдикциях и т.п.

В денежном эквиваленте выигрыш США на первых порах был бы не слишком большим. Так, согласно данным американского Института международной экономики им. Петерсона (PIIE), проводившего системное моделирование последствий ТТП для разных стран, в горизонте до 2030 года создание блока добавило бы всего 0,5% к американскому ВВП (+131 млрд долларов), хотя прибавка к экспорту выглядела бы солиднее – плюс 9,1% (+357 млрд долларов). В относительных величинах от ТТП куда больше выигрывали бы другие страны, и прежде всего — наиболее закрытая экономика объединения, Вьетнам. Для Вьетнама, согласно расчетам PIEE, прибавка к ВВП составила бы 8,1% (41 млрд долларов), а к экспорту — 30,1% (107 млрд долларов). Этот эффект объясняется тем, что во Вьетнам начали бы перетекать многие звенья цепочек создания добавленной стоимости, которые сейчас сконцентрированы в КНР. Из-за роста зарплат в Китае многие производства уже давно переводятся в Юго-Восточную Азию (в том числе и китайскими компаниями), а почти полное снятие пошлин для вьетнамских производителей на таких крупных рынках, как США и Япония, могло б сделать Вьетнам лидером в этой гонке. И именно с этим эффектом американский бизнес связывал свои надежды на дальнейшее развитие ТТП. Ведь для Китая в краткосрочной перспективе создание ТТП грозило бы снижением ВВП, пусть и незначительным (всего 0,1% или 18 млрд долларов до 2030 года), а экспорт даже подрос бы на 0,2% (+9 млрд долларов). Но в долгосрочной перспективе последствия для КНР были бы негативные, а потому, рассчитывали в Вашингтоне, Пекин будет вынужден начать переговоры по вступлению в ТТП и принимать стандарты, которые открыли бы для американских компаний огромный китайский рынок, сделав условия конкуренции более справедливыми.

Почему же Дональд Трамп намерен отказаться от сделки, которая сулит экономике США выгоды? Не стоит винить в этом исключительно самого кандидата, не слишком искушенного в вопросах международной торговли, либо его советников вроде профессора Калифорнийского университета в Ирвине Питера Наварро, взгляды которого на торговлю сложно назвать даже меркантилистскими — они просто невежественны. Однако объяснение, скорее всего, кроется в другом. Помимо выигравших от ТТП отраслей и бизнесов (прежде всего, огромных транснациональных компаний), в США будут и проигравшие. Как показывает подробное исследование непартийной Комиссии США по международной торговли, больше всего от ТТП проиграют американские производители автозапчастей, сои, табака, текстиля и лекарств. Многие из этих производств расположены в тех штатах, которые и принесли Трампу победу на выборах, особенно в Северной Каролине. Скорее всего, новый президент таким образом решил сразу записать себе на счет политические очки, набранные среди своего ядерного электората. А учитывая, что в ходе кампании против ТТП выступали и Хиллари Клинтон, и сенатор-демократ Берни Сандерс, сделать ему это было несложно. Тем более, что процесс ратификации даже не запущен.

Реанимация ТТП без США вряд ли возможна, хотя на это намекал премьер Японии СиндоАбэ, а некоторые экономисты считают такой вариант реальным. Слишком много внутренних разменов было завязано именно на открытие США своего рынка, так что без Америки пересогласовать сделку будет сложно, да и вряд ли без такого приза, как крупнейший в мире рынок, остальные 11 экономик будут готовы подписываться под сверхжесткими стандартами ТТП.

Что эти новости означают для России? Известно, что чиновники РФ относились к ТТП крайне критично. Еще будучи председателем Госдумы, шеф СВР Сергей Нарышкин в апрельской статье «Инстинкты колонизаторов» в «Ведомостях» называл ТТП новым изданием колониализма и попыткой Америки ограбить другие народы, а заодно разрушить ВТО. За «келейность» при выработке правил и «закрытость» ТТП критиковали и президент Владимир Путин, и премьер Дмитрий Медведев (хотя в случае создания того же ЕАЭС открытость его для новых членов даже не декларировалась, да и правила вырабатывались не менее келейно, хотя с опорой на те же нормы ВТО).

Если оставить эмоции в стороне, то цифры разнятся. Согласно расчетам РАНХиГС и РЦИ АТЭС, ни в среднесрочном, ни в долгосрочном плане создание ТТП не повлияло бы на ВВП России, а максимальные потери в долгосрочном периоде не превысили бы 65,6 млн долларов. На экспорте в целом ТТП также не отразилось бы, поскольку экспорт в сами страны ТТП мог бы незначительно вырасти (от 0,01% до 0,03%), а экспорт на другие рынки столь же незначительно сократиться. Причины в том, что в страны АТР и ТТП Россия в основном поставляет энергоносители и сырьевые товары, которые не попадают в периметр договоренностей ТТП, а потери были бы вызваны преимущественно снижением или отсутствием запланированного роста поставок сельского хозяйства. Надо учесть, что эти расчеты производились в декабре 2015 года. Расчеты PIIE, опубликованные в июле 2016-го, более оптимистичны для России. По подсчетам американских ученых, ТТП прибавило бы России 0,1% ВВП до 2030 года (+2 млрд долларов) и 0,5% экспорта (5 млрд долларов). Столь позитивный прогноз связан со вступлением в силу зоны свободной торговли между ЕАЭС и Вьетнамом. На этот же факт указывал в первых публичных комментариях после создания ТТП тогдашний первый замглавы Минэкномразвития РФ Алексей Лихачев (сейчас возглавляет «Росатом»), также не драматизировать последствия ТТП для ЕАЭС призывала министр по торговле Евразийской экономической комиссии Вероника Никишина.

Впрочем, окончательно хоронить ТТП еще рано. Многие из рецептов Дональда Трампа для оживления американской экономики пока не выглядят слишком реалистичными. Не очень ясно, где он намерен взять 1 трлн долларов на инфраструктурное строительство и будут ли эти инвестиции доходными. Немало вопросов вызывает и предлагаемая налоговая реформа, и планы вернуть в США из офшоров деньги многонациональных корпораций. В случае, если эти методы не сработают, команда Трампа может вспомнить, что под сукном в Конгрессе лежит сделка, способная в ближайшие 15 лет принести Америке 357 млрд долларов нового экспорта. Останется лишь сделать вид, что именно 45-й президент благодаря своей невероятной деловой хватке перезаключил ее на более выгодных условиях, а также поменять название. Предложенное экс-премьером Новой Зеландии Джоном Ки «Трамп-Тихоокеанское партнерство» вполне подойдет.

США. Азия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 11 декабря 2016 > № 2001394 Александр Габуев


США. Австралия. Чили. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 декабря 2016 > № 2003110 Александр Габуев

Трамп-Тихоокеанское партнерство

Александр Габуев

Спустя почти месяц после победы на выборах, избранный президент Дональд Трамп предпочитает сохранять многозначительную недоговоренность как по многим позициям в своем будущем кабинете, так и по набору конкретных мер в своей экономической программе. Пункты предвыборной программы в этом смысле не слишком хорошая подсказка – популистские положения вроде «назначить жестких и умных торговых переговорщиков, чтобы боролись за интересы американских рабочих», мало что говорят о сути будущего курса. Да и подробные интервью вроде недавнего общения Трампа с редакцией New York Times только добавляют вопросов.

Пожалуй, самая неизменная позиция в экономической программе Трампа – это намерение вывести США из ТТП, о чем президент заявил в своем канале на YouTube 21 ноября. Строго говоря, выходом это назвать сложно – для вступления ТТП в силу соглашение, подписанное 12 странами (Австралия, Бруней, Вьеинам, Канада, Малайзия, Мексика, Новая Зеландия, Перу, Сингапур, США, Чили, Япония) 4 февраля 2016 года, должно быть ратифицировано государствами, представляющими не менее 85% ВВП этого объединения. Без США это невозможно, а в Конгрессе отношение к документу и без Трампа было весьма неоднозначное – недаром и Хиллари Клинтон во время кампании говорила, что не поддерживает ТТП в его нынешнем виде. Тем не менее, быстрое исполнение хотя бы одного предвыборного обещания должно принести в копилку Трампа политические очки.

Куда сложнее ответить на вопрос, насколько отказ от ТТП выгоден американской экономике. Партнерство – сделка совершенно нового типа для мировой торговли. Она базируется на уже существующих двусторонних и многосторонних (вроде NAFTA) соглашениях о либерализации торговли между двумя странами-участницами, но идет гораздо дальше. С одной стороны, в результате полного применения ТТП (после окончания переходных периодов – в отдельных случаях до 30 лет – по некоторым группам товаров) будут обнулены таможенные пошлины на 98% тарифных линий. Однако главная новинка соглашения – это охват широкого поля стандартов, формирующих условия для торговли и инвестиций: от защиты интеллектуальной собственности и организации коммерческого арбитража до условий доступа к госзакупкам и борьбы с коррупцией. Как отмечается в совместном мониторинге РАНХиГС и Российского центра исследований АТЭС, эти стандарты основаны на принципах ВТО и не нарушают их, однако идут гораздо глубже – во многом ТТП реализует наработки так и не завершившегося Дохийского раунда.

Логика США на переговорах по ТТП довольно проста. Америка открывает свой огромный рынок для партнеров по ТТП в обмен на открытие их рынков, а также принятие общих стандартов, гарантирующих создание универсальных правил игры. В этих условиях американские глобальные компании выигрывали бы в глобальной конкурентной борьбе, поскольку многие нормы ТТП создают для них очень комфортные условия: запрет на требования локализации технологий при создании производств за рубежом, защита интеллектуальной собственности, независимый от государств арбитраж, доступ к иностранным госзакупкам на недискриминационной основе, повышение стандартов защиты рабочих в государствах-партнерах до уровня США, запрет требования локализации данных и размещения серверов в национальных юрисдикциях и т.п.

В денежном эквиваленте выигрыш США на первых порах был бы не слишком большим. Так, согласно данным американского Института международной экономики им. Петерсона (PIIE), проводившего системное моделирование последствий ТТП для разных стран, в горизонте до 2030 года создание блока добавило бы всего 0,5% к американскому ВВП (+$131 млрд), хотя прибавка к экспорту выглядела бы солиднее – плюс 9,1% (+$357 млрд). В относительных величинах от ТТП куда больше выигрывали бы другие страны, и прежде всего – наиболее закрытая экономика объединения, Вьетнам. Для Вьетнама, согласно расчетам PIEE, прибавка к ВВП составила бы 8,1% ($41 млрд), а к экспорту – 30,1% ($107 млрд). Этот эффект объясняется тем, что во Вьетнам начали бы перетекать многие звенья цепочек создания добавленной стоимости, которые сейчас сконцентрированы в КНР. Из-за роста зарплат в Китае многие производства уже давно переводятся в Юго-Восточную Азию (в том числе и китайскими компаниями), а почти полное снятие пошлин для вьетнамских производителей на таких крупных рынках, как США и Япония, могло б сделать Вьетнам лидером в этой гонке. И именно с этим эффектом американский бизнес связывал свои надежды на дальнейшее развитие ТТП. Ведь для Китая в краткосрочной перспективе создание ТТП грозило бы снижением ВВП, пусть и незначительным (всего 0,1% или $18 млрд до 2030 года), а экспорт даже подрос бы на 0,2% (+$9 млрд). Но в долгосрочной перспективе последствия для КНР были бы негативные, а потому, рассчитывали в Вашингтоне, Пекин будет вынужден начать переговоры по вступлению в ТТП и принимать стандарты, которые открыли бы для американских компаний огромный китайский рынок, сделав условия конкуренции более справедливыми.

Почему же Дональд Трамп намерен отказаться от сделки, которая сулит экономике США выгоды? Не стоит винить в этом исключительно самого кандидата, не слишком искушенного в вопросах международной торговли, либо его советников вроде профессора Калифорнийского университета в Ирвине Питера Наварро, взгляды которого на торговлю сложно назвать даже меркантилистскими – они просто невежественны. Однако объяснение, скорее всего, кроется в другом. Помимо выигравших от ТТП отраслей и бизнесов (прежде всего, огромных транснациональных компаний), в США будут и проигравшие. Как показывает подробное исследование непартийной Комиссии США по международной торговли, больше всего от ТТП проиграют американские производители автозапчастей, сои, табака, текстиля и лекарств. Многие из этих производств расположены в тех штатах, которые и принесли Трампу победу на выборах, особенно в Северной Каролине. Скорее всего, новый президент таким образом решил сразу записать себе на счет политические очки, набранные среди своего ядерного электората. А учитывая, что в ходе кампании против ТТП выступали и Хиллари Клинтон, и сенатор-демократ Берни Сандерс, сделать ему это было несложно. Тем более, что процесс ратификации даже не запущен.

Реанимация ТТП без США вряд ли возможна, хотя на это намекал премьер Японии СиндоАбэ, а некоторые экономисты считают такой вариант реальным. Слишком много внутренних разменов было завязано именно на открытие США своего рынка, так что без Америки пересогласовать сделку будет сложно, да и вряд ли без такого приза, как крупнейший в мире рынок, остальные 11 экономик будут готовы подписываться под сверхжесткими стандартами ТТП.

Что эти новости означают для России? Известно, что чиновники РФ относились к ТТП крайне критично. Еще будучи председателем Госдумы, шеф СВР Сергей Нарышкин в апрельской статье «Инстинкты колонизаторов» в «Ведомостях» называл ТТП новым изданием колониализма и попыткой Америки ограбить другие народы, а заодно разрушить ВТО. За «келейность» при выработке правил и «закрытость» ТТП критиковали и президент Владимир Путин, и премьер Дмитрий Медведев (хотя в случае создания того же ЕАЭС открытость его для новых членов даже не декларировалась, да и правила вырабатывались не менее келейно, хотя с опорой на те же нормы ВТО).

Если оставить эмоции в стороне, то цифры разнятся. Согласно расчетам РАНХиГС и РЦИ АТЭС, ни в среднесрочном, ни в долгосрочном плане создание ТТП не повлияло бы на ВВП России, а максимальные потери в долгосрочном периоде не превысили бы $65,6 млн. На экспорте в целом ТТП также не отразилось бы, поскольку экспорт в сами страны ТТП мог бы незначительно вырасти (от 0,01% до 0,03%), а экспорт на другие рынки столь же незначительно сократиться. Причины в том, что в страны АТР и ТТП Россия в основном поставляет энергоносители и сырьевые товары, которые не попадают в периметр договоренностей ТТП, а потери были бы вызваны преимущественно снижением или отсутствием запланированного роста поставок сельского хозяйства. Надо учесть, что эти расчеты производились в декабре 2015 года. Расчеты PIIE, опубликованные в июле 2016-го, более оптимистичны для России. По подсчетам американских ученых, ТТП прибавило бы России 0,1% ВВП до 2030 года (+$2 млрд) и 0,5% экспорта ($5 млрд). Столь позитивный прогноз связан со вступлением в силу зоны свободной торговли между ЕАЭС и Вьетнамом. На этот же факт указывал в первых публичных комментариях после создания ТТП тогдашний первый замглавы Минэкномразвития РФ Алексей Лихачев (сейчас возглавляет «Росатом»), также не драматизировать последствия ТТП для ЕАЭС призывала министр по торговле Евразийской экономической комиссии Вероника Никишина.

Впрочем, окончательно хоронить ТТП еще рано. Многие из рецептов Дональда Трампа для оживления американской экономики пока не выглядят слишком реалистичными. Не очень ясно, где он намерен взять $1 трлн на инфраструктурное строительство и будут ли эти инвестиции доходными. Немало вопросов вызывает и предлагаемая налоговая реформа, и планы вернуть в США из офшоров деньги многонациональных корпораций. В случае, если эти методы не сработают, команда Трампа может вспомнить, что под сукном в Конгрессе лежит сделка, способная в ближайшие 15 лет принести Америке $357 млрд нового экспорта. Останется лишь сделать вид, что именно 45-й президент благодаря своей невероятной деловой хватке перезаключил ее на более выгодных условиях, а также поменять название. Предложенное экс-премьером Новой Зеландии Джоном Ки «Трамп-Тихоокеанское партнерство» вполне подойдет.

Economy Times

США. Австралия. Чили. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 декабря 2016 > № 2003110 Александр Габуев


США. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 ноября 2016 > № 1993309 Александр Габуев

Китайские советники Трампа: что насоветуют и как ответят в Пекине

Александр Габуев

Избрание президентом США бизнесмена, неопытного в вопросах мировой политики, вроде бы дает Китаю шанс упрочить позиции в Азии. Но из Пекина ситуация выглядит по-другому. Там еще не решили, что их больше беспокоит в Трампе: его антикитайская риторика, команда лютых синофобов, которая собралась вокруг нового президента, или его склонность менять позиции и вообще не слушать экспертов

Шутка премьера Новой Зеландии Джона Ки, что Транстихоокеанское партнерство (ТТП) можно переименовать и в Трамп-Тихоокеанское, лишь бы избранный президент США Дональд Трамп его поддержал, вполне отражает общую растерянность, которая царит в Азиатско-Тихоокеанском регионе после выборов в США. Для АТР избрание Трампа означает изменение вполне конкретных вещей уже в ближайшем будущем.

Гудбай, ТТП

В своем программном заявлении о первых шагах на посту президента Трамп сказал, что сразу после инаугурации запустит юридический процесс по выходу из ТТП. Соглашение, которое считалось одним из главных достижений Барака Обамы и одним из немногих успехов политики американского «поворота к Азии», и так висело на волоске: в ходе кампании и Хиллари Клинтон, и Трамп говорили, что не будут его ратифицировать.

Однако в случае Клинтон многие инсайдеры были уверены, что экс-госсекретарь лукавит и когда она говорит о необходимости провести дополнительные переговоры, то речь идет не о переговорах с остальными 11 странами – участницами ТТП, а о переговорах с некоторыми ключевыми конгрессменами и сенаторами. Комиссия США по международной торговле в мае 2016 года оценивала, что в США больше всех от нового соглашения пострадают производители табака, автозапчастей, лекарств, текстиля и сои. То есть, если бы будущий президент решил вернуться к вопросу о ратификации ТТП осенью 2017 года, администрации следовало бы поработать с представителями штатов и округов, которые больше всех пострадали бы от сделки (вроде Северной Каролины или Мичигана), предложив им какие-то размены.

Убедить Конгресс было бы сложно, но возможно: принцип свободной торговли поддерживают многие представители обеих партий, кому-то из членов Конгресса ТТП можно было бы продавать как антикитайский проект (в духе того, как это делал Обама в своей майской статье в Washington Post), а большинству можно просто рассказывать о прямых экономических выгодах, которые бы получили США в целом от ратификации сделки.

Институт международных экономических исследований имени Петерсона (PIIE) подсчитывал, что благодаря созданию ТТП США к 2030 году увеличат реальные доходы на $131 млрд (+0,5%), а экспорт вырастет на $357 млрд (+9,1%). На фоне этих цифр многие ожидали, что Дональд Трамп после избрания также поменяет позицию по ТТП, как он уже сделал по многим вопросам, что видно, например, из его недавнего интервью New York Times. Однако в отношении ТТП будущий президент решил быть последователен – по крайней мере, пока.

Неизвестно, что стоит за принципиальностью Трампа – неведение его команды относительно цифр или желание укрепить поддержку среди тех избирателей, голоса которых помогли ему выиграть выборы (тут уж, конечно, интересами Калифорнии можно пожертвовать ради интересов столь важной для Трампа Северной Каролины). В любом случае на первый взгляд все это отличные новости для Китая, главного соперника США в споре за глобальное и региональное лидерство в XXI веке.

В Пекине к ТТП, куда КНР не позвали (хотя на самом деле страна сама должна попроситься на переговоры, инициированные Австралией, Брунеем, Новой Зеландией и Сингапуром, – так поступили и сами США в 2004 году), изначально относились с подозрением, считая блок частью американской стратегии по изоляции Китая. Кроме того, согласно расчетам PIIE, именно Китай, оставшись за бортом ТТП, терял бы в доходах (хотя и некритично – всего $18 млрд к 2030 году, а экспорт бы и вовсе подрос на $9 млрд). Если добавить сюда предвыборные заявления Трампа, что американское союзничество для Японии и Южной Кореи не является гарантированным, в Пекине вообще должны были присоединиться к движению #ТрампНаш.

Однако в Китае избранию нового президента США не очень-то обрадовались. Лидеры КНР еще не решили, что их больше беспокоит в Трампе: его антикитайская риторика в ходе кампании, команда лютых синофобов, которая собралась вокруг нового президента, или же его склонность менять позиции и вообще не слушать экспертов.

Последнее китайское предубеждение

Как и во многих других странах, в Китае кандидатуру Трампа поначалу не рассматривали всерьез. Едва ли не основным кандидатом среди республиканцев считался Джеб Буш – китайские аналитики высоко оценивали его компетентность, связи семьи в республиканском истеблишменте, на кампанию Джеба работало и большинство республиканских экспертов по Китаю, делавших карьеру в администрации его отца и брата. Обсуждая будущие выборы с коллегами из США, китайские американисты шутили, что, мол, их страны очень похожи: в КНР у руля сейчас «второе красное поколение» лидеров во главе с Си Цзиньпином, а в Америке избирателям предстоит выбирать между Клинтон и Бушем.

Однако Джеб Буш быстро сошел с дистанции, а затем из гонки начали один за другим вылетать прочие «проходные кандидаты». За лето в Пекине сложилось твердое убеждение, что Хиллари выигрывает выборы в одну калитку, – об этом говорили и цифры опросов, и приезжавшие в Китай американские китаисты, причем в предсказаниях исхода выборов между республиканцами и демократами наблюдалось редкое единодушие. На неформальных встречах с представителями республиканского истеблишмента китайских лидеров (прежде всего в финансово-экономическом блоке) интересовали вопросы вроде судьбы Республиканской партии после поражения в ноябре, тактики и стратегии перед будущими выборами, а главное – готовность республиканцев в Конгрессе работать с администрацией Клинтон, включая вопрос ратификации ТТП.

Про Трампа долгое время не спрашивали всерьез. Общий диагноз кандидату от республиканцев поставил тогдашний министр финансов КНР Лоу Цзивэй, назвавший его «нерациональным типом». По мнению Лоу, если США попробовали бы применить торговую политику Трампа в отношении Китая, они потеряли бы глобальное лидерство.

Перспектива президентства Хиллари Клинтон никого в Китае особо не радовала. Ее мужа воспринимают довольно негативно из-за конфронтационной риторики первых лет президентства и особенно из-за бомбардировки посольства КНР в Белграде в 1999 году, хотя администрация Клинтона немало способствовала вступлению Китая в ВТО.

Саму Хиллари в Пекине не любят еще с 1990-х, поскольку в качестве первой леди она активно пыталась продвигать права человека. Ее знаменитая речь 5 сентября 1995 года «Права женщин – это права человека», произнесенная в Пекине на конференции ООН, завоевала ей известность в феминистском движении, но вызвала стойкую неприязнь в китайском руководстве. С тех пор эти чувства только усилились, особенно после работы Клинтон госсекретарем в первый срок Обамы. Именно она была лицом «поворота к Азии», который в Пекине считают новым изданием курса по сдерживанию КНР, и автором программной статьи «Тихоокеанский век Америки» в Foreign Policy. Она же в 2010 году, выступая в Ханое, назвала Южно-Китайское море зоной «национальных интересов» США, что было расценено МИД КНР как «атака на Китай».

В ситуации, когда победа Клинтон выглядела почти неминуемой, в Пекине активно готовились к тому, что их отношения с США будут похожи на президентство Обамы, только в более жестком варианте: больше торговых споров, ратификация ТТП, более жесткие действия США в киберпространстве, больше операций по обеспечению свободе мореплавания в Южно-Китайском море и, конечно, больше критики по вопросам прав человека.

При всех этих минусах у Хиллари Клинтон в глазах китайских лидеров было одно несомненное достоинство: она предсказуема. У Пекина огромный опыт работы как с самой Хиллари, так и с людьми в ее окружении и потенциальными кандидатами на министерские посты. При всей идеологизированности она воспринималась как прагматик, который хоть иногда и принимает необдуманные решения (в КНР все прекрасно понимают, какую роль экс-госсекретарь сыграла в ливийском фиаско), но в целом следует правилу «не делать глупостей». Тем более в отношении такой важнейшей страны, как Китай.

Шансы Трампа начали оцениваться в Китае всерьез лишь к середине лета, когда близкие к власти эксперты переварили удивление от Brexit и озаботились несовершенством западной опросной машины. Если значительную часть гонки тирады Трампа о Китае, его обещания ввести 45%-ную пошлину для товаров из КНР или объявить Пекин валютным манипулятором вызывали по другую сторону Тихого океана лишь недоуменные усмешки, то после номинации на республиканском съезде в КНР стали наблюдать за противоречивыми высказываниями Трампа с растущим беспокойством. Выборы в США использовались на страницах националистических газет вроде «Хуаньцю шибао», более известная в англоязычной версии Global Times) для высмеивания американской системы, однако никто в Пекине среди экспертов-американистов не мог понять, почему Трамп до сих пор в игре.

Победу Трампа Пекин встретил демонстративно нейтрально. На пресс-брифинге 9 ноября официальный представитель МИД КНР Лу Кан на многочисленные вопросы о Трампе монотонно отвечал, что Китай уважает любой выбор американского народа и готов работать с новым президентом. А 10 ноября, когда стали известны окончательные итоги голосования, партийный рупор «Жэньминь жибао» дал в углу первой полосы небольшой текст о том, что Си Цзиньпин позвонил Трампу поздравить его с избранием, а также посвятил этому событию очень спокойные по тону статьи на 3-й и 21-й полосе.

Судя по рассказам китайских коллег, несмотря на короткий телефонный разговор между Си и Трампом, ясности по поводу будущей администрации у руководителей КНР не прибавилось, так что за периодом передачи власти и формированием новой команды они наблюдают, как и весь мир, через СМИ и слухи, исходящие из Trump Tower на Пятой авеню. В отличие от Хиллари Клинтон, команду которой в Китае давно и хорошо знают, советники Трампа по Азии – люди в КНР неизвестные. Вернее, известные, но репутация их такова, что никто до сих пор не верит, что эти люди будут что-то советовать новому президенту.

От лайфкоучинга до торговых войн

Отношения Дональда Трампа с республиканским внешнеполитическим истеблишментом не заладились с самого начала. Перед праймериз никто из «серьезных людей» не хотел идти работать в команду явного аутсайдера, да и сам кандидат экспертов по внешней политике (и не только) особо не жаловал. В марте весь Вашингтон смеялся над статьей New York Times о никому не известных советниках Трампа, один из которых в своем профайле в LinkedIn указывал опыт участия в студенческой модели ООН. Видные республиканские специалисты по внешней политике подписывали письма с критикой Трампа.

Сам кандидат называл всех подписантов «провалившейся вашингтонской элитой» и говорил, что теперь «вся страна знает, кого надо благодарить за то, что мир стал таким опасным». В итоге среди советников Трампа по внешней политике самым известным человеком стал бывший глава Разведывательного управления Пентагона генерал-лейтенант Майкл Флинн, который станет новым советником президента по вопросам национальной безопасности.

Большинство уважающих себя экспертов не стали рисковать репутацией и работать на Трампа. В итоге среди его внешнеполитических советников оказалось много людей, у которых этой репутации почти не было, или она была столь неоднозначной, что ничто не мешало им рискнуть и попробовать вытянуть выигрышный лотерейный билет в игре «Дональд Трамп – 45-й президент США».

Азиатские советники Трампа нуждаются в особом представлении. Имена Майкла Пилсбери и Питера Наварро мало что говорят кому-либо за пределами глобальной тусовки китаистов, да и в ней большинство никогда не читали их работ и брезгливо морщатся при упоминании одних только имен. Между тем именно эти два человека пока что претендуют на то, чтобы быть властителями дум по вопросам Азии при новом хозяине Белого дома.

Питер Наварро никогда в жизни не виделся с Дональдом Трампом лично, а советы ему присылает по электронной почте. «Для меня это вообще не проблема, он занятой человек», – рассказывал 67-летний Наварро в августовском интервью Los Angeles Times. Обладатель докторской степени по экономике Гарвардского университета, Наварро преподает в бизнес-школе имени Пола Меража при Университете Калифорнии в Ирвине (Financial Times в 2015 году оценивала ее как 43-ю в мире). За свою карьеру профессор Наварро писал много о чем: от выигрышных стратегий на фондовом рынке до экономического лайфкоучинга.

В какой-то момент он увлекся Китаем и написал уже три книги об этой стране: «Грядущие войны Китая» (переведена на русский), «Смерть от Китая: конфронтация с драконом – глобальный призыв к действию» и «Крадущийся тигр: что китайский милитаризм означает для мира». Кстати, «Грядущие войны Китая» Дональд Трамп еще в 2011 году называл среди 20 книг, которые он прочел о Китае и может рекомендовать остальным, – выбор будущего президента весьма характерен, так что первоклассные научные работы вроде «Дар дракона» Деборы Бротигэм, о китайском присутствии в Африке, или крепкие журналистские бестселлеры вроде «Партии» ветерана FT Ричарда Макгрегора смотрятся скорее исключениями на фоне книг вроде «Семи лет в Тибете» Генриха Харрера или писаний Наварро.

Лейтмотив книг Наварро о Китае незамысловат. Все экономические беды США последних 20 лет – это оборотная сторона китайских успехов за аналогичный период. «С тех пор как Китай вступил в ВТО, закрылось свыше 70 тысяч американских заводов. Средний доход домохозяйств остался без изменений. Темпы роста ВВП упали почти вдвое. Свыше 20 млн американцев не могут найти достойную работу с достойной зарплатой. США должны Китаю свыше $2 трлн», – перечислял Наварро все вызванные Китаем американские невзгоды в недавнем интервью Foreign Policy. Виноват, разумеется, диктаторский режим в Пекине, который обманом пролез в ВТО, манипулирует валютой, использует нечестные преимущества в торговле, отравляет окружающую среду, тиранит свое забитое население и копит силу, чтобы нанести свободному миру во главе с США и их союзниками решительный удар.

Рецензии на книги Наварро и документальный фильм, снятый им по мотивам «Смерти от Китая», громят не только логику автора, но и изобличают его в использованиях неверных цифр и фактов. Но Дональду Трампу аргументы Наварро понравились, и он взял его в советники по вопросам экономики. Многие самые радикальные идеи из программы Трампа относительно Китая (вроде объявления КНР валютным манипулятором или 45%-ного тарифа) принадлежат Наварро, хотя, по его словам, конкретную величину пошлины придумал сам Трамп, «интуитивно почувствовав масштаб несправедливых торговых практик, опираясь на свой опыт бизнесмена».

Помимо экономики, Наварро пишет и о внешней политике Китая. Особое внимание в КНР привлекла его недавняя статья «Азиатская повестка Трампа: мир с опорой на силу», опубликованная им 7 ноября в Foreign Policy вместе с Александром Греем, еще одним советником Трампа (про Грея известно лишь то, что он был советником у конгрессмена-республиканца Рэнди Форбса – главы подкомитета по морским силам и проецированию силы в комитете по делам вооруженных сил Палаты представителей).

Хотя эта статья была написана до выборов и вышла за день до голосования, когда шансы Трампа стать президентом были неясны, многие серьезные американские китаисты вроде директора Центра Карнеги-Цинхуа Пола Хэнли или Миры Рапп-Хупер из Центра новой американской безопасности восприняли ее как изложение будущей азиатской доктрины Трампа – во многом из-за того, что более детального и цельного текста по Азии команда нового президента так и не произвела.

Статья перечисляет многочисленные провалы администрации Обамы в Азии, которые, по мнению авторов, подтолкнули Китай к более агрессивной линии в регионе. Политика Трампа в АТР будет базироваться на двух постулатах. Первый – отказ от ТТП. Второй – наращивание военной мощи, которое Наварро и Грей возводят к рейгановскому постулату «мир с опорой на силу» (peace through strength). Трамп увеличит флот с нынешних 274 кораблей до 350, разместив значительную часть в АТР.

Что касается заявлений Трампа о Японии и Южной Корее, то, объясняют авторы, речь пойдет не об ослаблении партнерства, а, наоборот, об усилении: «Трамп просто, прагматично и уважительно обсудит с Токио и Сеулом дополнительные шаги, которые эти правительства могли бы предпринять, чтобы поддержать военное присутствие, которое все считают столь необходимым».

Антисоветчик

Этот подход, очевидно, разделяет еще один ключевой советник Трампа по Азии – 71-летний Майкл Пилсбери. В отличие от Наварро Пилсбери – настоящий китаист, довольно бегло говорящий на пекинском диалекте. Впрочем, его репутация в профессиональных кругах более чем неоднозначна, как и публичные отзывы коллег. «Майкл сыграл значительную роль в изучении отношения Китая к США. Но, как и со всяким интеллектуальным блеском, в нем есть и нотки безумия», – говорил о Пилсбери Курт Кэмпбелл, один из ведущих китаистов в Демократической партии и архитектор обамовского «поворота к Азии».

Карьера Пилсбери не менее зигзагообразна, чем у большинства людей в кампании Трампа. Выходец из семьи магнатов-булочников, Пилсбери никогда особо не нуждался в деньгах. Окончив аспирантуру Колумбийского университета, он поступил на работу в RAND и начал заниматься закрытыми исследованиями китайской военной стратегии. В официальной биографии Пилсбери на сайте его нынешнего работодателя, консервативного Гудзоновского института, утверждается, что именно он в 1975–1976 годах предложил установить связи с китайскими военными и разведсообществом и якобы именно его идеи легли в основу политики при Джимми Картере и Рональде Рейгане. Хотя многие бывшие коллеги считают, что Пилсбери, мягко говоря, преувеличивает свою роль в этих событиях.

После того как бывший коллега по RAND Фред Икли стал замминистра обороны по военному планированию (в этой должности больше всего он известен тем, что пролоббировал идею поставки «стингеров» афганским моджахедам), Пилсбери одно время трудился его замом и курировал в том числе афганское направление (по утверждениям самого Пилсбери, он сыграл значительную роль как в афганской истории, так и в решении отправлять оружие в Анголу, где служил переводчиком молодой Игорь Сечин).

Однако большую часть эпохи Рейгана Пилсбери провел сотрудником в различных комитетах Конгресса США – весьма странная карьерная траектория, учитывая, что многие консервативные мыслители от китаистики тогда получали продвижения по службе. В эпоху Буша-старшего Пилсбери немного поработал советником в Пентагоне, докладывая напрямую легендарному директору отдела общих оценок Эндрю Маршаллу, а затем продолжил карьеру преимущественно частным консультантом, за исключением коротких назначений в эпоху Буша-младшего.

Опубликованные работы Пилсбери посвящены китайской военной стратегии и взглядам генералитета КНР на будущее боевых действий. Эти работы нередко вызывали критику за вольное обращение с источниками, а также склонность к теориям заговора. Так, широко распространенный китайский термин «кистень убийцы», который обозначает понятие вроде «козырь» или «тяжелая артиллерия» (или английское trump card), Пилсбери трактует как название суперсекретной китайской доктрины. «Это как если бы китайский аналитик, услышав, как американский чиновник выступает за разработку “kick-ass weapon”, не знал бы слова “kick-ass” и решил, что существует секретная программа по разработке “kick-ass weapons”», – шутит один из критиков.

Ярче всего подход Пилсбери раскрывает его вышедшая в 2015 году книга «Столетний марафон: китайская секретная стратегия, как заменить Америку в роли глобальной сверхдержавы», которую хвалят экс-директор ЦРУ Джеймс Вулси и бывший шеф Пентагона Дональд Рамсфельд. В ней на основании общения автора с ультраконсервативными генералами китайской армии утверждается, что у Китая есть детальный план по превращению в единственную сверхдержаву и что этот план основывается на стратагемах периода «Сражающихся царств» 475 –221 до н.э.

США, по мнению Пилсбери, сами невольно помогали своему конкуренту, интегрируя его в мировую систему и давая ресурсы для развития. Теперь, чтобы разрушить китайскую стратагему, США надо разработать свою контрстратегию, включая новое оружие, и готовиться к жесткой конфронтации с Китаем.

Многие алармистские утверждения книги кажутся более чем спорными, особенно когда автор начинает приписывать взгляды своих собеседников китайскому руководству. Во многом анализ Пилсбери до боли напоминает западные работы, в которых внешнеполитическая стратегия Владимира Путина возводится к Александру Дугину или генералу Леониду Ивашову. Тем более многие утверждения отсылают читателя к анонимным «высокопоставленным источникам», так что остается верить автору на слово.

Тех же взглядов Пилсбери придерживается и при анализе современных действий КНР, и при формулировании рекомендаций для президента Трампа. Например, в интервью Fox News вскоре после избрания Трампа Пилсбери говорит, что подход из статьи Питера Наварро в Foreign Policy может лечь в основу азиатского курса нового президента, но, помимо заявлений, этот курс надо поддерживать жесткими действиями. Чтобы снизить агрессивность китайцев в Южно-Китайском море, по мнению Пилсбери, недостаточно отправить в спорные районы две авианосные группы – «нужно как минимум удвоить эти усилия».

В любом случае, по мнению Пилсбери, Трамп сможет выработать хорошую стратегию в отношении Китая, поскольку прекрасно знает эту страну. В интервью NPR он отмечает, что Trump Organization десять лет судилась в Китае за право развивать свой бизнес под этим брендом и вскоре после 8 ноября неожиданно выиграла дело (сюда следует добавить и тот факт, что кредитором одного из проектов Трампа в Нью-Йорке является государственный Bank of China). Из этого Пилсбери делает вывод, что Трамп вполне компетентен в китайском вопросе: «Это показывает уровень личной вовлеченности, знания китайской юридической системы. В отличие от всех предыдущих президентов у господина Трампа есть опыт бизнеса в Китае. Они не считают его врагом. И они предпочитают его Хиллари Клинтон».

Новая ненормальность

Насколько Пекин действительно предпочитает Трампа Хиллари, сказать теперь невозможно. Встретив новость о победе Трампа на выборах в Пекине и проведя последующие три дня в общении с китайскими экспертами, чиновниками и бизнесменами, мне приходилось слышать диаметрально противоположные оценки. Некоторые китайцы не особо скрывали своего торжества, указывая, что некомпетентный президент и делец, который всегда хочет договориться, – это отличная новость для Китая и России. Другие цитировали свежую статью Наварро и упоминали книги Пилсбери, называя обоих «помешанными» и «бездумными сторонниками теории желтой угрозы», и опасались, что если эти люди будут определять политику Белого дома, то конфликта не избежать, даже если Китай будет вести себя подчеркнуто миролюбиво.

Особенно сильно моих собеседников волновала именно неизвестность и непредсказуемость – вещи, которых китайцы опасаются в иностранных контрагентах больше всего. Впрочем, как указывает вице-президент Фонда Карнеги Дуглас Паал, китайцы давно привыкли, что через год после избрания американские президенты обычно меняют антикитайскую риторику эпохи кампании и понимают, что сотрудничество с Китаем, а также умение избегать конфликтов с ним отвечает коренным интересам США.

Вполне возможно, что вслед за первыми решениями вроде выхода из ТТП политика Трампа войдет в нормальное русло и не примет характера конфронтации с Китаем. Объявить Пекин валютным манипулятором будет не так просто, а масштабная торговая война ударит прежде всего по самим США. Может быть, Наварро и Пилсбери не получат влиятельных постов в новой администрации: их связи с Трампом непрочны, а Майкл Флинн может предпочесть отдать азиатские портфели в СНБ своим знакомым по Пентагону. Обоих уже не позвали на встречу с Синдзо Абэ в Trump Tower (на ней были Флинн и Иванка Трамп), хотя, учитывая неортодоксальность нынешнего транзита, из этого факта сложно делать однозначные выводы. Вполне возможно, что для людей типа Наварро и Пилсбери придумают должности в аппарате у нового главного стратега Белого дома (и пугала не только для американских системных либералов, но и всего вашингтонского истеблишмента) Стивена Бэннона.

Учитывая непредсказуемость Трампа, вряд ли стоит ожидать от Китая каких-то резких движений. Руководству КНР сейчас вообще не очень до внешней политики: осенью 2017 года в Пекине пройдет важнейший XIX съезд Компартии, на котором определится будущее режима Си Цзиньпина и всей политико-экономической конструкции страны на ближайшие годы.

В условиях острой внутренней борьбы риски любых неаккуратных шагов во внешней политике крайне высоки, так что Си и его команда, включая руководителей Народно-освободительной армии Китая, вряд ли будут без лишней необходимости жестко действовать в Южно-Китайском море или на других участках – реакция США может таить непросчитываемые сюрпризы. Скорее всего, если Вашингтон сам не начнет активничать, Пекин для начала постарается установить хорошие личные связи с американским лидером и его командой и весь будущий год будет присматриваться к шагам Трампа, изучать стиль его действий. Стратегические выводы, если не случится чего-то экстраординарного, можно ожидать лишь в 2018 году.

США. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 ноября 2016 > № 1993309 Александр Габуев


Китай. Филиппины. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 июля 2016 > № 1840730 Александр Габуев

После судного дня: как будет развиваться конфликт в Южно-Китайском море

Александр Габуев

Несмотря на негативное для Китая решение по Южно-Китайскому морю, обострение конфликта пока не произошло. Дав выплеснуть негатив рассерженным горожанам, Пекин готовится к переговорам с Манилой и демонстрирует соседям свое миролюбие. США тоже пытаются согласовать с КНР успокоительные меры. Но все эти движения вовсе не означают, что стороны всерьез намерены искать компромисс

Сейчас мало что напоминает, что всего две недели назад Китай потерпел едва ли не самое унизительное дипломатическое поражение за время правления нынешнего лидера Си Цзиньпина. Когда 12 июля панель международных экспертов, действующая под эгидой Постоянной палаты третейского суда в Гааге, вынесла почти пятисотстраничное решение по делу №2013-19 «Республика Филиппины против КНР», многое говорило в пользу того, что Пекин будет переживать этот кризис очень болезненно. Арбитраж рассматривал иск Манилы к Пекину в рамках Конвенции ООН по морскому праву 1982 года и должен был оценить юридический статус ряда спорных участков суши в Южно-Китайском море (ЮКМ), а также высказаться о действиях китайских властей вроде создания искусственных островов на отмелях или ограничений для филиппинских рыбаков. Многие ожидали, что вердикт будет в пользу Филиппин, но почти никто не предполагал, что арбитраж поддержит Манилу практически по всем пунктам.

За мир во всем море

Накануне вердикта бывший член китайского Госсовета Дай Бинго, которого считают одним из доверенных лиц Си Цзиньпина по внешней политике, во время выступления в Фонде Карнеги назвал будущее решение «всего лишь клочком бумажки». Похожим образом 12 июля высказался и сам Си, заявив на встрече с руководством ЕС, что «суверенитет и интересы КНР в Южно-Китайском море ни в коей мере не будут затронуты решением так называемого арбитража». На всех уровнях китайские чиновники как заведенные твердили «четыре не»: «Не соглашаться, не участвовать, не признавать, не исполнять».

Одновременно в КНР началось масштабное общественное движение, которое должно было продемонстрировать гнев 1,3 млрд китайцев, вызванный «заведомо несправедливым решением». На националистических форумах и в чатах на платформе WeChat начали распространять патриотические призывы, например – ради любви к Родине отказаться от сушеных манго с Филиппин и «заморить филиппинцев голодом». Затем объектом борьбы с мутящими воду в Южно-Китайском море «заморскими дьяволами» стала мегапопулярная в КНР сеть фастфуда KFC, которую активисты бойкотировали сразу в нескольких китайских мегаполисах. Казалось, что чаша народного терпения вот-вот переполнится и китайцы начнут погромы, как это было в 2012 году во время сезонного обострения антияпонской истерии.

Однако ничего ужасного в итоге не произошло. Слова «Южно-Китайское море», «бойкот» и прочие деструктивные термины несколько дней были закрыты для поиска в китайских соцсетях, а наиболее радикальные посты вычищены киберцензурой. Самое же заметное изменение произошло в китайской официальной позиции. По итогам встречи глав МИД стран АСЕАН и Китая 24 июля в лаосском Вьентьяне была принята крайне миролюбивая декларация по ситуации в ЮКМ. А глава МИД КНР Ван И, еще недавно бывший в авангарде китайских ястребов, резко сменил тон и выучился вежливо улыбаться на вопросы об арбитраже, призывая «поскорее перевернуть страницу».

Чем же объясняются такие зигзаги во внешней политике нарождающейся супердержавы? И почему спор вокруг нескольких скал в далеком тропическом море имеет такое значение не только для Китая и его соседей, но и для США?

Китайская стратагема

Территориальный спор вокруг островов в ЮКМ имеет более чем полувековую историю. В 1940–1970-е годы многие острова, от которых Япония отказалась по Сан-Францисскому договору, были оккупированы прибрежными государствами. Находящийся на севере ЮКМ Парасельский архипелаг достался Китаю, а вот расположенный южнее архипелаг Спратли оказался под контролем КНР, Тайваня, Вьетнама, Малайзии и Филиппин (хорошую карту, описывающую современное положение дел, можно найти на сайте CSIS). Конфликт тихо тлел до середины 2000-х, однако в последнее десятилетие споры заметно обострились. Главной причиной стал рост амбиций и, что важнее, военных возможностей Китая.

Причины интереса Китая к ЮКМ геоэкономические и военно-стратегические. Спорные участки суши и моря, безусловно, богаты природными ресурсами. Сведения о нефтегазовых ресурсах довольно противоречивы: по данным Энергетического управления США, акватория ЮКМ может содержать около 11 млрд баррелей нефти и 538 млрд кубометров газа. При этом спорная территория вокруг Спратли является наименее изученной и, вполне возможно, бедной в плане углеводородов.

Хотя разведка и добыча углеводородов уже становилась причиной конфликтов в ЮКМ (например, в 2014 году Пекин и Ханой спорили о буровой платформе, которую установили китайские нефтяники в исключительной экономической зоне Вьетнама), гораздо большую напряженность вызывают споры вокруг другого ценного ресурса – морской рыбы. На ЮКМ приходится около 12% мирового улова рыбы. Для КНР рыбная ловля и аквакультура – стратегическая отрасль, дающая около 3% ВВП и выручку $279 млрд ежегодно. В рыбной ловле заняты до 9 млн человек, причем для многих из них это единственный возможный способ трудоустройства.

Учитывая, насколько загрязнены прибрежные и внутренние воды КНР, рыба и морепродукты из ЮКМ – это премиальный сегмент, в лучших ресторанах официанты доверительно шепчут разборчивым клиентам, что «рыбка не местная, а прямиком из Южного моря, волноваться не о чем». Наконец, рядом с некоторыми из созданных китайцами в последнее время искусственными островами, рядом с взлетно-посадочными полосами для боевых самолетов сразу появились затоны для выращивания рыбы и гребешка.

Однако главная причина возросшего интереса Пекина к ЮКМ, скорее всего, не углеводороды и не протеины. Контроль над акваторией ЮКМ – ключ к Малаккскому проливу, через который в год проходит товаров на $5,3 трлн (около 25% мировой торговли) и до 60% внешней торговли КНР, в том числе до 80% импортных углеводородов. Китайские военные стратеги сильно обеспокоены возможностями американского флота в любой момент блокировать узкий пролив (его ширина в самом узком месте составляет всего 2,5 км). Эти страхи подпитывает как опыт Японии во время Второй мировой войны, так и активное обсуждение в американской экспертной среде плюсов и минусов подобной блокады – от профильных военных учебных заведений до модных сайтов, которые обожают читать представители нового поколения военно-политической элиты США. Если следовать логике китайских военных, контроль над Спратли и значительной частью ЮКМ необходим КНР, чтобы США и их союзники не смогли перекрыть жизненно важную артерию и удушить страну экономической блокадой.

Наконец, еще одна вероятная причина активизации КНР в ЮКМ связана со стратегией развития ядерных сил. Морской компонент своих стратегических ядерных сил Китай развивает на подводных лодках, крупнейшей базой которых стала гавань Юйлинь на тропическом острове Хайнань. Особенность рельефа морского дна делает именно акваторию ЮКМ наиболее логичным местом, где китайские атомные ракетоносцы смогут выходить в открытый океан достаточно незаметно для американских спутников. А учитывая, что основа подводного флота КНР, лодки проекта 094 «Цзинь», являются заметными для средств обнаружения, командование Народно-освободительной армии Китая, судя по всему, намерено создавать в ЮКМ особо охраняемые участки акватории.

Как указывает ведущий российский эксперт по китайским вооруженным силам Василий Кашин, подобную систему охраны технически несовершенных подводных лодок под названием «Бастион» использовал в свое время СССР. Сейчас эта точка зрения получает широкое распространение среди китайских и американских военных экспертов.

Внутренняя империя

Важную роль в более агрессивной линии Пекина играют и внутриполитические факторы. Си Цзиньпин строит свой авторитет вокруг концепции сильного государства. Кампания по борьбе с коррупцией, идея национального возрождения «Китайская мечта», амбициозный внешнеполитический проект «Один пояс – один путь» органично дополняются более напористой дипломатией, при которой Пекин уже не стесняется отстаивать свои национальные интересы. Разумеется, бросать прямой вызов США Китай еще не может, и даже оспорить контроль Японии над островами Сенкаку/Дяоюйдао было бы слишком рискованно – все же японские Силы самообороны достаточно грозный противник, даже если не учитывать американо-японский военный союз.

В этом смысле ЮКМ выглядит хорошим полигоном для набора внутриполитических очков. Из стран – претендентов на спорные территории военным союзником США являются лишь Филиппины, да и то в Пекине уверены, что защищать спорные отмели и скалы американцы не будут. Поэтому постоянное и аккуратное наращивание давления может сделать страны региона более уступчивыми, а самого Си превратить в «великого собирателя земель китайских». В частных разговорах значительное количество китайских экспертов полагает, что жесткая линия по ЮКМ – это личный курс товарища Си, который разделяет его ближайшее окружение. К тому же осенью 2017 года в Китае пройдет очередной съезд Компартии, на котором Си намерен резко укрепить свои позиции и поменять систему преемственности верховной власти – так что лишние козыри вроде внешнеполитических побед не помешают.

Не последнюю роль в новом курсе играют и связи Си с китайскими военными. Как сын авторитетного полевого командира времен гражданской войны, личный помощник министра обороны на заре своей карьеры и муж певицы ансамбля песни и пляски Народно-освободительной армии Китая (КНР), генерал-лейтенанта Пэн Лиюань, Си пытается культивировать с военными особые связи. Еще будучи молодым региональным руководителем, он всегда старался налаживать отношения с местными военными. Сейчас же, после зачисток высокопоставленных военных вроде бывших зампредов Центрального военного совета Сюй Цайхоу и Го Босюна, Си активно продвигает лояльных себе генералов. В условиях чистки партии и тотального недоверия Си Цзиньпина к гражданскому обществу армия превращается в одну из опор его правления.

Армия, поддержки которой ищет Си, совсем не похожа на ту, которая была опорой режима Дэн Сяопина. В 1990-е и 2000-е годы Пекин потратил на создание армии нового образца триллионы долларов. По данным SIPRI, реальный военный бюджет КНР в 2015 году составлял около $215 млрд. Из огромной пехотной армии ХХ века Народно-освободительная армия Китая превратилась в современную и высокотехнологичную боевую машину, основа которой – флот, авиация и кибервойска.

Проблема этой армии в том, что последний раз толком она воевала в 1979 году с Вьетнамом, и хотя КНР тогда объявила о своей победе, на самом деле выигранной кампанию назвать нельзя. Многие нынешние военные лидеры КНР тогда были молодыми офицерами. Китайские эксперты в частных разговорах не скрывают, что большинство военных – сторонники именно жесткой линии в ЮКМ и потому разделяют курс верховного главнокомандующего.

Таким образом, для Китая вопрос эффективного военного контроля над ЮКМ – один из безусловных стратегических приоритетов. Доминирующая сейчас в Пекине точка зрения сводится к тому, что если в 1980-е и 1990-е КНР могла себе позволить следовать заветам Дэн Сяопина и откладывать решение территориальных вопросов в ЮКМ в долгий ящик, то сейчас ставки слишком высоки и Китай уже просто не может позволить себе пасовать.

Именно этим объясняется та линия, которую Китай взял начиная с 2012 года. Все началось с более жестких действий по вытеснению иностранных рыбаков из спорных вод, а также установки буровых платформ. А в 2015 году Китай начал превращать некоторые отмели в искусственные острова и размещать на них инфраструктуру двойного назначения: укрепленные порты, взлетно-посадочные полосы, площадки для радаров. Впоследствии острова были превращены в легковооруженные военные базы, хотя во время визита в США Си Цзиньпин заявил, что Китай не будет проводить «милитаризацию» островов.

Цели Пекина вполне очевидны. Развитие островов позволяет Китаю создать военную инфраструктуру в критических точках акватории, удаленных от баз на Хайнане, и организовать постоянное патрулирование ЮКМ. Это поможет создать зону идентификации ПВО над всеми спорными территориями, о возможности которой не раз заявляли китайские военные. В итоге ЮКМ станет участком Мирового океана, где именно Китай будет диктовать правила игры для хозяйственной и особенно военной активности.

Американский выбор

Разумеется, действия Китая крайне не нравятся США. Ведь если Китаю удастся осуществить задуманное, то под вопросом окажутся позиции Америки как ключевой военной державы в Юго-Восточной Азии. Возможности Китая диктовать свои правила в ЮКМ вместе с ростом его экономической мощи и торговых связей со странами АСЕАН неизбежно сделают КНР главной державой в регионе – во многом за счет США. Кроме того, действия Китая подрывают фундаментальный для США принцип свободы мореплавания – в какой-то мере именно из-за него в 1773 году произошло Бостонское чаепитие.

США полагаются на принципы открытого моря как одну из гарантий своего процветания и безопасности. В современной интерпретации это означает, прежде всего, свободу прохода коммерческих и военных кораблей в двухсотмильной исключительной экономической зоне любого государства (включая сбор разведданных, против чего выступает Китай), а также исполнение Конвенции ООН по морскому праву, которую США так и не ратифицировали, но формально соблюдают. В этом смысле создание Китаем закрытых участков Мирового океана в критически важном для глобальной торговли ЮКМ прямо противоречит американским интересам.

В Китае, да и в России многие убеждены, что вся напряженность в ЮКМ происходит из-за объявленной США «перебалансировки» (rebalancing) в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Между тем эта политика до 2015 года практически не затрагивала ЮКМ, а в самих США подвергалась критике за исключительно риторическую направленность. По отзывам многих американских экспертов и чиновников, до недавнего времени президент Барак Обама пытался найти общий язык с китайским руководством – следы этого подхода видны и в интервью Джеффри Голдбергу в The Atlantic.

Однако в последнее время отношения стали портиться. Опытные практики винят в этом отсутствие доверительных каналов общения. Из близкого круга Си Цзиньпина с американцами активно общается только экономический советник генсека Лю Хэ, в то время как другие ключевые фигуры, вроде главы канцелярии ЦК КПК Ли Чжаньшу, на контакт не идут. США за время Обамы сменили в Пекине трех послов, причем ни один из них не был лично близок к президенту – в отличие от эпохи Джорджа Буша-младшего, два срока которого американским послом был личный друг президента, китаист Кларк Рэнд (о его связях в КНР говорит хотя бы то, что после отставки он стал советником частного инвестфонда Hopu, который, по слухам, управляет деньгами многих представителей нынешней китайской элиты). Но времена, когда Рэнд чуть не каждое воскресенье играл в теннис с вице-председателем КНР Цзэн Цинхуном, правой рукой Цзян Цзэминя, прошли. Попытка установить личные отношения между вице-президентом Джо Байденом и Си Цзиньпином ничего не дала, а личные отношения Си и Обамы не очень заладились.

Коммуникация по многим стратегическим вопросам не получалась. Последней каплей, вероятно, стал взлом американской базы данных Службы управления кадрами весной 2015 года, в результате которого были похищены личные данные 21,5 млн человек. Попавшие в руки хакеров материалы представляют собой бесценные данные для любой спецслужбы мира, поскольку содержат личные анкеты всех, кто пытался получить разрешение на доступ к секретным сведениям (security clearance), необходимый для работы на госслужбе в США. Подробнейшая анкета, где кандидат среди прочего должен указать всех своих знакомых за рубежом и рассказать о сути своих отношений с каждым из них, сопровождается расследованием агентов ФБР, которые проверяют возможные подозрительные связи кандидатов.

Тема кибершпионажа не раз поднималась на американо-китайских переговорах, и Обама лично просил Си снизить интенсивность атак на объекты военной и гражданской инфраструктуры. На сей раз американские эксперты были почти уверены, что за взломом стоят китайские спецслужбы, однако Пекин это отрицал и пенял на киберпреступников. Тем не менее американцы полагают, что никакие данные преступниками использованы не были (включая номера банковских карточек и пенсионных счетов), а это указывает на высокую вероятность участия в планировании и проведении атаки именно иностранного государства.

После этого инцидента Вашингтон принял решение начать операции по обеспечению свободы мореплавания (ООСМ) в ЮКМ. Как показывает исследователь Brookings Лин Куок, цели этих операций довольно ограниченны. Американские военные корабли проходят через потенциальную исключительную экономическую зону Китая, демонстрируя действенность норм Конвенции по морскому праву, а в отдельных случаях – в пределах двенадцатимильной зоны около насыпных островов, демонстрируя, что эти сооружения не являются островами в понимании конвенции и могут претендовать лишь на пятисотметровую зону безопасности.

Большинство американских экспертов сходятся в том, что американские операции и другие действия являются не стратегией, а скорее средством замаскировать ее отсутствие. Дискуссия о том, какова должна быть стратегия США в ЮКМ на ближайшие 10–15 лет, в США сейчас попросту невозможна, как не было ее и раньше. Такая ситуация вытекает из более глубокой проблемы: отсутствия в США консенсуса по вопросу, как Америка должна относиться к возвышению Китая в XXI веке и превращению его в экономику номер один с серьезными военными возможностями, выходящими за рамки Восточной Азии.

США, конечно, неприятно, что Китай пытается решить территориальные споры со странами АСЕАН, включая союзников США, с позиции силы. Но, несмотря на существующие альянсы, Вашингтон вряд ли сможет убедить американскую публику и Конгресс в необходимости объявлять войну КНР из-за необитаемых скал или песчаных кос. Свобода мореплавания – более серьезный аргумент, но все будет определяться балансом сил в конкретный момент (включая внутриполитическую ситуацию в США и баланс сил в Конгрессе). Если возможные риски от столкновения значительно превысят стоящие на кону интересы, есть шанс, что Вашингтон отступится от их защиты – в конце концов, Китай не собирается закрыть ЮКМ для прохода мирных судов, поскольку сам зависит от морской торговли.

Гонка двух ожиданий

Решение гаагского арбитража стало серьезным ударом по юридическим позициям КНР в споре. Как показывают подробные разборы решения Мирой Рапп-Хупер из CNAS и командой CSIS, Пекин потерпел поражение по многим чувствительным пунктам. Статус всех участков суши, о которых говорится в иске, был определен как скала или коса, а не остров – а значит, никаких двухсот миль исключительной экономической зоны за них не полагается. Естественным островом не был признан даже Иту-Аба (Тайпиндао), контролирующийся Тайванем, хотя он имел больше всего шансов.

Суд признал, что риф Мисчиф, который КНР превратила в насыпной остров, находится в филиппинской исключительной экономической зоне. Кроме того, арбитраж осудил КНР за нарушение прав филиппинских рыбаков, а также за ущерб экологии. Наконец, суд отверг юридический статус «линии из девяти пунктиров» – линии, впервые появившейся на картах республиканского Китая в 1947 году и охватывающей 80% акватории ЮКМ. Пекин никогда четко не прояснял, какой статус имеют эти пунктиры и на что именно КНР претендует (исключительные хозяйственные права или суверенитет). Арбитраж же постановил, что поскольку Китай ратифицировал Конвенцию по морскому праву, то все претензии по историческим основаниям должны быть им отброшены.

Большинство западных аналитиков подчеркивают, что решение арбитража загоняет Китай в угол из-за занятой им заранее жесткой позиции. Если бы Пекин был готов обсуждать решение арбитража, поражение, мол, было бы не столь унизительным, особенно перед лицом рассерженной китайской общественности. Однако этот анализ не учитывает двух факторов. Во-первых, китайские рассерженные горожане разбираются в международном морском праве, мягко говоря, слабо, поэтому заводить диалог с согражданами о юридических тонкостях никто в Пекине и не собирался. Понимание сути вопроса, судя по записям в китайских соцсетях, ограничивается фразами вида «Южное море наше!», так что любое признание решения может быть воспринято как проигрыш. Во-вторых, как показывают патриотические выступления последних лет, власти КНР умеют неплохо контролировать градус национализма своих сограждан и, в случае чего, могут свернуть демонстрации протеста.

Высказав все необходимые в таких случаях слова возмущения, Пекин решил снизить накал противостояния. Сейчас эскалация вряд ли отвечает долгосрочным интересам КНР, зато может навредить тактическим задачам. Прежде всего, в сентябре Китай принимает саммит G20. Для Си Цзиньпина это важный способ заявить об укреплении международного престижа страны под его руководством, от итогов саммита будут во многом зависеть отношения с МВФ и окончательное включение юаня в корзину расчета специальных прав заимствования. Если бы Барак Обама решил не ехать на саммит, а заодно уговорил своих ближайших союзников (по крайней мере японского премьера Синдзо Абэ), встреча в Ханчжоу была бы омрачена. Именно поэтому, принимая в Пекине 25 июля советника президента США по национальной безопасности Сьюзан Райс, Си говорил о необходимости сглаживать противоречия. В том же духе проходила встреча Джона Керри с Ван И в Лаосе.

Остудив страсти, Пекин может помешать странам АСЕАН выработать солидарную позицию по спорам в ЮКМ. Конечно, поскольку решения в АСЕАН принимаются консенсусом, а Камбоджа успешно отстаивает интересы КНР, можно было бы ограничиться работой с Пномпенем. Однако Китай поступил гораздо тоньше – в совместной декларации с АСЕАН он пообещал уважать Конвенцию по морскому праву, следовать декларации о Кодексе поведения в ЮКМ 2002 года, а главное – не заселять до сих пор незаселенные скалы и отмели, вроде стратегически расположенной отмели Скарборо на севере ЮКМ, которая, как опасаются многие в США, может стать следующим объектом работы китайских земснарядов.

Ценой компромисса стал отказ АСЕАН от упоминания арбитража. Наконец, новый президент Филиппин Родриго Дутерте заявил, что будет готов более гибко подойти к территориальным спорам с КНР, чем подавший иск в Гаагу его предшественник Бенино Акино, в обмен на китайские инвестиции. Своим спецпредставителем Дутерте выбрал экс-президента Филиппин Фиделя Рамоса – популярного политика и отставного военного, который, возможно, сможет найти общий язык с Пекином. Китай дал понять, что готов к уступкам, если Манила не будет настаивать на упоминании решения арбитража, и филиппинские власти, похоже, согласны.

США также не намерены идти на обострение. Накануне выборов нобелевский лауреат Обама намерен передать ситуацию в мире своему преемнику в максимально стабильном состоянии, ведь любой конфликт повышает риск, что этим преемником окажется Дональд Трамп. Визит в Китай начальника штаба ВМС США Джона Ричардсона, самого высокопоставленного военного моряка в системе Пентагона, и его переговоры с главой китайского ВМФ У Шэнли должны создать основу для предотвращения возможных инцидентов и обострения.

Все эти движения вовсе не означают, что стороны и правда готовятся к мирному развитию событий. Действия Китая пока непредсказуемы, но в прошлом Пекин мастерски сначала нагнетал, а потом сбивал напряжение, при этом продвигаясь понемногу к своей цели. Именно так в свое время происходило с оккупацией нескольких участков суши в ЮКМ и созданием искусственных островов. Остынув после унизительной потери лица, Пекин может вернуться к тактике медленного наращивания давления – как дипломатического, так и через создание «фактов на земле», вернее, посреди морской глади ЮКМ. Особенно подходящим выглядит период между выборами в США и окончательным формированием новой администрации – учитывая непредсказуемость гонки, а также раскол Конгресса, формирование полноценной администрации явно растянется, что снизит эффективность американского ответа на китайские шаги.

В самих же США по-прежнему царит растерянность, и многое будет зависеть от личности следующего президента. Хиллари Клинтон, вероятно, будет действовать жестко, но основной упор будет сделан не на военную силу, а на попытки построить правила игры и общие механизмы безопасности. Позиция Дональда Трампа неясна, однако его негативные высказывания о военных союзах могут соблазнить КНР на какие-нибудь активные действия. Момент истины может наступить через 5–7 лет, когда КНР создаст инфраструктуру для поддержания зоны ПВО над ЮКМ и потребует ее исполнения. Тогда перед президентом США встанет вопрос, пытаться ли ее нарушить, рискуя войной с Китаем, или принять новую реальность. Правда, многие в Вашингтоне ожидают, что через пять лет масштаб внутренних проблем в КНР будет таков, что Китаю будет не до маленькой войны, которая может оказаться вовсе не победоносной.

Китай. Филиппины. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 июля 2016 > № 1840730 Александр Габуев


Китай. ДФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 12 мая 2016 > № 1752898 Александр Габуев

Перенос страхов: стоит ли опасаться китайских заводов на Дальнем Востоке?

Александр Габуев, Вита Спивак

Даже беспредметные заявления чиновников о потенциальном размещении китайских заводов на Дальнем Востоке вызывают в российском обществе тревогу и панику. Но анализ китайского опыта по переносу предприятий за последние годы показывает, что масштабного экспорта заводов из КНР в Зауралье ожидать не стоит

Читая комментарии российских законодателей и СМИ на сообщение Министерства по развитию Дальнего Востока о возможном переносе китайских предприятий в Россию, можно подумать, будто в Зауралье уже и вправду прохода нет от китайских инвесторов. Появившаяся в начале апреля на сайте Минвостока короткая новость, что ведомство обсудило потенциал экспорта производственных мощностей из Китая на Дальний Восток, вызвала не менее бурное обсуждение, чем прошлогоднее известие о сдаче китайцам в аренду 115 тысяч га диких степей Забайкалья.

Глава думского Комитета по региональной политике Николай Харитонов заявил, что размещать китайские предприятия на Дальнем Востоке «ни в коем случае нельзя». По его словам, депутаты будут противостоять этим зловредным планам. Не менее громко относительно «китайской экспансии» высказался депутат ЛДПР, глава Комитета Госдумы по охране здоровья Сергей Фургал: «Всем понятно, что в случае реализации данного проекта РФ может получить грязные технологии, плохую экологию и негатив населения. А наши соседи при этом – прибыль и занятость своих китайских граждан. Все налоги при этом будут уходить в Китай».

Не остались в стороне от обсуждения и СМИ. Редкие попытки дать слово сторонникам и противникам инициативы предсказуемо потонули в шквале негатива про грязное производство, китайскую колонизацию и неизбежную аннексию в итоге. Как часто бывает в дискуссиях о китайской экспансии в Зауралье, большинство участников не потрудились выяснить, о чем и с кем в Китае договорился Минвосток.

Недоговоренности на высшем уровне

По словам высокопоставленных сотрудников Минвостока, идея обсудить с Пекином перенос китайских предприятий на Дальний Восток родилась в сентябре 2015 года. Тогда вице-премьер Юрий Трутнев, курирующий развитие ДВФО, посещал Далянь в рамках Встречи новых чемпионов, которую ежегодно организует Всемирный экономический форум (эту площадку часто называют «летним Давосом»). Трутнев там выступал вместе с главой Госкомитета по реформам и развитию Китая (бывший Госплан, превратившийся в главный центр макрорегулирования китайской экономики) Сюй Шаоши. Сюй рассказывал о принятом накануне циркуляре Госсовета КНР «О стимулировании международной кооперации в области производственных мощностей и изготовления оборудования».

Именно в этом выступлении вице-премьер РФ впервые услышал о планах Китая стимулировать перенос за рубеж производственных мощностей в двенадцати отраслях. Тогда же Трутнев поручил сотрудникам Минвостока поскорее проработать вопрос с китайскими коллегами. В ноябре глава ведомства Александр Галушка посетил Пекин и встретился с руководителями Госкомитета по реформам, предложив зафиксировать интерес обеих сторон к потенциальному привлечению китайских производств на Дальний Восток. А 17 декабря во время визита Дмитрия Медведева в Китай два ведомства подписали меморандум о сотрудничестве на Дальнем Востоке, в котором перенос промышленности стал одним из четырех тем для возможного сотрудничества (наряду с развитием Северного морского пути, транспортировкой грузов Северо-Востока КНР через порты Приморья и привлечения китайских инвесторов в ТОРы и Свободный порт Владивосток). Апрельский разговор директора департамента Минвостока по привлечению инвестиций и поддержке экспорта Рустама Макарова с директором департамента ГКРР по развитию промышленности Северо-Востока Китая Чжоу Цзяньпином стал, по сути, первыми рабочими консультациями, да и их нельзя назвать особо предметными. По словам знакомых с ходом переговоров чиновников, на этой встрече китайцы согласились обсуждать конкретные предложения, когда они у Москвы появятся, а пока что будут запрашивать мнение своих региональных властей.

В отсутствие больших проектов, которыми можно похвастаться, чиновники часто хвастаются декларациями о намерениях (и российские, и китайские бюрократы – не исключение, тут два «стратегических партнера» находятся в числе мировых лидеров). Также поступил и Минвосток, очевидно, не рассчитывая на столь бурную реакцию общественности. Седьмого апреля Рустам Макаров появился в эфире телеканала РБК, чтобы обсудить инициативу с экспертами и отбить критику. Он сказал, что 80% рабочих будут гражданами РФ, снижать требования по экологии власти не будут, а сбывать продукцию предполагается на «гигантском рынке» АТР. Позже Минвосток выступил с дополнительными разъяснениями: ведомство будет вести переговоры и с другими странами, да и Китай не намерен переносить промышленность исключительно в Россию. Изучение данных о том, почему, куда и как Китай намерен переносить промышленность, показывает, что Дальнему Востоку промышленная экспансия гигантского соседа пока вообще не грозит.

Правила переноса

Исторически производства переносят в другие страны в основном по трем причинам: дешевизна ресурсов (обычно – рабочих рук), освоение новых больших рынков и забота об экологии. Промышленная экспансия Японии в азиатские страны хорошо иллюстрирует этот механизм. Сначала производства (например, заводы гигантов японского автопрома вроде Toyota) переезжали в страны с дешевыми рабочими руками и низкими экологическими стандартами, укрепляя конкурентоспособность японских машин на мировых рынках, а также здоровье японских граждан. Затем в странах, куда переносились производства, возникал собственный средний класс: бывшие дешевые рабочие руки и их потомки превращались в потребителей. Соответственно, переносить производства есть смысл в страны с более дешевым трудом, потенциальным емким рынком и низкими экологическими стандартами (или заявленными высокими, но с возможностью решить вопрос за умеренную сумму).

У Китая есть еще одна важная причина думать о переносе предприятий – проблема избыточных мощностей в промышленности, о которой в последнее время все чаще говорит премьер Госсовета Ли Кэцян. Наиболее полное исследование этого вопроса, подготовленное Европейской торговой палатой в Китае в начале года, однозначно свидетельствует, что в ряде отраслей промышленности выпуск никак не связан с рыночным спросом на продукцию. Китай производит намного больше цемента, стали, бумаги, химикатов и многого другого, чем ему на самом деле нужно. Так, за два года, 2011–2012, Китай произвел больше цемента, чем США за весь ХХ век. Но для китайцев это далеко не повод для восторженного оптимизма и шапкозакидательских настроений, с которыми этот факт описывается в российской блогосфере. Неконкурентоспособные предприятия поддерживаются на плаву за счет нерыночных кредитов для сохранения социальной стабильности или по коррупционным мотивам. Ликвидация избыточных мощностей уже давно является одним из стратегических приоритетов Пекина.

В циркуляре Госсовета, который так вдохновил Минвосток, прослеживаются обе логики: и экономическая (выход на новые рынки, где меньше издержек и будут новые потребители), и социально-политическая (ликвидация избыточных мощностей и забота об экологии). О механическом «переносе» в документе нигде впрямую не говорится. Там лишь в общем виде расписаны приоритеты «международного сотрудничества» для двенадцати отраслей (сталелитейная промышленность, цветная металлургия, стройматериалы, железнодорожное оборудование, электроэнергетика, химическая промышленность, текстиль, автопром, связь, строительная техника, авиапром, судостроение), но в случае каждой отрасли рекомендации Госсовета разные. Например, для легкой промышленности (13-й пункт циркуляра) рекомендуется переносить производства в «страны с подходящими условиями», главными из которых являются «значительные трудовые ресурсы, низкая себестоимость, близость целевого рынка». А, например, производителям энергетического оборудования (11-й пункт) Госсовет советует сконцентрироваться на наращивании экспорта продукции, произведенной в Китае.

В целом Пекин выступает за строительство производств в новых странах для отраслей с низкой маржинальностью и уровнем необходимых технологий (стройматериалы, текстиль) либо с прицелом на завоевание больших рынков массовой продукции (автопром), а компаниям в более технологичных секторах рекомендует ограничиться поставками китайского оборудования и размещением там при необходимости сервисных центров и отдельных элементов компонентной базы (R&D-центры рекомендуется размещать лишь в странах, имеющих для этого потенциал).

Подобный подход проявляется, например, в единственной запущенной программе переноса китайских производств на постсоветском пространстве – в Казахстане. В декабре 2014 года во время визита премьера Ли Кэцяна в Астану была достигнута принципиальная договоренность о запуске программы, стороны объявили о пятидесяти двух проектах на общую сумму $24 млрд. В марте 2015 года перед форумом в Боао казахстанский премьер Карим Масимов (профессиональный синолог, прекрасно говорящий по-китайски) подписал с Ли Кэцяном несколько соглашений на сумму $14 млрд, а уже в декабре, приветствуя Масимова в Пекине, Ли говорил о первых результатах. В Казахстан будут переноситься предприятия по производству стройматериалов (цемент, стекло, металлоконструкции), переработке сельхозпродукции, цветной металлургии, производству текстиля, а также в сфере энергетики (производство ядерного топлива, возобновляемые источники энергии, электросети). «Сборка автомобилей, производство полипропилена уже запущены, легкое метро в Астане должно быть пущено до конца года», – говорил Ли Кэцян (эти заявления, судя по недавнему началу стройки, все же не совсем соответствуют действительности).

Еще больше материала для понимания того, как функционирует «перенос предприятий по-китайски», дает Африка, где предприниматели из КНР начали строить заводы задолго до того, как Госсовет озаботился регулированием этой сферы и выпуском соответствующих циркуляров. По данным китайской статистики, на конец 2014 года в Африке действовало свыше трех тысяч предприятий с китайским капиталом, а двадцать специальных торгово-инвестиционных зон привлекли свыше 360 промышленных предприятий. Помимо добычи углеводородов и освоения полезных ископаемых, китайцы строят в Африке заводы по производству стройматериалов, бытовой техники, предприятия машиностроения и легкой промышленности.

Как показывает в своих исследованиях наиболее авторитетный специалист по китайскому присутствию в Африке, профессор Университета им. Джона Хопкинса Дебора Бротигэм, в 2000-е бизнесмены из КНР при выборе мест для создания промышленных предприятий руководствовались все теми же принципами – дешевые рабочие руки, потенциал роста местного рынка, а также возможность не слишком обращать внимание на экологические стандарты. Кстати, как показывают полевые исследования Бротигэм и ее команды, на большинстве китайских предприятий в Африке основной контингент рабочих составляют именно местные, так что слухи о «желтой колонизации» Африки она называет мифом.

Дальний Восток в опасности?

Вооружившись знаниями о китайском опыте создания заводов за рубежом, а также данными статистики, можно оценить, подходит ли Дальний Восток для добрососедской промышленной экспансии.

Прежде всего, необходимо оценить уже накопленный опыт – ведь в Африке китайцы начали строить заводы до всяких распоряжений из Пекина. Из-за передачи ведения статистики по прямым зарубежным инвестициям от Росстата к ЦБ сейчас в учете региональных данных царит неразбериха. Однако доступная за прежние годы статистика убедительно показывает, что желанием вкладываться в Дальний Восток китайцы не горят. По данным Росстата за 2013 год, семерка крупнейших инвесторов в ДВФО выглядит так: Япония ($2,34 млрд, в основном это вложения в газовые проекты на Сахалине), Багамские острова ($714,8 млн), Нидерланды ($525 млн), Австрия ($500 млн), Кипр ($495,7 млн), Индия ($462 млн), Германия ($440 млн). В докладе об иностранных инвестициях в Дальний Восток, выпущенном ЦЭФИР в 2013 году по заказу канадской Kinross и Консультативного совета по иностранным инвестициям РФ, указывается, что в 2011 году до 44% иностранных предприятий на Дальнем Востоке были китайскими, однако речь идет в основном о мелких фермах, торговых компаниях или точках общепита. Никаких попыток основать на Дальнем Востоке промышленные предприятия крупнее лесопилки китайцы, судя по доступным данным, не предпринимали.

В чем же причины? Первая и главная – маленький внутренний рынок на Дальнем Востоке. В ДВФО, занимающем треть территории самой большой страны мира, живут менее 6,2 млн человек, и население продолжает сокращаться из-за миграционного оттока. Удаленность от европейской части России делает транспортировку товаров, произведенных на Дальнем Востоке, крайне затратной, а само производство экономически необоснованным. Именно поэтому АвтоВАЗ возил свои машины в регион по специальному субсидируемому тарифу. Точно так же налогоплательщики субсидируют доставку в обратном направлении собранных под Владивостоком на заводе «Соллерс». И именно поэтому сам Минвосток, заманивая инвесторов в ТОРы, делает ставку на экспорт.

С точки зрения дешевой и многочисленной рабочей силы Дальний Восток тоже явно не Африка. Экономически активное население – чуть менее 3,4 млн человек, а уровень безработицы – всего 5,4%. Зарплаты в самом населенном субъекте ДВФО, Приморском крае, в 2014 году даже после девальвации лишь сравнялись с уровнем зарплат в граничащей с РФ провинции Хэйлунцзян: 28 277 рублей в месяц ($426) против 2278 юаней в месяц ($429). Но уже в 2015 году средняя зарплата в Приморье составила 33 811 рублей (около $509), данные по Китаю еще не опубликованы, но из-за летней девальвации в долларовом эквиваленте зарплаты на Северо-Востоке Китая, скорее всего, вновь окажутся более конкурентоспособными.

Важны и социальные аспекты. На Северо-Востоке Китая безработица сравнительно низкая. По данным 2014 года, в Хэйлунцзяне  она составила 4,5%, в Цзилине 3,4%, в Ляонине – 3,4%, а в Автономном районе Внутренняя Монголия (АРВМ) – 3,6%. При этом, как показывают данные China Labor Bulletin, все четыре провинции в последнее время являются важной частью нарастающего в КНР стачечного движения. Об опасностях забастовок местные власти знают не понаслышке: в марте хэйлунцзянский губернатор Лу Хао попал под огонь критики из-за волнений на местных угольных шахтах. Вряд ли в этой ситуации власти Северо-Восточного Китая будут рады инициативе российских коллег, которая может лишить их хоть каких-то рабочих мест.

Если считать, что китайские предприятия, которые Минвосток планирует разместить в ДВФО, будут работать на экспорт в Азиатско-Тихоокеанский регион, то продукция по логике должна будет ориентироваться на все страны региона, кроме России и Китая (откуда заводы, собственно, и предполагается переносить). Беда в том, что Северо-Восток КНР – один из наименее экспортоориентированных китайских регионов. Лишь провинция Ляонин входит в десятку крупнейших экспортирующих китайских провинций, в то время как Хэйлунцзян не поднимается выше 21-го места, Внутренняя Монголия – выше 24-го, а Цзилинь – 25-го.

Вероятно, еще не так давно Пекин мог бы закрыть глаза, если бы кто-то из местных начальников отважился покорять российских соседей заводами на заемные деньги госинститутов вроде Банка развития Китая или Экспортно-импортного банка. Именно эти два института, согласно исследованиям Бротигэм, играли важную роль в процессе промышленного освоения Африки. О значительной роли, которую предстоит сыграть «политическим банкам», говорится и в прошлогоднем циркуляре ГКРР (пункт 32). Проблема в том, что сейчас оба банка находятся в центре антикоррупционной кампании, а также усилий Пекина сделать госбанки более эффективными и предотвратить разрастание плохих долгов. Именно поэтому в России этим банкам можно финансировать проекты друзей президента Владимира Путина вроде «Ямал СПГ», но вряд ли стоит ожидать от них массированных кредитов на проекты в ДВФО без оглядки на экономическую логику.

Таким образом, защитникам промышленной девственности Дальнего Востока бояться анонсированной Минвостоком инициативы не стоит. В плане реализации она, скорее всего, уйдет не дальше, чем подписанная в 2009 году Дмитрием Медведевым и Ху Цзиньтао программа сотрудничества ДВФО и Северо-Востока КНР, о которой сейчас Москва и Пекин предпочитают не вспоминать. Если на Дальнем Востоке через пару лет появится хотя бы несколько китайских предприятий, это уже можно будет считать большой удачей. Куда более опасны для развития региона сами антикитайские фобии, когда люди готовы паниковать при появлении любой химеры, родившейся в чиновничьих кабинетах. Тревожный звон отпугивает реальных инвесторов и заглушает призывы к радикальному улучшению инвестклимата через структурные реформы.

Китай. ДФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 12 мая 2016 > № 1752898 Александр Габуев


Китай. Россия > Нефть, газ, уголь > inosmi.ru, 17 марта 2016 > № 1693233 Александр Габуев

Ради дружбы Путина и Си Цзиньпина

Китаист Александр Габуев — о том, почему Китай кредитует «Газпром»

Андрей Шароградский, Александр Гостев, Радио Свобода, США

Заместитель председателя правления российского концерна «Газпром» Виталий Маркелов на этой неделе обсуждает в Китае ход реализации проекта «Сила Сибири» — магистрального газопровода из Якутии в Приморский край и страны Азиатско-Тихоокеанского региона. Это совместный проект «Газпрома» и китайской энергетической компании CNPC. За 10 дней до начала переговоров китайский Bank of China предоставил «Газпрому» кредит на 5 лет в размере двух миллиардов долларов. «В истории „Газпрома“ это крупнейшая сделка по объему финансирования, привлеченного напрямую у одной кредитной организации, и первое двустороннее кредитное соглашение с китайским банком», — отмечалось в сообщении «Газпрома».

Собеседник Радио Свобода — эксперт фонда Карнеги, китаист Александр Габуев.

— В последнее время самая обсуждаемая тема — низкие цены на нефть, снижение доходов нефтегазового российского монополиста «Газпрома». И тут вдруг Китай дает «Газпрому» крупнейший в истории кредит — 2 миллиарда долларов. Для вас это было неожиданным?

— Элемент неожиданности был, потому что китайские банки очень настороженно относились к российским компаниям в последнее время. Но есть несколько факторов, которые говорили в пользу этой сделки. С одной стороны, она большая, потому что это самый большой кредит, привлеченный «Газпромом» от одного банка. Но, с другой стороны, и не самый большой, при синдицированном финансировании пулами банков «Газпром» получал и гораздо больше. 2 миллиарда долларов — это много, но не для такой компании, как «Газпром». Нормальный кредит. Это первое. Второе, «Газпром» все-таки не является компанией, которая находится под санкциями, это не активы Тимченко, не активы Ротенберга, и в данном случае Bank of China никакого международного, западного законодательства, санкционного, не нарушает формально. В-третьих, для «Газпрома» сейчас главное направление — это строительство газопровода «Сила Сибири», соглашение подписано в присутствии Путина и Си Цзиньпина в мае 2014 года.

На китайской части газопровода уже началась укладка труб и сварка первых швов, то есть Китай тоже воспринимает серьезно этот проект. Россия его тоже воспринимает довольно серьезно. Потому что уже разыграны тендеры, более-менее обустроена часть маршрута, и я думаю, что, пусть с задержками по срокам, тем не менее, этот конкретный проект будет реализован. Для Китая его реализация, безусловно, политический приоритет. Поэтому я думаю, что он будет его поддерживать всеми доступными средствами. Есть еще один элемент — в разговорах со многими китайскими экспертами, чиновниками можно услышать, что Китай очень хочет как-то, хотя бы символически или формально поддержать Россию и президента Путина в канун парламентских выборов 2016 года. Возможно, этот кредит тоже является такой формой поддержки России, государственной компании, в которой Владимир Путин очевидно заинтересован.

— То есть это одновременно и политический, и экономический шаг?

— Прежде всего это, конечно, экономический шаг, но когда сотрудничают крупный китайский розничный госбанк и крупная, очень близкая к российскому правительству, российскому руководству компания — в этом есть, безусловно, и политический элемент.

— А «Газпром» этот кредит ставит в зависимое положение от Китая? Если предположить, что «Газпром» оказался в еще более сложном экономическом положении и не сможет выплачивать проценты по кредиту, вернуть эти деньги, какие шаги в таком случае можно от Пекина ожидать?

— Кредит в любом случае ставит заемщика в зависимое положение от кредитора. Потому что придется этот кредит вернуть. В этом плане для «Газпрома» задолженности перед китайским банком или перед международными инвесторами абсолютно одинаковы. Я уверен, что 2 миллиарда не такие большие деньги, тем более «Газпром» — государственная компания, и на нее в любом случае распространяются государственные гарантии. Поэтому я уверен, что в случае какого-либо форс-мажора государство придет на помощь компании. И это все-таки не те 5 миллиардов долларов, которые брали «Роснефть» и «Транснефть» у Банка развития Китая 2009 году.

— Насколько активно сейчас идут работы в рамках проекта «Сила Сибири»?

— В принципе, с российской стороны разыгрываются тендеры, часть тендеров отменяется по соображениям антимонопольного законодательства, но работы идут. Насколько я понимаю, пока говорить об отставании от графика преждевременно. Как это обычно бывает в России, наверное, мы узнаем об отставании от графика к 2017 году, но пока есть очевидная видимость того, что обе стороны, и российская и китайская, намерены проект выполнить в срок.

— Вы сказали, что Китай проявляет большой интерес, для него очень важен этот проект. Но ведь темпы роста китайской экономики снижаются, почему для Китая этот проект остается настолько серьезным?

— Этот проект прежде всего — проект дружбы Путина и Си Цзиньпина. А дружба высокого начальника для Китая сейчас, учитывая возросшую роль верховного лидера в политической системе, не менее важная история, чем для России личные пристрастия ее собственного верховного лидера. С другой стороны, экологическая ситуация во многих китайских городах, конечно, заставляет задуматься о снижении выброса углекислого газа и повышении доли экологически чистого топлива в балансе. В целом по стране сейчас эта проблема решается не за счет увеличения доли газа, а за счет строительства более современных угольных станций или модернизации существующих. Однако очевидно, что, если цена на газ будет низкой — а прибыльность этого проекта для «Газпрома» волнует китайское государство, — то проект «Сила Сибири» может оказаться для Китая достаточно выгодным и интересным именно с точки зрения энергетической и экологической безопасности, — полагает Александр Габуев.

Китай. Россия > Нефть, газ, уголь > inosmi.ru, 17 марта 2016 > № 1693233 Александр Габуев


Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 15 февраля 2016 > № 1650865 Александр Габуев

Девальвация юаня: что грозит российскому бизнесу

Александр Габуев

руководитель программы «Россия в АТР» Московского центра Карнеги

Китайскую валюту продолжает лихорадить. После турбулентности первых дней нового года (юань подешевел с 6,49 за доллар США 31 декабря до 6,59 к 9 января) в последние недели курс остается сравнительно стабильным — на уровне 6,57. Лишь однажды, 31 января, юань пробивал отметку 6,6 за доллар. По сравнению со скачками, начавшимися в августе после изменения механизма образования курса (с 10 августа юань с 6,2 упал до 6,4 за два дня), сейчас наступил период небольшого затишья.

Впрочем, эти цифры не должны никого успокаивать. Наблюдая за курсом юаня, одновременно следует внимательно следить за динамикой резервов Народного банка Китая (НБК).

А вот тут все довольно тревожно.

Согласно опубликованным 7 февраля данным, резервы сократились еще на $99,5 млрд до $3,23 трлн, обновив минимум мая 2012 года. И хотя динамика сокращения резервов немного замедлилась (в декабре фиксировалось рекордное падение на $107,9 млрд), тенденция однозначна — Пекин продает доллары, чтобы стабилизировать курс национальной валюты.

Валютная политика КНР была одним из ключевых вопросов на всех китайских сессиях Всемирного экономического форума в Давосе. Вице-председатель КНР Ли Юаньчао (№8 в официальной китайской иерархии) всячески уверял инвесторов, что Китай не преследует цели девальвировать юань. А заместитель главы Комиссии по рынку ценных бумаг Фан Синхай, входящий в малую руководящую группу по финансово-экономическим вопросами и, по слухам, приближенный к лидеру КНР Си Цзиньпину, признавался, что главная проблема Пекина — это его коммуникационная стратегия. По словам Фана, Китай собирается не девальвировать юань по отношению к доллару, а взять за ориентир корзину валют 13 ключевых торговых партнеров (там есть и рубль), но при этом НБК пока не смог внятно объяснить это рынку. «Мы научимся!» — обещал он. Правда, многие информированные китайские и гонконгские финансисты сомневаются, что у властей есть четкая стратегия — слишком много сейчас сил, которые заинтересованы в проведении диаметрально противоположных вариантов курсовой политики.

Один из ключевых вопросов: как действия НБК повлияют на отток капитала из Китая, который бьет все новые рекорды? И что будет делать Пекин, чтобы бороться с этой проблемой? Пока что инвесторы, опасаясь дешевеющего юаня и торможения экономики КНР, пытаются продавать номинированные в китайской валюте активы. Параллельно деньги из страны выводят китайские богачи, опасающиеся за сохранность средств ввиду торможения экономики и набирающей обороты антикоррупционной кампании. По оценкам Bloomberg Intelligence, отток капитала за прошлый год составил почти $1 трлн.

Варианты действий у НБК не самые приятные.

Либо надо продолжать палить резервы, демонстрируя готовность удержать курс. Либо окончательно отпустить валюту в свободное плавание — с риском вызвать резкое падение и неконтролируемую панику. Либо ужесточить контроль за счетом капитала, который Китай ослаблял ради включения юаня в корзину специальных прав заимствований (SDR) МВФ — мой коллега из азиатской программы Фонда Карнеги Хуан Юкон уверен, что к нынешним плачевным последствиям во многом привели именно поспешные действия Пекина в погоне за престижем.

Большая часть инсайдеров думают, что Пекин «пойдет по срединному пути» или «ограничится полумерами» — интерпретация зависит от того, сколько уважения осталось к непоколебимому когда-то авторитету финансовых властей КНР у конкретного комментатора. В любом случае многие участники рынка верят в ослабление юаня, и уже эти ожидания будут толкать китайскую валюту вниз.

Что означает для России пекинская валютная драма?

Пока что не так много. Доля торговли в национальных валютах, несмотря на все усилия, в условиях кризиса растет очень медленно. В мае прошлого года Владимир Путин говорил о 7% товарооборота, которые обслуживаются напрямую через пару рубль-юань. В недавнем интервью ТАСС посол России в Китае Андрей Денисов сказал, что сейчас эта доля составляет 8% (надо учитывать, что в 2015 году товарооборот обвалился почти на 28%). Если в прошлом году компании вроде «Газпромнефти» объявляли о том, что будут принимать юани в оплату за поставляемую в Китай нефть, породив волну радостных комментариев о неминуемом крахе нефтедоллара, то теперь подобные эксперименты явно будут на время заморожены.

Мир хорошо научился работать с волатильностью доллара, однако инструменты для хеджирования связанных с юанем рисков по-прежнему остаются дорогими.

ЦБ, объявивший о готовности включить юань в состав российских резервов, наверняка будет очень осторожен при выборе времени для вхождения в юаневые активы. Ну а валютный своп между Москвой и Пекином, так и не начавший работать из-за волатильности рубля, явно нескоро распечатают теперь уже из-за неуверенности в будущем юаня.

Впрочем, негативные для России новости могут этим не ограничиться. Если китайская валюта сильно ослабнет, туристы из Поднебесной смогут оставлять в России меньше денег, а юань рискует потерять статус третьей по популярности валюты в обменниках ВТБ24. Сократится поток туристов, метущих с полок дешевые товары, не только в ЦУМе, но и на Дальнем Востоке.

Есть и более негативные сценарии. Например, если НБК, вопреки заявлениям китайских чиновников, не научится объяснять миру свои действия, центробанки других стран могут интерпретировать действия Пекина как попытку получить одностороннее преимущество и начать конкурентную девальвацию — этого опасается мой работающий в Пекине коллега Майкл Пэттис. А значит на глобальных рынках, в том числе на сырьевых, может начаться сезон распродаж, последствия которого для нашей страны вполне понятны.

Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 15 февраля 2016 > № 1650865 Александр Габуев


Турция. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 4 декабря 2015 > № 1572017 Александр Габуев

В обход России

Валентин Барышников, Радио Свобода, США

Борьба с Турцией, начатая властями России после того, как на сирийско-турецкой границе был сбит российский военный самолет, пронизывает все новости последних дней. В этом контексте была воспринята новость о том, что Турция и Китай совместно с Казахстаном, Азербайджаном и Грузией учредили консорциум по транспортировке грузов из Китая в Европу в обход России. Соглашение подписано 28 ноября в Стамбуле представителями крупных транспортно-логистических операторов. «Вот и новый Шелковый путь, о которых так долго рассуждали в Кремле…» — такие комментарии можно встретить в социальных сетях.

Александр Габуев, руководитель программы Московского центра Карнеги «Россия в Азиатско-Тихоокеанском регионе», замечает, что пока делать глубокие выводы из новости невозможно, поскольку подписан только меморандум о сотрудничестве между логистическими компаниями, которые собираются доставлять грузы по этому маршруту.

— Речь идет о том, что контейнеры будут отправляться с запада Китая, из Синцзян-Уйгурского автономного района через Казахстан по железной дороге, приезжать в порт Актау, переправляться на пароме через Каспийское море, затем пересекать Азербайджан, Грузию и Турцию по железной дороге и дальше переезжать уже в Европу. Идея этого маршрута существует очень давно, его часто показывают на неофициальных картах китайского проекта «Экономический пояс шелкового пути» по созданию логистических систем, которые свяжут запад Китая и Европу.

В принципе, в обход России там идет много маршрутов. Вопрос в его экономической целесообразности. Какие-то контейнеры так уже ввозятся, другой вопрос, что это получается очень дорого. Подумайте, сколько вам придется пересечь таможенных границ, некоторые из которых считаются труднопроходимыми. Например, азербайджано-грузинская граница довольно сложная. Ну, и плюс перевалка через Каспийское море, через Черное море и так далее. Ответ на вопрос, насколько это реальная угроза для планов российского транзита — возить грузы через Россию из Западного Китая, пока непонятен. Но понятно, что это объявление последовало на фоне санкционной войны, которую Россия ведет с Турцией и, скорее всего, является элементом психологического давления на Россию.

Радио Свобода: Очевидно, что такие вещи не за пять минут готовятся. Но вы считаете, объявление об этом каким-то образом было приурочено к нынешней ситуации?

— Либо это приурочено к текущим событиям, либо так совпало, потому что, в принципе, сейчас логистические компании пытаются найти деньги у китайского правительства и согласие стран-транзитеров. У Казахстана есть довольно амбициозные планы по развитию транзитной сети, и в них есть как маршрут через Россию, который считается приоритетным и наиболее коммерчески оправданным, так и маршрут через Каспийское море, потому что это позволит и железную дорогу загрузить, и порт Актау. Понятно, что и остальные страны тоже заинтересованы в том, чтобы этот транзит привлечь. Насколько такие соглашения готовятся долго — это большой вопрос, потому что это меморандум. При желании мы с вами можем написать меморандум за 10-15 минут. Вопрос в воплощении. Пока ничего ужасного для России не произошло, тем не менее такой вот неприятный укол и напоминание о том, что, помимо российского транзита, есть еще и другие маршруты. Я уверен, что в этом могут быть заинтересованы не только Турция, но и Грузия, которая в очень непростых экономических отношениях с Россией, и Азербайджан, у которого вроде бы сейчас потепление с Россией, но идея загрузить свою транзитную систему всегда была, и Казахстан, который как раз бодается с Россией относительно того, как сопрягать Евразийский союз и «Экономический пояс шелкового пути», и насколько у Казахстана будут развязаны руки, чтобы реализовывать с китайцами все эти проекты, у которых сторонние интересы, и Россия вроде как ни при чем.

— Россия довольно планомерно ссорится с разными своими соседями, теперь дошла очередь до Турции. Насколько это является для этих соседей объединяющим мотивом, чтобы прокладывать вокруг России альтернативные маршруты чего бы то ни было, экономически сотрудничать в обход России, без России?

— Я думаю, что это связано вообще с некой конфронтационной линией, которую Россия ведет во внешней политике. Это началось задолго до нынешней торговой войны с Турцией, пожалуй, пиком всего стала война на Украине, Россия не воспринимается как полностью надежная юрисдикция, беспроблемная, через которую можно спокойно реализовывать различные проекты. Диверсификация рисков — это альфа и омега для любого инвестора, в том числе для больших государственных инвестиций. Понятно, что Китай в данном случае заинтересован прежде всего в стройке. Чем больше будет строек, тем больше Китай сможет экспортировать свои инфраструктурные мощности, которые в Китае уже не загружены. В Китае построена вся инфраструктура, и, даже если некоторые проекты не будут иметь коммерческой отдачи, Китаю важно не столько это, сколько экспорт своих услуг и рабочей силы. Для других стран иметь альтернативный источник дохода — это тоже хорошо. Сейчас это гораздо легче обосновать тем, что Россия невменяема, Россия опасна, и лучше иметь запасную дорогу в обход нее. Россия сама прекрасно подставляется под такой ярлык.

— Хорошо, это то, что касается соседей России, которые либо в ссоре с ней, либо предчувствуют некоторую ссору или находятся в не самых простых отношениях. Но давайте поговорим о Китае, который воспринимался Россией как стратегический партнер. С этой точки зрения Китай совершает некоторый демарш?

— Если в России кто-то рассчитывал на то, что партнерство с Китаем будет означать, что Китай теперь все проекты будет выполнять на российских условиях и исходя из российских «хотелок», это глубокое непонимание ни партнерства вообще, ни партнерства по-китайски, в частности. Китай не поддержал западные санкции против России, хотя их частично соблюдает, потому что его банки являются частью международной финансовой системы и просто не могут не обращать внимание на действия американских регуляторов. Его компании действительно интересуются Россией, но не вкладывают часто из коммерческих соображений, потому что цена на нефть не там, где она была еще два года назад, когда многие проекты обсуждались. Поэтому Китай будет преследовать свои прагматически интересы и стараться диверсифицировать партнерство. Его партнерство и дружба с Россией совершенно не отменяют его двусторонних партнерств с Казахстаном, странами Закавказья, с Турцией и так далее. Поскольку это вторая экономика мира, а по паритету покупательной способности уже первая, ее экономические интересы глобальные, и не видеть этого с российской точки зрения было бы довольно странно.

— С экономической точки зрения, что означает этот обходной путь? Это может реально нанести какой-то заметный урон российской экономике?

— Пока мы делим шкуру неубитого медведя, по сути. Транзит по наземным маршрутам из Азии в Европу — это меньше 1 процента всего объема транзита. Большая часть идет по морю, через Суэцкий канал. План Великого шелкового пути предполагает нарастить долю поставок по земле, хотя там нет ни сроков, ни четких целевых указателей. И есть несколько различных маршрутов. В этом плане Россия предлагает возить все через порты Дальнего Востока и дальше по Транссибу в Европу, и по маршруту Казахстан — Россия — Беларусь, где есть такое преимущество, как Таможенный союз. Но пока это все шкура неубитого медведя. От неубитого медведя отрезали кусок и пришили его к Турции, Грузии и Азербайджану. Выглядит это все не очень страшно. Если для России что-то и представляет угрозу, так это какие тарифы заряжает РЖД, как плохо работает российская таможня, не пропуская грузы, и как долго и дорого Россия строит инфраструктуру. Если эти страны окажутся быстрее, дешевле и эффективнее, то действительно есть возможность, что транзит утечет туда. Но это нормальная рыночная конкуренция.

— Каковы объемы этого транзита? Сейчас, вы говорите, это менее 1 процента…

— Если очень грубо считать, то 1 процент — это примерно миллиард долларов. По этому маршруту (через Турцию — прим. ред.) сейчас практически ничего не идет. Львиная доля нынешнего транзита идет либо по Транссибу, либо по запущенному в прошлом году маршруту из Китая через Казахстан и опять через европейскую часть России. На этом маршруте у России чуть меньше выручка, потому что транзит идет не через всю Сибирь, а только через европейскую часть России в Польшу, в Лодзь. Пока что говорить о том, что этому есть какая-то реальная альтернатива, довольно сложно.

— Но в перспективе, если нарастят транзит именно сухопутным путем и начнется конкурентное соревнование между Россией и другими странами, которые могут попытаться сейчас объединиться, то речь пойдет о значительно больших цифрах, видимо.

— Теоретически да. Но вопрос о том, насколько наземные маршруты будут конкурентоспособны по сравнению с морем, — это открытый вопрос. Это зависит от большого количества допущений, в том числе того, насколько успешно Китай перенесет промышленные мощности из центра и востока страны на запад. Там сейчас есть программа переноса, потому что рабочая сила на западе Китая дешевле. Есть программа переноса производств в Казахстан. И понятно, что если у вас, допустим, заводы уже находятся в Казахстане и в западном Китае, везти все это через весь Китай в порт и там грузить на корабль и плыть в Европу — это долго, дорого и неэффективно. В принципе, хорошая железная дорога гораздо эффективнее. Другой вопрос, что, если посмотреть на карту, то маршрут через Россию все равно короче, быстрее, а главное, что есть этот самый Таможенный союз: вагон зашел из Китая в Казахстан, и потом вышел из Белоруссии в Польшу, пересек всего две границы и оказался в Евросоюзе. Если представить себе всю мороку: везти груз через Казахстан, Азербайджан, Грузию, Турцию, еще и постоянно перегружая, то неизвестно, насколько это может быть коммерчески выгодно без субсидий, а Грузия не самая богатая страна, и насколько Турция может себе позволить что-то субсидировать, тоже не очень понятно. Казахстан с Азербайджаном, наверное, что-то могли при высоких ценах на нефть, а сейчас неясно, насколько они готовы пускаться в политические проекты, которые не подкреплены экономической логикой.

— То есть Россия сейчас может чувствовать себя спокойно и не реагировать на все это?

— Я думаю, что пока не очень понятно, какая реакция может быть. Не каспийскую же флотилию мобилизовывать ради этого. Тут проблема фундаментальная, скорее, в инструменте ведения торговых войн. Россия сама говорит, что санкции — это неэффективная политика, они только помогают сплотиться населению вокруг руководства страны и так далее, — когда это говорится относительно западных санкций против России. Но сейчас Россия делает абсолютно то же самое в отношении Турции, причем в каких-то гротескных формах, судя по запретам Турецкого культурного центра при Библиотеке иностранной литературы и так далее. Не говоря уже о том, что это разгоняет инфляцию, лишает дешевого отдыха миллионы российских граждан и прочее. Это палка о двух концах.

— А имеет ли смысл России реагировать на эти шаги Китая, которые могут быть расценены как дружба с теми, кого в России теперь считают врагами?

— Нет, у России единственная возможность адекватно реагировать — это предлагать все-таки Китаю какие-то толковые проекты по развитию маршрутов через территорию страны и максимально упрощать таможенные процедуры, делать все эффективно, быстро, четко и хорошо, чтобы хотелось работать именно через Россию, а не через другие страны. Это самый надежный и единственно возможный ответ.

— А Китай обращает внимание на вопросы политической нестабильности? Он считает Россия проблемным партнером?

— В долгосрочной перспективе при разговорах с китайскими экспертами видны опасения, что стратегическое будущее России неопределенно. И хотя иностранцы склонны абсолютизировать и даже гиперболизировать эту китайскую способность думать десятилетиями, выстраивать долгосрочную стратегию и так далее, но бизнес, особенно частный, международный думает долгими цифрами, и этот риск закладывается в стоимость проектов.

Турция. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 4 декабря 2015 > № 1572017 Александр Габуев


Китай > Госбюджет, налоги, цены > inosmi.ru, 30 октября 2015 > № 1536619 Александр Габуев

Удвоить количество детей и ВВП ("Радио Свобода", США)

Андрей Шароградский, Александр Гостев

Решение отменить действовавшую в КНР в течение более 30-ти лет политику «одна семья — один ребенок» принято на завершившемся в Пекине 5-м пленуме ЦК КПК, определившем основные направления социально-экономического развития страны на 2016-2020 годы. Нарушители этой политики, установленной с целью ограничения безудержной рождаемости, карались крупными денежными штрафами, увольнением с работы, исключением из рядов КПК. Но сейчас Китай столкнулся с другой серьезной проблемой — резким старением населения.

Трудоспособного населения в Китае становится все меньше — а пенсионеров все больше, а значит — и государственных расходов на содержание пожилых людей. Возник и серьезный гендерный дисбаланс — традиционно китайцы старшего поколения опираются на сыновей, поэтому с развитием медицинских технологий в Китае стало рождаться больше мальчиков, чем девочек. Нередко беременности искусственно прерывались, когда обследование показывало, что женщина вынашивает девочку. Известны даже случаи убийств новорожденных девочек.

Нынешний пленум ЦК Коммунистической партии Китая поставил целью до 2020 года удвоить ВВП страны по сравнению с 2010 годом. Вдвое должен также увеличиться среднедушевой доход. Компартия Китая призывает принять меры для построения «среднезажиточного общества», расширения внутреннего потребления и обеспечения «средневысокого» роста экономики.

Эксперт Центра Карнеги в Москве китаист Александр Габуев считает отмену политики «одна семья — один ребенок» главным решением пленума, однако сомневается, что поставленные КПК социально-экономические задачи будут выполнены. «Российский фактор» же в обсуждениях на пленуме вообще не играл сколько-нибудь заметную роль, полагает эксперт: — Мне кажется, это очень знаковое решение, отмена политики «одного ребенка». Шаги в этом направлении уже делались, потому что уже довольно давно можно было иметь двух детей тем китайским семьям, где оба родителя являются единственными детьми в семье. Недавно было разрешено иметь двух детей тем семьям, где даже один из родителей является единственным ребенком. И теперь ограничение снято окончательно. Тем не менее, установлен потолок «два ребенка». Это важно, потому что Китай начинает испытывать серьезные проблемы с рабочей силой, это видно и по статистике, и по опросам производителей, видно даже при разговоре с владельцами ресторанов в любом китайском городе: найти официантов — уже большая проблема. Это препятствие может быть устранено. Вопрос в том, какова будет рождаемость. В принципы новой пятилетки, судя по всему, удалось интегрировать все те реформы, которые были утверждены на позапрошлом пленуме в 2013 году. Тогда была принята очень серьезная, масштабная программа структурных реформ. Но последние два года реформы двигались очень медленно, и новый план пятилетки, который будет окончательно утвержден в марте следующего года, уже основан на реформаторских предпосылках и на более рыночных началах. Теперь ключевой вопрос — это имплементация. Потому что программа явно хорошая, лучшая из того, что Китай мог бы разработать, и вопрос в ее исполнении.

— О каких конкретно реформах идет речь? Вы упомянули либерализацию экономики, в чем она может заключаться?

— Главная философия реформ — то, что государство должно уходить от роли владельца активов и переходить к роли эффективного регулятора. Это предполагает демонополизацию большинства секторов, создание конкурентных условий там, где действуют монополии, и отказ от правительственных интервенций, будь то свободное курсообразование юаня, восстановление цен на электричество и так далее. То есть как можно больше рынка во всех секторах! Это то, что Китаю реально нужно, но, опять-таки, вопрос в том, как это будет имплементироваться, в каком из секторов. Потому что серьезные частные интересы по-прежнему переплетены с государственными, с интересами госмонополий.

— То, что происходит, вы как-то связываете с именем Си Цзиньпина? Насколько я понимаю, это будет первая полная пятилетка, когда он находится у власти.

— Безусловно! Пакет реформ, принятый в 2013 году, реформ 3-го пленума — это детище Си Цзиньпина и его главного экономического советника Лю Хэ, он как раз выходец из школы Госплана, и поэтому для него мышление об экономике в пятилетних циклах — это очень важная вещь. Пятилетка — это один из основных инструментов целеполагания экономической политики. Во-вторых, за последние два года борьба с коррупцией серьезно зачистила политическое поле, если говорить о группах влияния и их интересах. То есть у Си Цзиньпина чуть больше стало свободы действий, его больше боятся, ему проще продавливать свои решения. И обратная сторона этого — то, что антикоррупционная кампания породила заметную нерешительность среди бюрократии. Самая лучшая бюрократическая стратегия теперь — быть пассивным, ждать прямых указаний начальства и так далее. А проблем так много, что сейчас в цене квалифицированные чиновники, которые, зная принципы, могут действовать самостоятельно. Вот этого как раз в Китае сейчас нет, и, собственно, в этом и заключается главный вызов: будут ли хорошие реформы, прописанные в долгих и пространных документах, выполнены на практике. Мы в России об этом хорошо знаем.

— Международная пресса уделяла много внимания этому пленуму еще до его начала. В комментариях западных СМИ речь шла о том, какие цели, в смысле темпов роста экономики Китая, будут установлены. С этой точки зрения — что было решено на пленуме и как на это могут отреагировать международные рынки?

— В решении пленума написано, что поставленная цель — удвоить ВВП по сравнению с 2010 годом к 2020 году. Это плюс-минус те же самые 7 процентов роста, но можно спускаться ниже, и это нормально. Вопрос в том, достижимы ли эти показатели не в статистике на бумаге, а в реальной жизни, повторяю. К сожалению, китайская статистика не очень достоверна, присутствует много разнонаправленных индикаторов. Китайская экономика может напоминать развитие Евросоюза: провинции с совершенно разным уровнем развития, часть провинций растет, часть провинций находится в рецессии, часть секторов растет, часть находится в рецессии. И необходимо агрегировать очень много данных, чтобы понять точную картину. В принципе, большинство независимых аналитиков не очень верят тем цифрам, которые выдает китайская официальная статистика, будь то 7 процентов, которые показывали два первых квартала, или 6,9, которые показывали прошлые. Но консенсус, скорее, крутится вокруг 4 процентов, что тоже солидно для такого размера экономики, но маловато для того, чтобы выполнить цели. Пока каких-то значительных социальных последствий мы не видим, но все станет понятно ближе к концу года или даже в начале следующего года.

— И что все это может означать для российско-китайских экономических связей?

— Рост Китая и природа этого роста имеют, конечно, здесь очень важное значение, потому что основные наши надежды в условиях собственной рецессии, санкций и падения цен на нефть связаны с ростом спроса со стороны Китая. В условиях торможения этот спрос может материализоваться далеко не везде. Переход к большей роли потребления — это неплохо, потому что, если будет расти средний класс, на что делается основная ставка, для этой части экономики понадобится больше нефти, больше продовольствия. И есть несколько секторов, где конкретно Россия может неплохо сыграть. Это, скорее всего, плохая новость для металлургов. И я бы сказал, что то, чего России недостает (и о чем думают все передовые сырьевые экономики, поставщики чего-то в Китай, прежде всего Австралия), это то, как поставлять что-то в Китай на следующем этапе его развития. В Австралии сейчас приоритеты — не нефтегазовые проекты с Китаем, не уран, не сырье, а рынок образовательных услуг, рынок медицины и так далее. Этого у России нет вообще!

Мы теоретически можем что-то выиграть в краткосрочном или среднесрочном плане, если будем быстро действовать и пытаться компенсировать потерянные десятилетия, когда все росли на сырьевом буме в Китае, а мы одни считали, что быть сырьевым придатком Европы — это круто, а в Китае строить ничего особо не надо. А вот на следующем этапе мы будем совсем в плохом положении, потому что Китай явно, если он пройдет ловушку, будет становиться все более «зеленой» экономикой, требовательной и взыскательной с точки зрения технологий, с точки зрения того, что можно туда экспортировать. Тут мы без своих внутренних реформ окажемся в довольно тяжелой ситуации.

— А российский фактор на этом пленуме играл хоть какую-то роль для китайского руководства?

— Я уверен, что никакой роли не играл. Потому что сейчас, конечно же, главная вещь — это ситуация в экономике внутри. И уже маячит съезд 2017 года, когда Си Цзиньпину пора будет определяться с преемниками, выдвигать их в следующий состав Политбюро, чтобы готовить смену себе и премьеру Ли Кэцяну. И это деталь, о которой не упоминалось сейчас на этом пленуме, но явно это — одна из основных интриг и 2016-го, и первой половины 2017 года, и это будет очень важный фактор, — полагает эксперт Центра Карнеги в Москве китаист Александр Габуев.

Китай > Госбюджет, налоги, цены > inosmi.ru, 30 октября 2015 > № 1536619 Александр Габуев


США. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 9 октября 2015 > № 1514223 Александр Габуев

Тихий океан в трансе: зачем США создают новую торговую зону в Азии

Александр Габуев, руководитель программы «Россия в АТР» Московского центра Карнеги

России стоит задуматься о своем отношении к Транстихоокеанскому партнерству

«Разумеется, гораздо проще отобрать, чем создать новое. Легче украсть, чем заработать. Дешевле накормить армию, чем целый народ, а с ее помощью отвоевать земли, богатые чужой нефтью, газом, другими ресурсами. И устроить из политой кровью и разоренной страны новый сырьевой или промышленный придаток. Но это средневековое варварство, какой бы демократизаторской риторикой и информационной завесой оно ни сопровождалось», - писал в апреле в «Ведомостях» председатель Госдумы Сергей Нарышкин о проектах Транстихоокеанского партнерства (ТТП) и Трансатлантическом торгово-инвестиционном партнерстве (ТТИП), которые активно продвигала администрация США. «Стоит ли сомневаться в способности США быстро продавить партнеров на нужное решение? Скажем, под выборы президента США, которые пройдут в 2016 году», - негодовал он, обвиняя Вашингтон в колонизаторских устремлениях и давлении на партнеров.

В своих оценках вероятности подписания соглашения о ТТП Нарышкин был почти одинок среди российских государственных мужей. Большинство чиновников в России (кроме некоторых занимающихся Азией людей из команды первого вице-премьера Игоря Шувалова) были уверены, что ТТП создать не удастся. И тем не менее 5 октября министры экономики 12 стран (Австралии, Брунея, Вьетнама, Канады, Малайзии, Мексики, Новой Зеландии, Перу, Сингапура, США, Чили и Японии), на которые приходится 40% мировой торговли, после нескольких суток переговоров в Атланте наконец-то поставили свои подписи под соглашением, закладывающим основу для создания наиболее продвинутой торговой группировки в самом динамичном регионе мира.

Привычный термин «зона свободной торговли» для ТПП не очень подходит - это более комплексный формат, чем все, что существовало в мировой торговле до сих пор.

Пока что делать окончательные выводы рано. Некоторые куски итогового текста будут дорабатываться, а самому соглашению предстоит пройти ратификацию в 12 парламентах, в том числе в Конгрессе США в предвыборный год. Барак Обама летом получил от законодателей право заключать торговые соглашения в ускоренном порядке (Trade Promotion Authority). Это означает, что Конгресс сможет принять или отвергнуть весь текст целиком, но уже не сможет вносить в него правки. Полный текст соглашения будет опубликован только через 30 дней. Пока же о нем можно судить по реферату, опубликованному на сайте уполномоченного США по торговым переговорам. Но даже этот реферат впечатляет.

Помимо масштабной отмены тарифов и снижения нетарифных барьеров, обычной повестки для международных торговых соглашений, ТТП будет регулировать еще несколько областей. Например, девятая глава соглашения, касающаяся инвестиций, запрещает не только конфискацию проектов у иностранных инвесторов без компенсации, но и запрещает правительствам требовать от инвесторов локализации технологий при строительстве предприятий, а также требования создавать СП с местными компаниями (как это делает Китай). Глава, регулирующая торговлю финансовыми услугами, запрещает участникам ТТП требовать от финансовых организаций, чтобы они основывали местные юрлица для продажи своих услуг (правда, предусмотрена процедура лицензирования). Например, теперь участникам может быть сложнее отказываться от открытия своего рынка для американских банков (но то же самое правило будет применимо и к иностранным банкам из стран ТТП в США).

Главы, регулирующие IT-сектор, запрещают правительствам требовать от иностранных компаний обязательного хранения персональных данных на своей территории, а также требовать от разработчиков передачу программного кода.

Глава 15-я открывает доступ компаниям на рынок госзакупок в других странах ТТП, а глава 17-я подробно регулирует деятельность госкомпаний при работе на рынках других стран ТТП и ограничивает меры правительственной поддержки госкомпаниям. Высокие требования устанавливаются в отношении защиты интеллектуальной собственности, окружающей среды и прав трудящихся. Наконец, впервые в соглашении подобного рода появится масштабная глава по борьбе с коррупцией, которая, судя по всему, основана на опыте американского Закона о коррупции за рубежом (Foreign Corrupt Act).

ТТП – первое соглашение, которое во многом вырабатывал именно бизнес.

Поэтому подписание документа – не только важная дипломатическая победа для Барака Обамы, объявившего ТТП экономической частью своей политики по «ребалансировке» и переносу стратегического фокуса США в АТР, но и свидетельство растущей мощи корпоративной дипломатии. Например, такие площадки, как деловой консультативный совет (ДКС) АТЭС стали важным форматом для работы над обсуждением ТТП, а для не участвовавших в переговорах стран – сбора информации о ходе работы (так делали китайцы). Россия же после довольно успешного, особенно на фоне заниженных ожиданий, председательства в АТЭС 2012 года, полностью забросила этот формат. Так, владелец En+ Олег Дерипаска, президент ВТБ Андрей Костин и гендиректор РФПИ Кирилл Дмитриев, представляющие сейчас Россию в ДКС, в лучшем случае посещают только одно из четырех заседаний совета – во время саммитов с участием президента Путина.

Помимо выгод для бизнеса, ТТП имеет и политический смысл, причем не только для США, но и для стран вроде Японии или Вьетнама. Создав самую продвинутую и либеральную в регионе систему внешнеэкономического регулирования, участники ТТП рассчитывают на взрывной рост торговли внутри объединения, а также на переток в ТТП многих региональных цепочек создания стоимости. Получив выгоды в среднесрочной перспективе, участники ТТП докажут его эффективность, а значит, остальные экономики также захотят присоединиться к новым нормам, чтобы не оставаться в стороне. Таким образом будет проявляться нормативный характер новых режимов. Причем в отличие от 12 стран-основателей новые члены будут вынуждены принимать уже согласованные правила без возможности серьезно поменять их.

Главный адресат этой логики – Китай, у которого в нынешней ситуации есть три варианта действий.

Первый – продолжать играть на своих естественных конкурентных преимуществах (объем капитала, емкий рынок, растущий средний класс и совершенствование технологий), а также больше сближаться с соседями в Евразии на основе традиционной торговли и инвестпроектов. Второй вариант – ускорить создание параллельной структуры, Всеобъемлющего регионального экономического партнерства (ВРЭП), которое по составу возможных участников отчасти перекрывает членов ТТП. ВРЭП менее продвинуто по степени либерализации и ширине охвата, но оно позволит усилить существующие конкурентные преимущества КНР. Третий вариант – постепенно двигаться к адаптации норм ТТП и, возможно, формальному запросу на вступление в организацию в отдаленной перспективе.

России тоже придется приложить усилия, чтобы сформулировать свой ответ на вызов ТТП. Разумеется, если этим ответом станет консервация страны в качестве сырьевого придатка и поставщика оружия для стран АТЭС, то и напрягаться, чтобы придумать что-то новое, не придется.

США. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 9 октября 2015 > № 1514223 Александр Габуев


Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 июля 2015 > № 1451267 Александр Габуев

Китай выигрывает от украинского кризиса ("Die Tageszeitung", Германия)

Клаус-Хельге Донат (Klaus-Helge Donath)

Китай и Россия в экономическом плане не являются равнозначными странами, говорит российский китаист Александр Габуев. Но китайцы стараются заверить Москву в том, что она с ними на одной ступени, в то время как Запад поучает Россию.

Die Tageszeitung: Господин Габуев, Россия и Китай так тесно связаны между собой, как это показывает Кремль?

Александр Габуев: Отношения между Москвой и Пекином ассиметричны. После ЕС Китай является крупнейшим торговым партнером России, и в политической сфере отношения находятся на высоком уровне. Но решающую роль играет то, что экономический потенциал еще далеко не исчерпан. Для России Китай является одним из трех важнейших партнеров. В восприятии нашей политической элиты Китай занимает третье место после США. Москва для Китая, напротив, имеет не такое большое значение. США, ЕС, Япония, страны АСЕАН и Индия более приоритетны.

— Как война на Украине влияет на отношения с Китаем?

— Китай выигрывает от украинского кризиса. Его интересы практически не пострадали, в то время как Россия и Запад ослаблены в результате конфликта. И Китай понимает, что конфликт с Россией не отвлекает полностью внимание Вашингтона, но при этом способствует тому, что Обама отступает от поворота в сторону Азии. Это Китай использует в Южно-Китайском море. К тому же Москва сделала Китаю уступки, которые раньше были бы немыслимыми.

— Как должна выглядеть Россия с китайской точки зрения?

— Если сформулировать вопрос иначе — как она не должна выглядеть — Россия ни в коем случае не должна стать демократической страной с хорошими отношениями с США, ЕС и Японией. Поворот России в сторону западного лагеря Китай воспринял бы как стратегическое окружение. Поэтому Китай предпочитает авторитарную Россию, которая скорее неэффективна, остается зависимой от сырьевых ресурсов и занимает антизападную позицию. Вместе с тем Москва должна обладать достаточной силой, чтобы бросить вызов Западу и сковать его внимание. Китай хочет видеть стабильную Россию, поскольку экспорт боится нестабильности больше, чем чего-либо другого.

— По отношению к Западу Россия уделяет большое внимание отношениям на равных. Как Москва ведет себя с Китем?

— Китай и Россия в экономическом плане не равнозначны. Но китайцы стараются заверить Москву в том, что она с ними на одной ступени. Кремль встречает китайцев, которые высказывают уважение, а не с поучительным тоном, как это делает Запад.

— Что думает китайская элита о России?

— У Китая есть причины, чтобы относиться к России с некоторой снисходительностью. СССР была супердержавой, когда Китай был еще совсем бедной страной. Эта потеря значимости — вина российской элиты. Среди более молодых представителей китайской элиты преобладает чувство пренебрежения, но они это не показывают. Старшее поколение благодарно России за былую поддержку и готово оказать Москве помощь.

— Российская элита понимает, какие планы у Китая?

— Нет, у нее весьма расплывчатое представление о Китае. Это связано с многолетним недостатком интереса к Азии и отсутствием исследований. В 80-ые годы в СССР существовала хорошая школа по изучению Китая. Сейчас от этого практически ничего не осталось. Китай же активно развивает исследования о России и знает ее лучше, чем Россия — Китай.

— Россия делает ставку на Китай в конфронтации с Западом?

— Политическая элита понимает, что Китай, прежде всего, преследует собственные интересы, которые не должны совпасть с интересами Запада. К числу вопросов относится реформа международной финансовой системы, а также политика ценностей. Но Москва понимает, что Китай не вступит в спор с Западом. У Пекина крупнейшие торговые показатели с США, отношения очень многослойные.

— Год назад было подписано газовое соглашение между двумя странами. Переговоры шли десять лет, прежде чем в 2014 году было достигнуто соглашение.

— Это редкий случай, когда обе стороны получают выгоду. Конечно, многие детали неизвестны. Еще и цена на нефть упала. Амортизация трубопровода в этой связи будет длиться дольше. Но баланс сохраняется — Китай получает газ из новой трубы. Россия получает цену, которая лишь немногим меньше, чем например та, которую платит Германия. Пока что Россия боится стать китайским сырьевым придатком. Здесь есть психологические причины, по отношению к Европе подобных опасений нет.

— Коррупция в России тормозит сотрудничество с Китаем?

— Нет, Китай сотрудничает с коррумпированными государствами. Коррупция не мешает и немцам, которые хорошо зарабатывают в России.

— Сколько Китай готов инвестировать в Россию?

— Инвестиции выросли в 2014 году в 2,5 раза до восьми миллиардов долларов. Они приходят из государственных компаний. Частные инвесторы действуют осторожнее из-за западных санкций и колебания курса рубля. Инвестиции сконцентрированы на инфраструктуре и добыче сырья. Но в России уже растет зависимость от китайских технологий.

Саммиты БРИКС и ШОС

В четверг российский президент Владимир Путин примет в Уфе руководителей стран-членов БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай и Южная Африка). Далее в пятницу в том же городе состоится встреча глав государств Шанхайской организации сотрудничества (ШОС). Это объединение включает в себя помимо России и Китая страны Центральной Азии — Казахстан, Киргизию, Таджикистан и Узбекистан. Планируется включение в объединение враждебно настроенных по отношению друг к другу Индии и Пакистана. Важным аспектом саммита является более тесное сотрудничество между Россией и Китаем в Евразии.

Александр Габуев — ведущий российский китаист, руководитель программы «Россия в Азиатско-Тихоокеанском регионе» московского центра Карнеги. Член Совета по внешней и оборонной политике.

Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 июля 2015 > № 1451267 Александр Габуев


Китай. Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 22 июня 2015 > № 1410485 Александр Габуев

Рынок, где не ждали: поддерживают ли китайские банки санкции против России

Александр Габуев

Российские банкиры сделали слишком мало для того, чтобы стать своими на китайском финансовом рынке

Накануне Петербургского экономического форума, где главными иностранными участниками второй год подряд стали китайские товарищи, пошли тревожные слухи о введении Китаем негласных санкций против России. Поводом к паническим или злорадным (в зависимости от политических взглядов) комментариям во многом послужила колонка первого зампреда группы ВТБ Юрия Соловьева, опубликованная 16 июня в Finance Asia. В ней госбанкир жалуется на «противоречивую позицию Китая по отношению к российским банкам после введения санкций США и ЕС», которая стала «основной проблемой, сдерживающей развитие двустороннего сотрудничества». Признаки подобного отношения Соловьев видит в том, что «большинство китайских банков не проводят межбанковские операции с участием российских банков», а также «значительно сократили участие во внешнеторговых сделках». Другой причиной недовольства российской стороны является то, что «иностранные компании не могут получать долговой или акционерный капитал на местных юаневых рынках Китая», то есть не могут выпускать акции и облигации на бирже в Шанхае или Шэньчжене, в отличие от офшорного Гонконга.

Подобные настроения довольно типичны для многих представителей российской элиты.

Особенно для тех, кто под лозунгом «Восток нам поможет» бросился в Китай вскоре после украинского кризиса и введения западных санкций. Несколько месяцев эйфории и ожидания китайских миллиардов, которые вот-вот зальют братскую Россию назло Западу, сейчас сменяются унынием и разочарованием. Выясняется, что деньги в Китае получить не так-то просто, и даже дружба Владимира Путина с Си Цзиньпином не очень помогает на переговорах с китайскими банкирами. В чем же дело?

Существует по меньшей мере три причины того, почему российские ожидания в отношении финансовой помощи «братского Китая» оказались завышенными. Первая — не совсем верное понимание природы современных китайских госбанков и вообще модели управления экономикой в КНР. Грубо говоря, китайские госбанки — гораздо более рыночные институты, чем о них привыкли думать в России. При всем влиянии, которое партия оказывает на «большую четверку» крупнейших коммерческих госбанков (ICBC, Bank of China, Agriculture Bank of China, China Construction Bank), никто в высшем руководстве КНР не станет заставлять банк делать что-то, что ему невыгодно или несет существенные риски. Исключение — вопросы, где на кону поддержание стабильности системы и выживание режима. Отношения с Россией к этим вопросам явно не относятся.

Еще 10-15 лет назад «большая четверка» безудержно заливала кредитными деньгами убыточные госкомпании, думая не о дырах в своем балансе, а о сохранении рабочих мест и предотвращении волнений. Но эти времена уходят. После того как к началу 2000-х балансы были расчищены от «плохих долгов», «большая четверка» все больше становится похожа на нормальные банки, которые заняты зарабатыванием денег и внимательно считают риски. Эта тенденция только усилилась после того, как осенью 2013 года пленум ЦК компартии Китая принял программу экономических реформ, где одно из главных требований — повышение эффективности работы госкомпаний. Новые KPI в сочетании с идущей второй год антикоррупционной чисткой (ею руководит шестой человек в иерархии Ван Цишань, бывший куратор финансового сектора и близкий соратник Си Цзиньпина) достаточны, чтобы банкиры крайне внимательно относились к risk compliance. «Финансировать операции компаний из страны с падающей экономикой и скачущей валютой, курс которой зависит от графика цены на нефть и линии прохождения фронта?

Нет, спасибо, у нас вот в Африке отличные контрагенты», — примерно такой текст можно последние полгода услышать от китайских банкиров и их консультантов.

Еще больше усиливает беспокойство китайских финансистов возможная реакция «вежливых людей», которые периодически прилетают в Пекин, Шанхай и Гонконг из-за океана. И это вторая причина, почему китайские банки так насторожены в отношении РФ. В отличие от российских «зеленых человечков», «вежливые люди» из Казначейства и Госдепа США вооружены только бумажками с разъяснением политики санкций и тихими вкрадчивыми голосами, но за ними стоит вся финансовая мощь Америки. И китайские госбанки не могут этого не учитывать. Для китайских госбанков американский внутренний рынок — перспективное и растущее направление, куда их пустили совсем недавно. Покупку активов в американской банковской рознице ФРС США разрешила китайским банкам лишь в мае 2012 года. Сумма первой сделки по покупке ICBC 80% американских активов Bank of East Asia (13 отделений в Нью-Йорке и Калифорнии) составляла всего $140 млн (кстати, в России китайские банки в розницу толком пока не пустили, разрешив открывать головные офисы в Москве и представительства на Дальнем Востоке). С тех пор присутствие «большой четверки» и менее крупных китайских банков в США неуклонно растет, хотя пока они в основном обслуживают бизнес китайских эмигрантов и операции с юанем. Тем не менее это достаточно важный рынок, чтобы не злить регулятора, который долго не пускал китайский капитал в американскую розницу «по соображениям национальной безопасности».

То же самое касается и ЕС, где китайские банки пытаются скупать подешевевшие в кризис активы. К тому же Пекин активно устанавливает связи с глобальными финансовыми центрами для расширения юаневого рынка в мире. Кредитование российских компаний не тот повод, чтобы ставить под угрозу реализацию этих стратегических планов. Вот почему в последнее время кредитные линии российским банкам все чаще предоставляет не «большая четверка», а «политические» банки КНР (Банк развития Китая и Экспортно-импортный банк), своеобразные аналоги российского ВЭБа. Но их ресурсы ограниченны, и вопрос контроля за рисками стоит остро, особенно после недавних арестов топ-менеджеров, виновных в неэффективном кредитовании развивающихся рынков в 1990-е и 2000-е.

Наконец, важно учесть и историю взаимодействия российского банковского сообщества с китайским рынком капитала.

Всерьез думать о нем российские банкиры начали только после глобального финансового кризиса 2008-2009 годов, но затем быстро вернулись на западные площадки. Тот же ВТБ в 2011 году с помпой открывал роскошный офис в Гонконге и планировал зарабатывать там 15% прибыли инвестбанковского направления. Но с тех пор, по отзывам местных банкиров, запомнился лишь несколькими сделками, которые делались вместе с глобальными игроками. Отдельные примеры вроде открытия инвестдочки Внешэкономбанка VEB Asia или создания совместного фонда РФПИ и CIC общую картину не меняли. Азия продолжала быть для российской финансовой элиты далекой и неинтересной, в отличие от ставшего родным Лондона — ровно до того момента, пока на шее не начала затягиваться удавка санкций. Но из-за этого бэкграунда теперь сами китайские финансовые институты относятся к настойчивым попыткам российских банков найти партнеров прохладно.

Выстраивание отношений в Китае — долгая и кропотливая работа, а санкции и экономический кризис для нее явно не лучший фон. К тому же внутренний рынок юаневого капитала в Шанхае, к которому мечтают получить доступ российские банки и компании, находится в процессе многолетней реформы. Китайские власти движутся к его открытию для иностранцев очень осторожно, а первые плоды, по отзывам инсайдеров, наверняка вкусят глобальные компании, которые терпеливо обхаживают китайских регуляторов уже много лет и нарастили огромную экспертизу (в списке приоритетов, которые Пекин составлял еще в 2011 году, фигурировали, например, Coca-Cola, Unilever и HSBC). Вряд ли эти стратегические планы сильно изменятся из-за того, что кому-то из недавно объявившихся друзей вдруг позарез нужны деньги.

Китай. Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 22 июня 2015 > № 1410485 Александр Габуев


Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363821 Александр Габуев

Приручить дракона

Александр Габуев

Как использовать финансовые амбиции Китая в ШОС

Александр Габуев - руководитель программы «Россия в Азиатско-Тихоокеанском регионе» Московского центра Карнеги.

Резюме На саммите ШОС в Уфе следует согласиться на создание Банка развития с доминированием КНР в уставном капитале и органах управления, но согласовать принципы инвестирования на наиболее выгодных для себя и партнеров условиях.

Россия уже несколько лет блокирует создание Банка развития Шанхайской организации сотрудничества. В Москве полагают, что тем самым мягко сдерживают финансовую экспансию Китая в Центральной Азии. Однако китайское финансовое присутствие в регионе растет в силу естественных причин, а из-за политики Кремля этот процесс протекает в самой неприятной для России форме. Страны региона напрямую занимают деньги у Пекина на его условиях, в результате кредитная экспансия КНР становится не только неподконтрольной, но и полностью непрозрачной. Растет и недовольство партнеров, которые из-за действий Москвы лишаются возможности брать взаймы на более выгодных условиях при меньших рисках.

Россия может использовать председательство в ШОС в 2015 г., чтобы изменить эту ситуацию. На саммите в Уфе следует согласиться на создание Банка развития ШОС с доминированием КНР в уставном капитале и даже органах управления, но оговорить принципы инвестирования на наиболее выгодных для себя и партнеров условиях. Тем самым Банк можно превратить в успешную модель «обуздания» финансовых амбиций восходящей сверхдержавы, используя китайскую же концепцию «гармоничного мира» и заверения Пекина не копировать в международных финансовых институтах поведение США.

Шанхайская организация соперничества

С момента создания ШОС в июне 2001 г. российские и китайские чиновники неустанно твердят, что никакой конкуренции за влияние в организации между Пекином и Москвой нет и быть не может. В публичных выступлениях лидеры двух крупнейших стран – членов ШОС вообще не затрагивают тему возможного соперничества в организации или в Центральной Азии. А в официальных документах (например, в обновленной в феврале 2013 г. «Концепции внешней политики РФ») ШОС всегда приводится как пример региональной организации, учитывающей интересы всех участников. Дипломаты среднего ранга на публике всегда опровергают даже саму мысль, что Китай и Россия могут быть конкурентами в этом регионе. Характерный пример – выступление и.о. директора департамента Европы и Центральной Азии МИД КНР Гуй Цунюя перед российскими журналистами 21 ноября 2014 года. «Россия и Китай не являются конкурентами в Центральной Азии и ШОС. У нас широкие общие интересы в Центральной Азии, нашей целью является укрепление стабильности в этом регионе и помощь региональным государствам в развитии их национальных экономик, – заявил китайский дипломат. – Мнения о конкуренции в ШОС – результат работы западных СМИ, злонамеренно желающих вбить клин в отношения между странами».

Впрочем, в неформальных беседах и российские, и китайские чиновники признают, что в Центральной Азии интересы двух крупнейших соседей далеко не всегда совпадают. Это неизбежно отражается на работе ШОС. Разногласия между Москвой и Пекином отмечают и представители других участников организации: эти противоречия нередко называют главным тормозом для ее развития. Учитывая, что решения принимаются консенсусом, негласные споры Москвы и Пекина могут парализовать работу на целом ряде направлений.

Лучше всего удается сотрудничество в сфере безопасности. После того как пограничные вопросы между КНР и республиками бывшего Советского Союза были успешно решены, именно эта сфера открывала наиболее широкое пространство для совместных усилий. Интересы всех стран здесь либо совпадают, либо очень близки. Москва заинтересована в сохранении военного присутствия в Центральной Азии как инструмента воздействия на дела региона и сдерживания влияния Соединенных Штатов на южных рубежах России, а также из-за угрозы проникновения исламского радикализма из Центральной Азии. Для Китая основные вызовы безопасности связаны с неспокойным Синьцзян-Уйгурским автономным районом (СУАР), поэтому Пекин заинтересован в стабильности внешней периферии и борьбе с исламистами в Центральной Азии. Кроме того, регион становится важным источником природных ресурсов для экономики КНР, здесь проходят важные пути коммуникации (нефтепроводы из Казахстана, газовая труба из Туркмении, железные и автомобильные дороги), и Китаю важна безопасность этих объектов. Авторитарные правители Центральной Азии видят в исламистских организациях угрозу внутренней стабильности и собственной власти. Для противодействия им нужна поддержка мощных внешних союзников, не имеющих «демократической повестки».

В этой конструкции ведущую роль удается играть России с ее региональными военными базами. И это не вызывает возражений других игроков. Ведь у стран Центральной Азии просто нет ресурсов, чтобы эффективно поддерживать безопасность самостоятельно (кроме Казахстана, и то лишь на своей территории). Китай с радостью готов переложить финансовое бремя защиты своих интересов на российский бюджет. Кроме того, Пекин пока без энтузиазма относится к перспективе создания баз за рубежом, особенно в Центральной Азии, не желая усугублять и без того сильные антикитайские настроения. ШОС же с ее Региональной антитеррористической структурой и концепцией борьбы против «трех зол» (терроризм, экстремизм, сепаратизм) служит площадкой согласования интересов между Китаем и Организацией договора о коллективной безопасности, где доминирует Москва. Не случайно военные учения под эгидой ШОС – всегда маневры российских и китайских частей при символическом участии военных из других стран.

Зато в тех областях, где интересы Москвы и Пекина не совпадают, сотрудничество идет гораздо медленнее или не идет вообще. Так, попытки оживить «экономическое измерение» ШОС за последние годы успехом не увенчались. Россия, опасающаяся масштабной экономической экспансии Китая, всегда стремилась отложить в долгий ящик идеи создания зоны свободной торговли (ЗСТ) ШОС, выдвигаемые Пекином с начала 2000-х годов. Например, указывая на то, что обсуждение преждевременно, пока все члены ШОС не вступят во Всемирную торговую организацию (Казахстан, Таджикистан и Узбекистан в нее не входят). В качестве противовеса китайскому проекту ЗСТ Москва укрепляла сначала ЕврАзЭС, потом Таможенный союз, а теперь – Евразийский экономический союз. Но, пожалуй, ничто так не иллюстрирует противоречия, как дискуссия вокруг Банка развития ШОС.

Банк преткновения

Предложение создать Банк развития выдвинул в ноябре 2010 г. на встрече глав правительств ШОС в Душанбе тогдашний премьер Госсовета КНР Вэнь Цзябао. Идея обсуждалась и прежде. В середине 2000-х гг. стороны пытались наполнить организацию экономическим содержанием, чтобы уйти от позиционирования ее как исключительно политической структуры. Не продвинувшись по вопросу ЗСТ, перешли к поиску совместных проектов. К 2009 г. отобраны около 100 проектов, поступившие через Деловой совет ШОС и Торгово-промышленные палаты стран-членов. Однако затем встал вопрос о финансировании. Именно тогда в Пекине и возникла концепция Банка развития ШОС.

Вдохновителем проекта с китайской стороны стал тогдашний глава Банка развития Китая (БРК) Чэнь Юань, который руководил БРК беспрецедентные для китайских госкомпаний 15 лет (1998–2013). Крепкие позиции Чэнь Юаня во главе главного политического банка КНР с активами около 8,2 трлн юаней (свыше 1,3 трлн долларов) во многом объяснялись тем, что его отец Чэнь Юнь (1905–1995) был одним из ключевых лидеров КНР в 1980-е гг., по сути вторым в партии и государстве человеком после Дэн Сяопина. По словам китайских финансистов и дипломатов, Чэнь Юань во многом готовил проект Банка развития ШОС под себя, рассчитывая возглавить международную структуру после ухода с поста главы БРК. Учитывая формальный и еще больший неформальный вес Чэня в китайской иерархии, лидеры КНР начали активно продвигать его инициативу.

В посткризисном 2009 г. председатель КНР Ху Цзиньтао на саммите ШОС в Екатеринбурге пообещал выделить странам организации льготные кредиты на 10 млрд долларов. Оператором должен был как раз стать Банк развития ШОС. Помимо возможности кредитовать конкретные проекты, китайцы предлагали создать под управлением банка и антикризисный фонд для покрытия дефицита бюджета или платежного баланса любого государства ШОС, если такая помощь понадобится. По сути, речь шла о миниатюрной копии Всемирного банка и Международного валютного фонда (МВФ). Формировать уставной капитал Банка развития китайские переговорщики предлагали за счет пропорциональных взносов участников. Размер взноса должен отражать размер экономики (по номинальному ВВП или с учетом паритета покупательной способности). В соответствии с взносом будут определяться и доли сторон в капитале банка, и число голосов при принятии решений (похожим образом выстроена система управления в МВФ). Принятие подобных правил обеспечивало бы Китаю полное доминирование в новом институте. По данным Всемирного банка за 2013 г., номинальный ВВП КНР составил около 9,24 трлн долларов, в то время как совокупный номинальный ВВП России, Казахстана, Узбекистана, Таджикистана и Киргизии едва достигает 2,4 трлн долларов (из них у России – около 2 трлн). Пекин при таком раскладе получил бы около 80% голосов. Расчет по паритету покупательной способности незначительно меняет картину, а учитывая, что экономика КНР продолжает расти, пусть и медленнее, чем раньше (7,4% по итогам 2014 г. против 10,5% в среднем в 2000-е), тенденция явно не в пользу постсоветских стран.

Россию предложения КНР в таком виде не устраивали с самого начала – их реализация полностью отдавала бы контроль над новым банком в руки Китая (тем более что штаб-квартиру предлагалось разместить в Пекине или Шанхае). В качестве альтернативы Москва предлагает использовать как площадку для создания новой финансовой структуры уже существующий Евразийский банк развития (ЕАБР), созданный в 2006 г. с уставным капиталом в 7 млрд долларов (из них оплачены 1,5 млрд долларов). В ЕАБР доминируют Москва и Астана – на долю России сейчас приходится 65,97%, Казахстана – 32,99%. Штаб-квартира в Алма-Ате, а председатель правления – россиянин. Москва предлагает Пекину войти в капитал банка, о размере доли стороны договорятся (но при сохранении Россией хотя бы блокирующего пакета). Именно таково официальное предложение на сегодняшний день. «Наши финансисты считают наиболее эффективной схему учреждения Банка развития ШОС на базе успешно действующего в регионе Евразийского банка развития», – заявил Сергей Лавров по итогам заседания глав МИД стран ШОС в Душанбе 31 июля 2014 года. Однако Китай такой вариант отвергает. Формальный повод – членами ЕАБР являются Армения и Белоруссия, не входящие в ШОС (Белоруссия имеет лишь статус партнера по диалогу).

Вопрос о создании Банка развития ШОС не решается уже пять лет, а пункт о необходимости запустить такой институт кочует из одного документа в другой без каких-либо последствий. У российской бюрократии есть два объяснения подобной линии. МИД, администрация президента и правительство полагают, что эффективно сдерживают кредитную экспансию Китая в Центральной Азии, которая может подорвать позиции России. Не менее важный игрок – Минфин, не желающий резервировать средства под проект, который ведомство Антона Силуанова считает политическим. В любом случае, статус-кво Москву удовлетворяет.

Долгое время устраивал он и партнеров в Центральной Азии. В июне 2011 г. глава Банка развития Казахстана Нурлан Кусаинов говорил газете «Коммерсантъ», что Астана не будет занимать какой-либо позиции, а предпочтет дождаться договоренностей между двумя крупнейшими экономиками ШОС. Подобной точки зрения придерживались и представители других стран. Однако начиная с 2012 г. недовольство позицией России нарастает, периодически прорываясь в публичное пространство – чаще всех вопрос поднимает президент Киргизии Алмазбек Атамбаев. В неформальных же разговорах раздражение «неконструктивной позицией» Москвы выражают многие чиновники и банкиры других стран Центральной Азии, в особенности – Казахстана.

Причина понятна. Торпедирование Москвой идеи Банка развития ШОС не только не тормозит кредитную экспансию Пекина в Центральной Азии, но и переводит ее в самую неприятную форму. В условиях отсутствия многостороннего института с четкими правилами, каким мог бы быть Банк развития ШОС, страны региона вынуждены напрямую обращаться к КНР и вести переговоры с Пекином один на один. Китай не связан никакими рамками и может жестко продавливать свои условия. Особенно активизировался этот процесс после глобального кризиса 2008–2009 годов. При этом начинающийся экономический кризис в России и влияющее на всех падение цен на нефть и сырьевые товары делает вопрос об условиях доступа к китайским кредитам все более важным для региона.

Юань на марше

После распада СССР на протяжении многих лет Москва была главным экономическим игроком в Центральной Азии. Сказывались инфраструктурная привязка региона к России, сложившиеся в советские годы производственные цепочки, схожие бизнес-практики и накопленная экспертиза, а также низкие мировые цены на сырьевые товары, что делало регион не самым привлекательным для иностранных инвесторов. К 2001 г., когда была создана ШОС, Россия для всех стран региона оставалась крупнейшим кредитором и торговым партнером.

Однако в 2000-е гг. ситуация начала меняться. Мировые цены на сырье, в том числе на углеводороды, пошли в рост, обеспечив устойчивый интерес к региону со стороны крупных потребителей, прежде всего Китая. Если раньше единственным выходом на глобальный рынок для центральноазиатских энергоносителей были трубопроводы через Россию, то с начала 2000-х гг. Пекин приступил к прокладке своих труб. В 2006 г. запущен нефтепровод из Казахстана, в 2009 г. сдана первая нитка газопровода Туркмения – Китай. Россия наблюдала за этим спокойно. Стремясь сохранить свою долю на энергетическом рынке ЕС, Москва была заинтересована в том, чтобы потенциальные конкуренты не имели стимулов тянуть трубы в Европу в обход России. Появление у стран Центральной Азии альтернативного китайского рынка тогда казалось выгодным. В результате товарооборот региона с Китаем начал расти.

Настоящий перелом произошел в 2009 г. в разгар мирового финансового кризиса, вызвавшего временное падение цен на нефть. Россия, пережившая спад ВВП в 7,9% и острый кризис ликвидности, была не в состоянии кредитовать партнеров в Центральной Азии. На выручку пришел Китай, с тех пор постоянно увеличивающий свою долю в торговом балансе центральноазиатских государств, а также наращивающий кредитование экономик региона. Самый характерный пример – Казахстан, крупнейшая экономика Центральной Азии и третья в ШОС после Китая и России. Доля Китая в товарообороте Казахстана растет. По данным Минэкономики Казахстана, последние пять лет КНР стабильно остается вторым торговым партнером страны после России (если не считать Евросоюз единой экономикой). Так, в 2013 г. доля России составила 17,9%, а Китая (с учетом Гонконга и Тайваня) – 17,2% (данные китайской статистики дают большие объемы торговли, согласно которым в 2012 г. КНР была для Казахстана партнером номер один).

При этом в кредитной сфере Пекин уже заметно опережает Москву. «В Казахстане была не столь критичная ситуация, как в некоторых странах постсоветского пространства, но нам было тяжело. И резервный фонд был использован. Мы пришли к российским и китайским институтам развития. До этого у нас с китайцами почти не было общения в кредитной сфере. До 2009 г. с китайскими банками был один маленький проект на 100 млн долларов. А сейчас это 13–15 млрд долларов», – так описывал в августе 2011 г. ситуацию министр экономики Казахстана Кайрат Келимбетов (сейчас – глава Нацбанка) в интервью «Коммерсанту». По данным Нацбанка Казахстана на 30 сентября 2014 г., казахстанский государственный и корпоративный долг перед КНР составлял 15,75 млрд долларов, а перед Россией – 4,98 млрд (общий объем внешнего долга – 155,16 млрд долларов). В основном сумма сложилась благодаря нескольким крупным нефтегазовым проектам с участием китайской госкомпании CNPC. Хотя официальная статистика может недостаточно точно отражать реальность (по расчетам Евразийского банка развития, настоящий объем российских кредитов достигает 7 млрд долларов), увеличение китайского присутствия в казахстанской экономике, в том числе в кредитной сфере, прослеживается четко, тем более учитывая перспективы развития экономик России (прогнозируется спад на 4–5% ВВП) и КНР (рост свыше 7%). Более того, уже есть примеры, когда китайские кредиты в Казахстане вытесняют российские. Так, кредиты на строительство третьего блока Экибастузской ГРЭС-2 должен был выдавать российский ВЭБ, однако в 2013 г. он договорился о привлечении в этот проект средств Банка развития Китая – собственных ресурсов у ВЭБа уже не было (во многом в результате кредитования строек в Сочи).

Национальные банки Киргизии, Таджикистана и Узбекистана не приводят статистику по объемам долга перед конкретными иностранными партнерами. Однако взаимодействие с Китаем в кредитной сфере в целом может развиваться по казахстанскому сценарию, учитывая растущий объем торговли с КНР, заявленные инвестпроекты с китайским участием и ухудшающееся состояние экономики нынешнего крупнейшего партнера – Российской Федерации.

Китайские кредиты становятся все более важным фактором и для российской экономики. Банк России не публикует статистику по задолженности китайским финансовым организациям и компаниям, однако, судя по публичным объявлениям о сделках, объем долгов российских компаний исчисляется десятками миллиардов долларов. Причем, как и в случае со странами Центральной Азии, катализатором был финансовый кризис 2008–2009 годов. Знаковой стала нефтяная сделка 2009 г., по условиям которой Банк развития Китая предоставил «Роснефти» и «Транснефти» кредит в 25 млрд долларов под залог поставок 15 млн тонн нефти в год в течение 20 лет. С тех пор кредитная зависимость от Китая росла, причем еще до начала кризиса на Украине и введения санкций, фактически закрывших для российских компаний привычные рынки капитала в ЕС и США. Так, в 2013 г. та же «Роснефть» договорилась с CNPC о предоплате в 60 млрд долларов за будущие поставки нефти. Кредитные линии с госбанками КНР увеличивали и крупнейшие российские банки, в особенности ВЭБ и ВТБ. Теперь же санкции сделали Китай едва ли не единственным источником внешних средств, причем, учитывая крайнюю настороженность китайских и гонконгских частных инвесторов в отношении России, речь идет прежде всего о госбанках КНР.

Опыт общения с китайскими кредитными организациями нельзя назвать простым. Российские чиновники и менеджеры госкомпаний в частных разговорах отмечают крайнюю жесткость китайских переговорщиков. А в условиях санкций, увеличивших потенциальные риски для кредиторов и уменьшивших пространство для маневра российских заемщиков, Пекин может диктовать практически любые условия. Получается, что в нынешних обстоятельствах Москва должна быть больше других заинтересована в формировании прозрачного механизма доступа к китайским кредитам при понятных правилах игры. Именно таким механизмом мог бы стать Банк развития ШОС.

Такой банк нужен самому

Негативных эффектов от дальнейшего блокирования Россией создания Банка развития ШОС заметно больше, чем мнимых выгод. Кредитная экспансия Пекина в Центральной Азии нарастает. В условиях отсутствия общего для стран ШОС Банка развития многие проекты в Центральной Азии финансируются Китаем напрямую – Москва не может не только проконтролировать этот процесс, но даже узнать о деталях соглашений.

При этом стоит трезво понимать, что КНР не согласится войти в Евразийский банк развития в статусе младшего или даже равного России партнера. Так что при создании Банка развития ШОС придется согласиться на ключевые условия – китайское доминирование в капитале, размещение органов управления в Пекине или Шанхае, а соответственно большое число граждан КНР среди сотрудников банка. Дипломатические усилия следует направить не на изменение этих базовых для Китая параметров (все равно не удастся), а на написание нормативных документов, максимально соответствующих интересам России и ее партнеров в Центральной Азии. Этого можно добиться, если настаивать на включение в Положение о банке и Руководство по инвестированию лучших практик Всемирного банка, Азиатского банка развития, ЕБРР и других подобных институтов, которые позволяют максимально учитывать интересы страны – реципиента кредита. В документах прописать порядок формирования льготных ставок, обязательное наличие местных подрядчиков при реализации проектов (и установление минимального объема работ, выполняемых местными компаниями), жесткое соблюдение экологического законодательства, уровень передачи технологий и многие другие детали, которые позволят России и странам Центральной Азии извлечь из китайских кредитов максимальную выгоду.

Вероятность того, что Пекин согласится на совместную выработку правил игры, учитывающих интересы партнеров, достаточно высока. Сейчас Китай создает многочисленные платформы доступа к своим кредитным ресурсам для зарубежных стран: это и Банк развития БРИКС, и Азиатский банк развития инфраструктуры, и Фонд финансирования проектов в рамках создания Экономического пояса Шелкового пути. Пекин пока не позиционирует эти платформы как альтернативу Бреттон-Вудским институтам, однако китайские чиновники и эксперты часто говорят о том, что в этих создаваемых с нуля структурах Китай не будет диктовать свои условия, как делают это США в МВФ и Всемирном банке. Таким образом власти КНР пытаются продемонстрировать преимущества «пекинского консенсуса» по сравнению с «вашингтонским консенсусом», доказав партнерам действенность выдвинутой еще предыдущим председателем КНР Ху Цзиньтао формулы «гармоничного развития».

Россия может и должна использовать подобный настрой Китая при создании Банка развития ШОС. Позиция Пекина как «старшего брата» в рамках такого многостороннего клуба будет даже выгодна остальным участникам. Жесткое и агрессивное продавливание китайцами своих условий, заметное всем в рамках многосторонней структуры, будет означать «потерю лица» и поставит под вопрос привлекательность других создаваемых КНР многосторонних институтов. Можно ожидать, что Китай заинтересован играть по созданным общими усилиями правилам, выступая в роли «мудрого старшего». Россия же займет в Банке развития ШОС комфортную позицию выразителя коллективных интересов всех младших партнеров, к которым старший по конфуцианским понятиям обязан прислушиваться.

Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363821 Александр Габуев


Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230705 Александр Габуев

Беспокойное партнерство

Риски сотрудничества с КНР глазами российского бизнеса

Александр Габуев - китаист, член Совета по внешней и оборонной политике

Резюме В условиях западных санкций российские компании ищут новые возможности в Восточной Азии, прежде всего в Китае. Однако крупный бизнес и топ-менеджеры госкомпаний видят в возросшей зависимости от КНР и немало потенциальных рисков

В условиях западных санкций крупнейшие российские компании ищут новые возможности в Восточной Азии. Основные надежды связаны с Китаем – второй экономикой мира и самым близким политическим партнером Москвы. Несмотря на это, частный бизнес и топ-менеджеры госкомпаний видят в возросшей зависимости от КНР немало потенциальных проблем и рисков. Их минимизация потребует совместных усилий предпринимательского сообщества и государства.

Санкции на дружбу

«Есть очевидный тренд к сближению позиций с азиатскими партнерами, обусловленный и экономическими, и политическими причинами. Китай заинтересован в российском рынке. Китайские компании готовы инвестировать в комплексное освоение российских месторождений, в энергетику, инфраструктуру, автопром и авиастроение. Есть обратный интерес у российского бизнеса, и не только сырьевых компаний… Я думаю, западные санкции могут серьезно ускорить наше сотрудничество», – сообщил миллиардер Геннадий Тимченко газете «Коммерсантъ» в интервью, опубликованном 15 сентября 2014 года. Заявления бизнесмена, обладающего, если верить Forbes, шестым состоянием в России (его активы оцениваются в 15,3 млрд долларов), отражают настрой, который российская политическая и деловая элита транслирует внутри страны и во внешний мир после введения западных санкций. Начиная с апреля 2014 г., чиновники и бизнесмены не устают повторять, что развитие партнерства со странами Азии, и прежде всего с могучим Китаем, станет ответом на политику ЕС и США. Периодически руководители государства корректируют этот сигнал, утверждая, что разворот России на Восток начался задолго до украинского кризиса, однако демонстративный характер российско-китайской дружбы бросается в глаза.

Геннадий Тимченко – наиболее показательная фигура в этом процессе. 20 марта 2014 г. он попал во второй «черный список», подписанный президентом США Бараком Обамой в ответ на действия России на Украине. Уже 29 апреля Тимченко стал сопредседателем в Российско-китайском деловом совете, сменив на этой должности руководившего советом десять лет Бориса Титова. В ходе майского визита в Шанхай Владимир Путин на встрече с российскими олигархами сказал, что Тимченко теперь в его глазах – «главный по Китаю». А 4 августа в интервью агентству ТАСС бизнесмен демонстрировал, что избавился от международных карточек Visa и MasterCard и перешел на китайскую систему UnionPay: «Как санкции ввели, сразу ее оформил. Отлично работает! И принимают карту во многих местах. В некотором смысле надежнее, чем Visa. По крайней мере, американцы не дотянутся».

Будучи теперь официально главным специалистом по Китаю среди крупных бизнесменов, Геннадий Тимченко может позволить себе публично рассуждать и о рисках партнерства. «Риск проиграть более сильному конкуренту всегда есть, но мне кажется, не он должен доминировать в вопросе наших отношений. Надо учитывать перспективы, которые открывает сотрудничество с азиатскими партнерами, с точки зрения привлечения капитала и технологий. В китайском языке, как известно, понятия “риск” и “возможность” можно передать одним иероглифом. Если мы объединим наши возможности, бизнес выиграет гораздо больше, чем потеряет», – заявил он «Коммерсанту». Впрочем, столь оптимистичный взгляд разделяют далеко не все российские бизнесмены и высокопоставленные чиновники.

Китайский поворот

В последние годы тема рисков постоянно присутствовала в дискуссиях на высшем уровне о расширении торгово-экономического сотрудничества с Китаем. Во многом это объясняется наследием 1990-х гг., когда торговля с КНР не была для российского государства и нарождавшихся олигархов приоритетом. Если в 1992 г. Китай по инерции был третьим торговым партнером России (сказывался задел, созданный в результате нормализации советско-китайских отношений в конце 1980-х гг.), то уже в 1993 г. он откатился на десятое место. За десятилетие после развала СССР главными чертами экономических отношений стали контракты в сфере ВПК (во многом именно китайские заказы поддержали находившуюся в кризисе оборонную промышленность России), хаотичная приграничная торговля и попытки китайцев приобрести сырьевые активы в Сибири и на Дальнем Востоке. При этом к началу 2000-х гг. КНР была лишь шестым торговым партнером РФ, товарооборот немногим превышал 40 млрд долларов в год.

После прихода Владимира Путина отношения с Китаем упорядочили. На политическом уровне достигнуты немалые успехи: в 2001 г. стороны подписали договор о дружбе, в 2004-м – дополнение к соглашению о российско-китайской границе, которое официально закрыло территориальный вопрос (РФ уступила КНР 337 кв. км спорных земель), началось оформление «мягкого альянса» во внешней политике, прежде всего – за счет совместных действий на площадке Шанхайской организации сотрудничества и голосований в СБ ООН.

Однако в экономике на сотрудничество с КНР были наложены неформальные ограничения: присутствие китайского бизнеса на Дальнем Востоке и в Сибири сокращено, заморожены планы совместных инфраструктурных проектов в Приморье, постепенно снизились объемы военно-технического сотрудничества, китайские компании не допускали к сырьевым активам и подрядным работам на мегастройках вроде саммита АТЭС во Владивостоке. В то время Москва была всерьез озабочена намерениями Пекина в отношении российского Зауралья. (Основным аргументом в пользу экспансионистских устремлений, якобы существующих у китайцев, был дисбаланс демографических потенциалов северо-востока КНР и российского Дальнего Востока.) Кроме того, Россия не желала превратиться в сырьевой придаток быстрорастущего соседа, Кремль хотел видеть страну донором технологий для большинства азиатских партнеров, включая и КНР. Наконец, Москву беспокоила проблема несанкционированного копирования российской техники, особенно вооружений. В результате, несмотря на 4,2 тыс. км общей границы и взаимодополняемую структуру экономик, объем торговли РФ и КНР никак не мог пробить планку в 60 млрд долларов. Сделки вроде контракта 2004 г. «Роснефти» с Китайской национальной нефтегазовой корпорацией (CNPC) о поставке 48 млн тонн нефти (6 млрд долларов предоплаты от китайцев российская госкомпания использовала для покупки активов ЮКОСа) были исключением.

Изменения начали происходить в 2009 г. – в разгар мирового кризиса. Столкнувшись с дефицитом ликвидности на западных площадках, российские компании устремились за деньгами в Китай. Самой крупной стала нефтяная сделка: «Роснефть» и «Транснефть» на 20 лет заняли $25 млрд у Банка развития Китая на строительство нефтепровода в КНР – под залог поставок 15 млн тонн нефти в год. По итогам 2009 г. Китай стал первым торговым партнером России, обогнав Германию, и с тех пор удерживает эту позицию (89,2 млрд долларов в 2013 году). Несмотря на это, многие неформальные ограничения на инвестирование сохранялись. До недавнего времени китайцам не удавалось получить доли ни в одном крупном газовом месторождении, бюрократические барьеры возводились на пути создания совместных предприятий в машиностроении и автопроме (Москва опасалась, что китайские предприятия быстро захватят внутренний рынок за счет демпинга). Ограничивалось и присутствие финансовых институтов КНР в России. Например, китайские банки в отличие от западных не были допущены к розничному рынку. Даже те структуры, которые формально создавались для наращивания китайских инвестиций в экономику России (вроде совместного фонда China Investment Corporation и Российского фонда прямых инвестиций), ограничивались при вложении денег в «чувствительные» для Москвы отрасли.

Правда, уже в 2013 г. подход начал меняться. Китайской CNPC удалось купить 20% в проекте «Ямал СПГ» (контролирующий акционер – НОВАТЭК, совладельцами которого являются Леонид Михельсон и Геннадий Тимченко), а «Роснефть» заключила соглашения о привлечении многомиллиардных авансов за будущие поставки нефти от CNPC и Sinopec. Новый подход объяснялся падением темпов роста российской экономики (1,3% по итогам 2013 г.) и опасениями Кремля относительно возможности финансировать долгосрочные расходы вроде майских указов президента, влияющих на лояльность избирателей.

Окончательный перелом произошел весной 2014 г. после введения санкций. По мере того как западные санкции становились комплексными (от «черных списков» США и Евросоюз перешли к запретам занимать деньги для ключевых российских банков и госкомпаний, а также к блокированию технологического сотрудничества в стратегических для России областях вроде ТЭКа), росла и потребность во внешнем противовесе. С учетом того, что Япония также объявила о санкциях (как член G7 и союзник США), а Южная Корея заняла выжидательную позицию, на роль главного спасителя России, естественно, выдвинулся Китай. Майский визит Путина в Шанхай принес около 40 соглашений, еще 38 были подписаны во время октябрьского визита премьера Госсовета КНР Ли Кэцяна в Москву. Как признают высокопоставленные чиновники, с апреля 2014 г. неформальные ограничения на экспансию китайского капитала фактически сняты. Теперь Россия пытается компенсировать влияние западных санкций за счет получения от Китая рынков сбыта, инвестиций, прямых банковских кредитов, доступа к финансовым площадкам, а также критически важным технологиям. При этом и чиновники, и бизнесмены убеждены: углубление партнерства с КНР по всем этим направлениям сопряжено с проблемами уже сейчас и несет для России риски в будущем. Какие же проблемы и риски видит российская элита?

Скрытые угрозы

Главная проблема в сотрудничестве с Китаем, которую идентифицируют многие чиновники и бизнесмены – в коротком и среднем горизонте контакты с КНР не смогут целиком восполнить потери от разрыва с Западом даже при наличии большого желания со стороны Пекина. По общему признанию, Китай не готов обеспечить доступ к внешним источникам заимствований в объеме, достаточном, чтобы полностью заменить западные кредиты и возможность размещать акции в Лондоне и Нью-Йорке. КНР не удастся быстро стать для России источником критически важных технологий. А в случае, если Европейский союз сможет значительно сократить потребление российских углеводородов, китайский рынок не в состоянии заместить выпавшие доходы ни компаниям, ни бюджету. Правда, отказ Европы от российских энергоносителей в среднесрочной перспективе кажется невероятным.

Для значительной части элиты перспектива того, что главным экономическим партнером России станет КНР, связывается с целым набором специфических рисков. Часть из них являются производной от внутреннего устройства Китая, как его понимает (или не понимает) российский правящий класс. Другая часть связана с проблемами организации взаимодействия с Пекином, которая существует внутри России.

Во-первых, отечественной элите не ясны стратегические намерения Поднебесной в отношении России. В частных беседах первый и главный вопрос, который задают друг другу чиновники и бизнесмены: «Кто мы для китайцев? Чего они от нас хотят?». Многие убеждены, что долгосрочная цель Китая – колонизация России, а в основе нынешнего сближения Пекина с Москвой лежит желание в будущем поставить под контроль ресурсы Сибири и Дальнего Востока. В основе подобных представлений – достопамятный пограничный конфликт 1969 г., смутная информация о росте национализма в КНР, логика жесткого контроля над более слабым партнером, присущая многим представителям правящего класса России и проецируемая ими на китайскую элиту.

Пожалуй, один из главных факторов, который по-прежнему заставляет многих в Москве искать скрытую угрозу в желании Китая сближаться – разница демографических потенциалов в приграничных районах РФ и КНР. Если в Дальневосточном федеральном округе, занимающем 36% территории России (около 6,2 млн кв. км), проживают 6,2 млн человек (около 4,3% от всего населения страны), то в трех северо-восточных провинциях Китая (Хэйлунцзян, Цзилинь, Ляонин) на территории 804 тыс. кв. км живут почти 110 млн человек. Подобные цифры заставляют вспомнить о концепции «желтой угрозы», популярной в конце XIX века. К тому же взгляды многих представителей элиты на Китай сформированы, как ни странно, западными авторами вроде Збигнева Бжезинского, открыто говорящего о риске колонизации китайцами зауральской России.

Страху добавляет и слабое владение статистикой о китайских мигрантах на российской территории. Хотя по данным официальной переписи 2010 г. количество китайцев не достигает 30 тыс. человек, а по экспертным оценкам (например, демографа Жанны Зайончковской из НИУ «Высшая школа экономики») составляет до 400 тыс. человек, многие бизнесмены и чиновники оперируют представлениями о «прозрачной границе» и «миллионах тайных мигрантов» за Уралом. Примечательно, что некоторые представители российской элиты в частных разговорах проецируют ситуацию в Крыму и на востоке Украины на российский Дальний Восток – якобы при расширении сотрудничества с КНР в регион неизбежно хлынет поток китайцев, которые потом объявят «народную республику» и постараются отделиться от России. Именно поэтому российские чиновники и бизнесмены столь нервозно воспринимают любые предложения китайской стороны об использовании ее рабочей силы при реализации совместных проектов.

Второй риск – отсутствие альтернатив в ходе поиска азиатских партнеров, вызванное санкциями. Нынешняя внешнеполитическая ситуация вокруг России, в том числе в Восточной Азии, дает Пекину козыри при обсуждении совместных с Москвой экономических проектов. В итоге Россия вынуждена выбирать варианты, максимально привязывающие ее к Китаю и лишающие возможности арбитража за счет сотрудничества с другими партнерами. Если до кризиса на Украине Москва обсуждала многие проекты на Дальнем Востоке не только с китайскими компаниями, но и с представителями Японии и Южной Кореи, то после санкций многие японские и корейские инвесторы отказались от проектов или взяли паузу. Как следствие, российским участникам, которым запуск того или иного проекта нужен для поддержания своего положения, ослабленного санкциями и почти нулевым ростом ВВП России, приходится ориентироваться исключительно на китайский спрос.

То же самое касается и государства. Например, если раньше Министерство по развитию Дальнего Востока, власти субъектов федерации в Дальневосточном федеральном округе старались максимально диверсифицировать круг контактов среди инвесторов из АТР, то теперь основные контрагенты – именно китайцы.

Особенно ощутимо это отражается на инфраструктурных проектах. Раньше Россия, во многом опоздавшая к бурному росту энергетического рынка АТР, стремилась наверстать упущенное за счет проектов строительства экспортной инфраструктуры на своем тихоокеанском побережье с возможностью выхода к широкому кругу клиентов (прежде всего заводы по сжижению природного газа, которые собирались строить в Приморье «Газпром» и «Роснефть»). Теперь же речь идет в основном о трубопроводах в КНР, ведь даже если Япония и Южная Корея будут готовы покупать российский СПГ, то они не смогут обеспечить кредиты на стройку или необходимые технологии из-за вероятной реакции США, а своих денег и технологий у российских компаний нет. Именно поэтому подписанный в мае 2014 г. контракт между «Газпромом» и CNPC о поставках 38 млрд кубометров газа в год в КНР по газопроводу «Сила Сибири» (ресурсной базой станут Ковыктинское и Чаяндинское месторождения) почти наверняка лишил перспектив проект «Владивосток СПГ», об отказе от которого менеджмент российской газовой монополии говорит почти как о решенном вопросе. Привязка же ресурсов Восточной Сибири и Дальнего Востока исключительно к Китаю через наземные трубопроводы создает ситуацию, при которой Россия попадает на рынок с монополией покупателя, вольного диктовать условия.

Отсутствие диверсификации тем более опасно, учитывая весьма специфическое отношение компаний КНР к подписанным договорам – отличительные особенности юридической культуры китайцев воспринимаются российской элитой как очередной риск, проистекающий из отсутствия альтернативы.

Классический пример данного риска в российско-китайских отношениях уже продемонстрировали следующие события. В 2011 г. между «Роснефтью», «Транснефтью» и CNPC разгорелся спор о цене поставок российской нефти по отводу Сковородино – Мохэ от трубопровода «Восточная Сибирь – Тихий океан» (ВСТО). Китайская сторона явочным порядком снизила платежи примерно на 10 долларов за баррель нефти, ссылаясь на то, что транспортное плечо от Сковородино до границы с КНР меньше, чем до конечного участка трубы в бухте Козьмино – недоплата должна была компенсировать китайцам эту разницу. «Роснефть» и «Транснефть» апеллировали к контракту, в котором четко фиксировался единый сетевой тариф на всей протяженности ВСТО, так что забирать разницу за прокачку нефти от Сковородино до Козьмино китайская корпорация была не вправе. Россияне грозили китайцам судом, однако даже в случае выигрыша перед ними маячила крайне мрачная перспектива – в случае разрыва контракта «Роснефть» и «Транснефть» остались бы с построенной на китайский кредит трубой в никуда и долгом в 25 млрд долларов на двоих, который пришлось бы возвращать живыми деньгами. В свою очередь, CNPC теряла существенно меньше, поскольку поставки нефти из России были для нее важны, но не критичны.

В итоге российским компаниям повезло: началась «арабская весна», и на фоне нестабильности на Ближнем Востоке Пекин решил не портить отношения с одной из двух стран (помимо Казахстана), поставлявших нефть в Китай по земле, а не по уязвимым морским маршрутам. И все же россиянам пришлось дать китайцам скидку в 1,5 доллара на баррель, что привело к потерям примерно в 3,5 млрд долларов на весь период действия контракта.

Еще один риск – невозможность получить финансирование в Китае на столь же выгодных условиях, что в Лондоне и Нью-Йорке. На крайнюю жесткость позиций китайских банкиров на переговорах жалуются все бизнесмены, пытающиеся найти финансирование в КНР, особенно когда речь идет о сложных и дорогих проектах с долгим сроком возврата инвестиций. Легче ситуация у стратегических госкомпаний вроде «Роснефти» и «Газпрома», которые могут рассчитывать на гарантии со стороны государства. Ситуация в финансовой сфере во многом напоминает риски, связанные с безальтернативным положением Китая как покупателя российских ресурсов, поставляемых через наземные маршруты. Теоретически потенциальным российским заемщикам будет легче избавиться от жесткого китайского займа (взяв где-то кредит на более выгодных условиях или получив поддержку государства), чем компании – бросить проект, связанный со строительством физической инфраструктуры. Но на практике из-за санкций и осторожности банкиров и инвесторов из других азиатских стран китайские финансовые институты оказываются в крайне выгодном положении – внутренних источников кредита в России на всех не хватит (банки из-за проблем с ликвидностью кредитуют все менее охотно, ЦБ печатный станок не включает, ресурсы Фонда национального благосостояния ограниченны).

Эта ситуация усугубляется сочетанием факторов, которые значительно усложняют доступ россиян к китайским деньгам. Поворот России к Китаю в свете украинского кризиса совпал с масштабной антикоррупционной кампанией в КНР, затронувшей банковский сектор. Пришедший в 2012 г. к власти генсек Компартии Китая Си Цзиньпин начал бороться со своим оппонентом, бывшим постоянным членом Политбюро ЦК КПК Чжоу Юнканом, курировавшим силовиков и энергетический сектор (в 1990-е гг. он возглавлял CNPC). Для сбора компромата на Чжоу была развернута масштабная проверка всех энергетических компаний с госучастием, а также кредитовавших их банков. В итоге многие топ-менеджеры госбанков были арестованы за выдачу невыгодных для государства кредитов, а новые руководители стараются теперь выдавать займы на максимально жестких условиях, чтобы не быть впоследствии обвиненными в неэффективном управлении госсобственностью. Российские потенциальные заемщики уже столкнулись с последствиями чисток – многие переговоры затормозились, а позиции китайцев ужесточились.

Второй негативный для россиян фактор – консерватизм китайских частных фондов и их нежелание вкладывать в Россию, связанное с традиционно слабым интересом частников к российскому рынку (основной поток инвестиций идет в развитые страны, Юго-Восточную Азию и Африку), а также с репутационными издержками. Китайцы обращают внимание как на низкие уровни России в рейтингах вроде Doing Business, так и на такие негативные прецеденты, как разгром Черкизовского рынка в Москве в 2009 г., в ходе которого китайские компании понесли многомиллиардные потери. Наконец, ограниченны и возможности использования россиянами фондовых площадок КНР. Биржи Шанхая и Шэньчжэня пока закрыты для иностранных эмитентов, их либерализация, впервые обещанная финансовыми властями КНР еще в 2007 г., постоянно откладывается. В Гонконге же у российских компаний неважная репутация из-за IPO «Русала» в 2010 г., когда после размещения котировки компании обвалились (вслед за ценами на алюминий в Лондоне). Учитывая, что размещение лоббировал тогдашний глава исполнительной власти Гонконга Дональд Цан, а значительную часть эмиссии выкупили российские госбанки (ВЭБ и Сбербанк), местные инвесторы теперь воспринимают любые IPO или размещение облигаций связанных с Россией компаний как политические акции, а потому относятся к ним настороженно.

Возможность формирования технологической зависимости от Китая тоже воспринимается в России как риск. Прежде всего эти опасения связаны с реализацией инфраструктурных проектов вроде строительства высокоскоростной железнодорожной магистрали «Москва–Казань», меморандум о котором был подписан в октябре 2014 г. в ходе визита Ли Кэцяна в Москву. Документ предусматривает использование китайских технологий в обмен на предоставление финансирования, что может включать в себя, например, китайскую ширину колеи (в КНР она составляет 1435 мм вместо принятой у нас колеи в 1520 мм). Побочный риск – угроза российским производителям оборудования в случае, если китайцы будут жестко настаивать на использовании своих технологий в совместных проектах на российской территории (например, строительство электростанций), а также получат возможность возводить свои заводы в центральной России (особенно велики риски для автопрома). Специфические риски безопасности может нести и замена существующей телекоммуникационной инфраструктуры, где пока доминирует американская Cisco, на продукцию китайских компаний Huawei или ZTE. Чиновники и представители спецслужб полагают, что «закладки» американских спецслужб просто поменяются на «жучки» китайских, а отечественный технологический уровень не позволит их идентифицировать. Отдельный риск технологического сотрудничества – копирование российских технологий с последующим выходом китайцев на рынки третьих стран, где у них будет преимущество перед россиянами за счет демпинга и мер господдержки (договоры вроде подписанного в 1996 г. соглашения об охране интеллектуальной собственности пока не помогли решить эту проблему).

Враг внутри

Помимо рисков сотрудничества с КНР, связанных с внешнеполитической обстановкой вокруг России или особенностями самого Китая, российский бизнес идентифицирует проблемы взаимодействия, причины которых внутри страны. Главной считается недостаток экспертизы по Китаю как на уровне государства, так и на уровне бизнеса, а также неправительственного сектора. У этой проблемы несколько составляющих.

Во-первых, дефицит экспертизы на уровне самих компаний. В силу незначительного объема контактов до недавнего времени как государственные, так и частные корпорации ограничивались наймом переводчиков с китайского. Многие бизнесмены отдавали и эти компетенции на аутсорсинг. В результате внутри компаний не появилась критическая масса экспертов, в тонкостях владеющих особенностями работы на китайском рынке, обладающих широкими связями, глубоко понимающих систему принятия решений в КНР или правовую казуистику. Те компании, которые заняты воспитанием кадров для работы с Китаем, делают это недавно – в них не появилось топ-менеджеров со знанием китайского языка и китайской специфики. Руководство компаний не способно правильно оценить перспективы развития того или иного сектора, упуская возможности (так произошло с «Газпромом», который не воспользовался в 2000-е гг. шансом выйти на китайский газовый рынок на выгодных условиях). Кадровый дефицит непросто заполнить из-за особенностей российского китаеведческого образования: в нем традиционно уделяется большое внимание языку и освоению традиции и крайне плохо преподаются прикладные дисциплины. Как следствие, компании рискуют набирать с рынка либо экономистов с очень низким уровнем знания китайского языка, либо китаистов со слабыми компетенциями в области экономики (не говоря уже об узких отраслях) – и тех и других приходится растить внутри. Учитывая растущее значение Китая для российского бизнеса, это может стать источником проблем на переговорах, поскольку китайские компании, напротив, имеют обширные штаты специалистов по России.

Во-вторых, это неразвитость рынка внешней экспертизы по Китаю. Если глобальные компании способны привлечь для консультаций большое количество высококлассных консалтинговых структур, а также использовать компетенции западных университетов и аналитических центров для учета политических или макроэкономических рисков, то российские компании в значительной степени лишены такой возможности. В условиях кризиса финансирования после развала СССР компетенции академических и университетских специалистов, связанные с пониманием современного Китая, особенно применительно к потребностям бизнеса, были во многом утрачены. Из-за низкой приоритетности китайского направления в предыдущие годы государство и бизнес не вкладывались в развитие рынка внешней экспертизы. В неудовлетворительном состоянии и организации, призванные стать провайдерами услуг для компаний, вроде Российско-китайского делового совета (под эгидой ТПП) или существовавшего под крышей РСПП Российско-китайского центра торгово-экономического сотрудничества. Ни одна из этих структур, по признанию бизнесменов, не готова эффективно осуществлять полное и результативное сопровождение крупного проекта в КНР.

В-третьих, недостаточный уровень знаний о Китае и опыта работы с ним в госаппарате. Единственное ведомство, обладающее широким штатом китаистов – это МИД, но его сотрудники мало приспособлены к взаимодействию с бизнесом и продвижению его интересов. Китаисты в штате Минэкономразвития (ему подчинено и торгпредство) малочисленны и загружены формальной бюрократической работой. Всплеск интереса к Китаю со стороны российских корпораций практически парализовал эти структуры – бизнесмены жалуются на отсутствие помощи от дипломатов, а те в ответ сетуют на большое количество непрофильных запросов от бизнеса. На уровне же министров экономического блока и вице-премьеров, курирующих отношения с КНР, практическая экспертиза отсутствует полностью.

Дополнительная проблема – крайне сложная бюрократическая конструкция взаимодействия с Китаем, сложившаяся в российском правительстве. В отличие от работы с другими странами, где существует одна межправительственная комиссия, в российско-китайских отношениях таких форматов четыре – и все курируются вице-премьерами. Меньше всего бизнес заботит диалог по социальным и гуманитарным вопросам, который с российской стороны возглавляет вице-премьер Ольга Голодец, а с китайской – зампред Госсовета Лю Яньдун. В то же время компетенции трех других форматов пересекаются. Прежде всего существует межправкомиссия во главе с вице-премьером Дмитрием Рогозиным (его визави – вице-премьер Ван Ян). Ведется стратегический диалог в сфере ТЭК, начатый в 2009 г. вице-премьером Игорем Сечиным (ныне – президент «Роснефти») для концентрации полномочий по энергетическим переговорам с Китаем. В 2012 г. этот формат перешел по наследству к новому куратору ТЭКа в правительстве – вице-премьеру Аркадию Дворковичу (его визави – первый вице-премьер Госсовета Чжан Гаоли). Наконец, в сентябре 2014 г. по просьбе Владимира Путина создана российско-китайская межправкомиссия по приоритетным инвестиционным проектам, которую от КНР возглавил Чжан Гаоли, а от России – первый вице-премьер Игорь Шувалов. Полномочия комиссий, как и компетенции вице-премьеров, пересекаются, а координация по китайскому направлению не налажена. Это создает проблемы для компаний, которые вынуждены согласовывать свои действия с аппаратами сразу двоих, а то и троих вице-премьеров. Вдобавок влияние на ряд проектов имеет и курирующий Дальний Восток вице-премьер Юрий Трутнев.

К победе гармонизма

Хеджирование многих из описанных рисков не под силу российскому бизнесу и отвечающей за российско-китайские связи части правительства. Прежде всего, потому что российское руководство не намерено отказываться от политики в отношении Украины. А значит, скорого примирения с Западом, которое расширило бы пространство для маневра в сотрудничестве с КНР, ожидать не приходится. Впрочем, даже в заданных жестких рамках немало пространства для того, чтобы повысить эффективность организации работы с Китаем, что позволит снять хотя бы часть проблем, беспокоящих российскую элиту.

Москве стоит выработать долгосрочную стратегию в отношении Китая и других стран Восточной Азии, основанную на фактах и реалистичных прогнозах развития ситуации в регионе, а не на предрассудках и сиюминутных интересах отдельных внутренних игроков. Следует ответить на вопрос, каковы задачи России в регионе и может ли она сейчас претендовать на что-то большее, чем роль сырьевого придатка растущих азиатских экономик. Учитывая, что структура торговли России с Китаем похожа на структуру торговли с Евросоюзом (очень грубо ее можно уложить в формулу «российское сырье в обмен на иностранные машины»), изменить состав товарооборота возможно только в результате модернизации экономики. Пока же, ограничивая китайские инвестиции в освоение сырья, Россия, скорее всего, лишает себя источников экономического роста и бюджетных поступлений, которые можно было бы потратить на развитие – например, вложившись в человеческий капитал (образование и здравоохранение). Следует проанализировать все геополитические риски, исходя из того, что Россия является ядерной державой, а в войне обычными средствами Народно-освободительная армия Китая и так уже имеет по крайней мере паритет с дальневосточной группировкой Вооруженных сил России. В нынешних условиях, вероятно, следует сконцентрироваться на вопросах миграционной политики, привлекая китайскую рабочую силу только на временной основе с условием возвращения в КНР (положительный опыт такого рода накоплен во время строительства объектов к саммиту АТЭС), и организации эффективного контроля границы.

Необходимо изучить потенциал развития китайского рынка и выбрать ниши, которые обеспечат диверсификацию российского экспорта и дадут высокий доход. Самый очевидный путь – воспользоваться ростом среднего класса и городского населения, меняющего рацион и потребляющего все больше калорий. Плодородные земли в Приморье открывают и возможности экспорта продовольствия.

Наконец, России следует обязательно диверсифицировать контакты в регионе, работая с Японией и Южной Кореей, играя на страхах российско-китайского сближения (в том числе в США), не упуская из внимания перспективы развития Юго-Восточной Азии с ее 500 млн населения и ростом потребления ресурсов.

В целях решения всех трех задач необходимо в короткие сроки нарастить экспертизу по Восточной Азии. От государства и бизнеса потребуются сравнительно небольшие инвестиции в обучение чиновников работе с Китаем и другими азиатскими странами, развитие рынка независимой экспертизы и повышение качества востоковедческого образования (в том числе за счет расширения международного сотрудничества университетов и большей интеграции бизнеса в процесс подготовки кадров). Развитие экспертных компетенций потребует времени и не улучшит в одночасье переговорные позиции России в торге с Китаем (тем более в условиях санкций). Но в будущем позволит Москве проводить более дальновидную политику в регионе, который сохранит свое стратегическое значение для будущего страны даже после примирения с Западом.

Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230705 Александр Габуев


Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 28 октября 2012 > № 735496 Александр Габуев

Гибель старшего брата

Уроки кризисов Китай учит очень тщательно

Резюме: Руководство КПК, управляющее страной 63 года, до сих пор извлекает полезные уроки из гибели «старшего брата» Китая – СССР, который протянул 74 года. И каждый год пребывания у власти позволяет китайским лидерам по-новому взглянуть на советский опыт.

«Учиться и вновь повторять изученное – это ли не радость?» – начинаются «Беседы и суждения» Конфуция, на котором вырос не один десяток поколений китайских бюрократов. Изучение чужого опыта всегда было одной из основ Поднебесной, а внезапная утрата интереса к заморским делам часто означала для страны начало заката. Не стала исключением и «красная» версия Срединной империи – Китайская Народная Республика. С начала 1950-х гг. КНР строилась на основе изучения и копирования передового опыта «старшего брата» – Советского Союза. СССР наводнили делегации китайских экспертов, которые внимательно вникали не только в советские технологии, но и в принципы общественного устройства, чтобы затем использовать полученные знания при построении молодого государства.

После советско-китайского раскола 1960-х гг. интерес к советскому опыту снизился, однако через два десятилетия он возродился с новой силой и на новой основе – китайским экспертам пришлось исследовать уже причины угасания и затем коллапса некогда великой державы. Если при Мао Цзэдуне Советский Союз изучался как ролевая модель, то в 1990-е гг. он рассматривался как негативный образец: анализируя действия кремлевского руководства, китайские ученые пытались понять, как не надо действовать. Накопленные материалы легли в основу экспертных рекомендаций, благодаря которым руководство КНР смогло возобновить рыночные реформы и преобразить страну.

Отечество в опасности: начало изучения

Активный интерес к тому, что происходит у северного соседа, возобновился на рубеже 1980-х гг., когда команда Дэн Сяопина окончательно консолидировала власть и взяла курс на преодоление последствий советско-китайского раскола. Анализ политической жизни «старшего брата» во многом осуществлялся через призму борьбы внутри китайской элиты по поводу курса развития.

Так, в 1986–1987 гг., в разгар кампании по борьбе с «буржуазным либерализмом» в Китае, отношение к горбачёвским преобразованиям в Советском Союзе было подозрительным. Затем, с осени 1987 г. по весну 1989 г., когда Коммунистическую партию Китая возглавил либерально настроенный Чжао Цзыян, тональность комментаторов резко изменилась: они начали хвалить инициативы Михаила Горбачёва по отделению партии от государства, политику омоложения Политбюро и т.д. Во многом за положительными оценками деятельности советского генсека скрывалась завуалированная поддержка реформистского курса самого Чжао. Его отставка в июне 1989 г. и жесткое подавление студенческих волнений на площади Тяньаньмэнь вновь изменили тональность дискуссии на диаметрально противоположную.

Взвешенное изучение последних лет жизни СССР началось лишь после его фактической смерти – событий августа 1991 г., которые повергли Пекин в глубокий шок. Исследования стали менее конъюнктурными и идеологизированными. Эксперты должны были ответить на два практических вопроса. Какие факторы привели к падению СССР, по лекалам которого в свое время кроилась КНР? И что должно делать руководство КПК, чтобы избежать судьбы коллег из КПСС?

Китайские специалисты уже в августе 1991 г. поняли, что провал переворота во главе с ГКЧП, по сути, означает конец государства. Первая их реакция оказалась весьма эмоциональной. Так, 30 августа главный редактор ведущей партийной газеты «Жэньминь жибао» Гао Ди выступил с закрытой программной речью «Проблемы, вызванные ситуацией в Советском Союзе», обращенной к редакторам центральных СМИ и ведущим работникам идеологического фронта. Во-первых, товарищ Гао резко критикует беспомощность заговорщиков, которые даже не смогли изолировать Бориса Ельцина и быстро арестовать его и Горбачёва. Во-вторых, он обвиняет Горбачёва и Ельцина в измене и действиях в интересах внешних сил. «Горбачёв и Ельцин – не истинные члены коммунистической партии. Они попросту предатели и западные агенты. Они действовали заодно с западными институтами и следовали приказам из Америки», – утверждал он. Наконец, третьей, более общей причиной коллапса называется политика гласности и «нового мышления», разложившая и деморализовавшая советскую элиту. Впрочем, в той же речи Гао Ди указывает и другие факторы, правда, не особо анализируя их взаимосвязь: снижение уровня жизни населения на протяжении 1980-х гг., чрезмерные военные расходы, поспешность в проведении политических реформ по сравнению с экономическими преобразованиями.

Впрочем, китайский анализ не застыл на этом уровне, который до сих пор характеризует представления части российской элиты. В начавшуюся дискуссию вступили ведущие «мозговые центры» китайской партии и государства. Основной массив результатов публиковался в закрытых справках для членов ЦК КПК, документах и сборниках с грифом «Для служебного пользования». Лишь часть попадала в открытый доступ в виде монографий или статей в научных журналах вроде крупнейшего советологического издания «Проблемы Советского Союза и Восточной Европы», издаваемого Институтом изучения СССР и Восточной Европы при Академии общественных наук (АОН) КНР. Исследования велись в недрах самой КПК (в структурах при организационном отделе и отделе внешних связей, бюро переводов при ЦК КПК), в аналитических подразделениях Народно-освободительной армии Китая, а также в других организациях. Среди них Институт изучения России при АОН, Центральная партийная школа КПК, Институт мирового социализма, Институт истории международного коммунистического движения, Институт стратегических международных исследований (ранее – девятый отдел Министерства общественной безопасности КНР), Пекинский университет и ряд ведущих вузов.

Довольно быстро китайские ученые перешли в своем анализе от простого политического детерминизма («всему виной предательство Ельцина и недальновидность Горбачёва») или экономического детерминизма («развалился потому, что собирал слишком много танков») к более сложным системным моделям, учитывающим комплексы различных факторов.

Запад им поможет

Выделенные Гао Ди в его речи 30 августа причины во многом заложили направления дальнейшего анализа. Многие китайские работы, написанные по горячим следам событий 1991 г., наполнены ссылками на «происки внешних сил». Так, изданные в 1992 г. в северо-восточной провинции Цзилинь монография Ван Чаовэня «Американская стратегия мирной эволюции», а также коллективный труд «Уроки драматических изменений в Советском Союзе и Восточной Европе» (Дин Вэйлин, Ли Дунюй, Чжао Ляньчжан) подробно анализируют роль Запада в падении Советского Союза.

Авторы приходят к выводу, что кампания «мирной эволюции» советского режима подорвала веру граждан СССР в идеалы социализма и привела к падению режима. Свою роль сыграли передачи «Радио Свобода» и других радиостанций, вещавших на Советский Союз, поддержка диссидентского движения, неправительственных организаций и автономных профсоюзов, академические обмены, расшатывавшие представления советских ученых о «загнивающем Западе», проникновение западной массовой культуры (прежде всего рок-музыки), экономическая помощь. Запад активнее действовал в Восточной Европе, а после победы там использовал успех десоветизации для пропаганды на советской территории. При этом, отмечают китайские исследователи, сила Запада заключалась в том, что он выступал единым фронтом – агенты ЦРУ и других западных разведок, активисты правозащитных организаций, уехавшие за рубеж диссиденты и даже музыканты Beatles или Deep Purple, по сути, невольно работали на одну цель. Для одних задача развалить союз входила в круг служебных обязанностей, а для других была побочным продуктом деятельности.

В более поздних китайских работах роль международного фактора не сводится к действиям Запада – подробно исследованы дипломатические ошибки советского руководства. Так, в вышедшей в 2001 г. в Пекине монографии «Фатальные ошибки: эволюция и влияние внешней политики СССР» Цзо Фэнжун перечисляет целый ряд просчетов Москвы во внешней политике. Первый и главный из них – попытка создать и удержать восточный блок государств после 1945 года. Экспансионизм и стремление к мировой гегемонии (по мнению китайских авторов, эти тенденции особенно очевидны при Леониде Брежневе, например, вторжение в Афганистан) заставляли Кремль ставить слишком амбициозные задачи во внешней политике, отвлекая ресурсы от внутреннего развития.

Во-вторых, содержание государств-сателлитов вроде Вьетнама, КНДР, Кубы и Монголии надорвало экономику. Столь же разрушительное воздействие оказывала бесконтрольная поддержка «дружественных режимов» на Ближнем Востоке, в Африке, Азии и Латинской Америке – большая их часть просто пользовалась ресурсами Москвы. Взамен Кремль получал лишь услаждавшую уши членов Политбюро риторику о совместной борьбе с американским гегемонизмом.

В-третьих, Советский Союз вмешивался во внутренние дела других социалистических государств (Чехия, Венгрия и т.д.) и относился к ним и остальным партнерам по международному коммунистическому движению с изрядной долей «великосоветского шовинизма». Это подрывало позиции СССР внутри социалистического лагеря. Наконец, ошибка заключалась в том, что Москва слишком увлеклась холодной войной с США. Огромные ресурсы были оттянуты на поддержку антиамериканского фронта в глобальном масштабе. Втягивание в затратную гонку вооружений привело к милитаризации советской промышленности.

Таким образом, советское руководство допустило комплекс внешнеполитических ошибок и, по выражению китайских авторов, «увлекшись внешним, забыло о внутреннем». При этом китайские авторы порой даже ставят в заслугу Горбачёву и главе МИД СССР Эдуарду Шеварднадзе отход от дорогостоящей конфронтационной линии в отношениях с Западом (вывод войск из Афганистана, согласие на объединение Германии, отказ от гонки вооружений), однако полагают, что момент для изменений был упущен. В итоге горбачёвский поворот во внешней политике лишь усилил проникновение западного влияния и облегчил Соединенным Штатам задачу по устранению соперника.

Паралич власти

Основной массив китайских работ, посвященный развалу СССР, исследует вопросы организации власти и эффективности правящей партии. Это неудивительно, если учесть, что фактическим заказчиком исследований была именно КПК – родная сестра почившей КПСС.

Если в ранние 1990-е гг. китайские авторы больше думали о том, каких ошибок надо избегать для сохранения у власти однопартийного режима, то впоследствии они увидели развал советского государства и гибель КПСС в более широком контексте. Экономические и социальные результаты развития России убедили китайцев во вредности слишком резких политических преобразований для судьбы не только партии, но и страны. Причем довольно успешный опыт развития в тот же период Восточной Европы справедливо полагался для КНР неприменимым – в отличие от Польши или Чехии, сразу попавших под крыло ЕС, Китай (как и Россия) не мог всерьез рассчитывать на заинтересованную помощь в непростом переходе от одной системы к другой.

Значительную долю ответственности за коллапс Советского Союза китайские эксперты возлагают лично на Михаила Горбачёва, который позволил КПСС утратить контроль над процессом реформ. Как отмечает Чжан Юйлян в обширной статье «Трагедия Горбачёва» (1993 г.), реформы были необходимы, но избранные методы привели страну и партию к краху. Во-первых, Горбачёв ослабил партию изнутри, фактически разрешив формирование фракций, а затем ослабил ее извне, согласившись на отмену 6-й статьи Конституции СССР, определявшей монополию на власть. Роковую роль сыграли попытки разделить партийную и государственную бюрократию за счет укрепления института Советов и Верховного Совета СССР. Как отмечается в коллективной монографии «Крах великой державы: анализ причин распада СССР», вышедшей в Пекине в 2001 г., Верховный Совет оказался институционально не готов к тому, чтобы взять в свои руки всю полноту власти.

В вину Горбачёву ставится поспешность преобразований, а также слишком резкая ротация членов Политбюро после 1985 г. – отсутствие преемственности курса породило раскол между «консерваторами» и сторонниками молодого генсека. Наконец, многие китайские авторы упрекают Горбачёва в попытках копировать западную социал-демократию и чрезмерном распространении «гласности», что привело к подрыву идеологии и веры и среди рядовых граждан, и среди членов партии.

Многие китайские эксперты сразу задумались о причинах того, почему ошибки одного человека оказались столь разрушительны для системы, а во главе партии и государства оказался настолько неэффективный лидер. Ответ на первый вопрос был найден в излишней концентрации верховной власти в СССР в руках одного человека и отказе от принципа коллективного руководства. Как отмечает Сяо Гуйсэнь в статье «Концентрация власти в руках высшего центрального руководства и перемены в СССР» (1992 г.), традиция заложена еще при Сталине. Многие китайские авторы вообще убеждены, что к краху привели врожденные дефекты сверхцентрализованной советской модели с негибкой командно-административной системой, а также накапливавшиеся годами проблемы и противоречия, которые невозможно было решить в силу неадаптивности конструкции. Причиной же некачественного отбора лидеров стало отсутствие четкой системы ротации руководящих кадров – престарелое Политбюро сначала породило череду начальников, умиравших один за другим, а затем вынесло на поверхность молодого Горбачёва.

Помимо плачевного состояния центрального руководства, китайские эксперты указывают на общее состояние правящей партии к середине 1980-х годов. Хуан Вэйдин в книге «Десятый юбилей падения КПСС» (2002 г.) отмечает: «Смерть КПСС была вызвана не столько антикоммунистическими силами, сколько коррумпированными членами партии. Дезинтеграция СССР стала результатом автопереворота привилегированного класса партноменклатуры». Китайские ученые сходятся во мнении, что советская компартия постепенно превратилась в правящий класс, сконцентрированный исключительно на собственных материальных интересах. КПСС только потворствовала нарастанию коррупционных тенденций, поскольку не уделяла должного внимания борьбе со взяточничеством – долгое время этим не занимались, чтобы не бросить тень на КПСС, а в конце 1980-х гг. антикоррупционные кампании вроде «хлопкового дела» носили эпизодический и несистемный характер. В итоге правители на всех уровнях настолько оторвались от народа, что даже не смогли почувствовать угрожающее направление, в котором двинулось общество в эпоху перестройки. Одной из причин такого развития ситуации, по мнению экспертов из КНР, стала замкнутая номенклатурная система назначения на должности. Другой – формирование мощной обкомовской элиты и отсутствие ротации с постоянным перемещением чиновников внутри системы для разрыва персональных связей.

Как заключили эксперты международного отдела ЦК КПК, регулирование СМИ до Горбачёва было излишне жестким – в итоге население перестало доверять государственным газетам и центральному телевидению. А политика «гласности», наоборот, зашла слишком далеко, показав людям неприятную изнанку советского общества и уничтожив табу на критику партии и системы.

Китайские исследователи отмечают, что роковой ошибкой Горбачёва стал курс на деполитизацию вооруженных сил (в том числе упразднение системы политруков), разрыв связки КПСС с войсками и превращение армии из партийной («красной») в национальную. Кроме того, армия во многом являлась слепком всего советского общества, и в ней происходили те же негативные процессы. Наконец, массовые сокращения армии, начавшиеся при Горбачёве, не были подкреплены программой интеграции демобилизованных военнослужащих, из-за чего военные пополнили ряды разочаровавшихся в системе. Именно комплекс этих факторов, по мнению экспертов из КНР, предопределил неудачу переворота в августе 1991 г., арест членов ГКЧП и последующий роспуск СССР.

Все не по плану

Сюй Чжисинь из АОН называет экономику «стержневой причиной» краха. Особенно активно эксперты в КНР занимались этим вопросом в начале 1990-х годов. Тогда КПК стояла перед выбором – интерпретировать события 1989 г. в Китае и развал Советского Союза как аргументы «за» или «против» экономических реформ. Окончательный выбор в пользу рынка, сделанный в 1992 г. после поездки Дэн Сяопина на юг страны, похоже, исходили из анализа советских ошибок.

Главной бедой советской экономики китайские эксперты считают ее планово-командный характер и неспособность задействовать рыночные механизмы. Излишняя централизация и игнорирование закона спроса и предложения привели к тому, что промышленность производила массу невостребованной продукции и напрасно расходовала ресурсы. А многие действительно нужные товары были в дефиците. Отсутствие конкуренции между производителями приводило к крайне низкому качеству товаров и полному игнорированию такого понятия, как размер издержек. Отдельной критики китайских экспертов заслуживает нерыночное ценообразование в СССР и наличие ценовых субсидий.

Сращивание партийной и хозяйственной бюрократии привело к идеологизации экономики – назревшие реформы сразу отметались как не соответствующие духу социализма. Слабость экономического блока в советском руководстве обуславливалась и некачественной статистикой, фальсифицировавшей данные и завышавшей показатели по идеологическим соображениям. Еще одно отражение излишней централизации – неадекватное распределение налоговых поступлений в пользу Москвы, заметно тормозившее развитие регионов (все это происходило на фоне низкой налоговой базы). Господство жестких схем при принятии решений сделало экономику неадаптивной к меняющейся мировой ситуации и неспособной к инновациям. Слабая интеграция в мировую экономику и ее финансовые институты, отсутствие внешней конкуренции усугубили неэффективность советской промышленности. Падение цен на нефть в конце 1980-х гг. стало еще одним мощным ударом по Советскому Союзу.

Особенно жестко китайские ученые критикуют структуру советской экономики. Так, один из ведущих советологов КНР Лу Наньцюань называет милитаризацию едва ли не главной причиной краха – военная промышленность (и тяжелая промышленность в целом) оттягивала на себя слишком много ресурсов и развивалась в ущерб другим. В итоге СССР был колоссом в изготовлении ракет и карликом в производстве товаров народного потребления. Исследователи Хуан Цзунлян и Чжан Чжимин прямо указывают на губительность сталинской коллективизации, уничтожившей самых активных из крестьян – кулаков. Поддержка колхозов окончательно сгубила частную инициативу (здесь явно видится опыт критики «народных коммун» эпохи «большого скачка»). В итоге неэффективная экономика не смогла удовлетворять потребности населения, что лишь усилило действие других фатальных для судьбы СССР факторов – социальных.

Кризис веры

«Кризис веры» многие китайские ученые называют питательной средой, которая позволила расплодиться силам, развалившим страну, – Советский Союз пал не столько из-за деятелей пассионарного демократического меньшинства вроде Бориса Ельцина, академика Сахарова и членов Межрегиональной депутатской группы, сколько из-за молчаливого одобрения этих действий со стороны абсолютного большинства. Кроме того, как отмечал глава Института Восточной Европы и СССР при АОН Ли Цзинцзе в вышедшей статье «Исторические уроки падения КПСС» (1992 г.), население оттолкнула от партии непривлекательная и догматичная марксистская идеология, а также монотонная и нудная пропаганда – слова о «классовой борьбе» и занятия историческим материализмом в вузах к середине 1980-х гг. вызывали раздражение. Граждане не ассоциировали себя ни с партией, ни со страной в целом. Кроме того, китайские ученые уделяют серьезное внимание подозрительному отношению партии к интеллигенции. Вместо того чтобы рекрутировать интеллигенцию в свои ряды и эволюционировать, КПСС старалась задавить интеллектуалов, превратив их либо в явных (диссиденты), либо в скрытых оппонентов режиму. Именно интеллигенция сформулировала антипартийное направление общего желания перемен, укрепившегося в советском обществе в конце 1980-х годов. Упаднические настроения отражались и на состоянии экономики.

Наконец, кризис общего советского проекта усиливал тягу к объединяющей протестной идентичности, которая на окраинах империи легко принимала националистические формы и подкрепляла сепаратистские тенденции. Свою роль сыграл и рост русского шовинизма – среди представителей титульной нации к концу 1980-х гг. распространились представления о других народах СССР как «нахлебниках», живущих исключительно за счет РСФСР. Многие исследователи также отмечают в национальной политике Москвы немалые перегибы – национальная культура (особенно религиозная) искоренялась порой слишком жестко, провоцируя обратную реакцию. Любопытен, правда, и вывод, к которому приходит большинство китайских экспертов по национальному вопросу – проблем можно было бы избежать, если бы Ленин и Стали сразу сделали ставку на создание унитарного государства, а не сложной структуры квазиавтономных республик.

Учиться и повторять изученное

Изучение опыта распада Советского Союза до сих пор не завершено: издаются новые книги, выходят многочисленные статьи в научных журналах, проходят открытые конференции и закрытые семинары. Интеллектуальная активность – это не только упражнения в академическом мастерстве, она имеет сугубо практическую цель. Руководство КПК, управляющее страной 63 года, до сих пор извлекает полезные уроки из гибели «старшего брата» Китая – СССР, который протянул 74 года. И каждый год нахождения у власти позволяет китайским лидерам по-новому взглянуть на советский опыт.

Об этом говорит хотя бы количество учебных фильмов для партийного руководства. В 2003 г. Политбюро ЦК КПК провело сессию коллективной учебы, на которой разбирались примеры взлета и падения девяти великих держав мировой истории, включая СССР, а в 2006 г. отснятый по материалам этой сессии фильм был показан и по центральному телевидению КНР. Тогда же Институт марксизма АОН выпустил фильм на восьми DVD «Думай об опасности в мирное время: исторические уроки падения КПСС», который стал обязательным для просмотра руководством вплоть до уровня уездных партсекретарей. Наконец, в разгар экономического кризиса весной 2009 г. партийное руководство Китая вновь обязало руководящих работников КПК посмотреть учебный фильм о падении СССР и опыте «цветных революций» на постсоветском пространстве.

Из советского опыта в Китае давно сделаны выводы, которые постоянно интегрируются в политическую практику. КПК установила предельный возраст для руководителей партии и страны, а также предельный срок работы на руководящих должностях (два срока по пять лет). Сформирован механизм регулярной передачи верховной власти. КПК делает ставку на коллективное руководство и активное привлечение независимых экспертов к процессу принятия решений. Партия активно обновляет идеологию, постепенно интегрируя в нее националистические идеи и одновременно не отказываясь от коммунистического наследия. Пекин активно (хотя и недостаточно) борется с коррупцией и не пытается маскировать эту проблему. При традиционном китайском стремлении образовывать региональные и родственные группировки во власти КПК удается привлекать на госслужбу компетентные кадры и хотя бы отчасти поддерживать меритократические принципы. Примеры можно продолжать.

Опыт изучения распада СССР сейчас вновь востребован как никогда, особенно те направления анализа, которые касаются межфракционной борьбы в правящей партии и проблемы политического лидерства. Еще в 2009 г., когда Пекин столкнулся с масштабными социальными последствиями глобального кризиса (например, волнения на экспортно-ориентированных предприятиях, прежде всего в провинции Гуандун), в партии началась дискуссия о будущих путях развития страны в условиях мировой экономической нестабильности. На сложную социально-экономическую обстановку наложилась и острая борьба между группировками внутри КПК за возможность провести своих людей в ЦК и Политбюро партии на XVIII съезде КПК, который был намечен на осень 2012 г. (открылся 8 ноября).

Одним из лидеров общественного мнения оказался глава партийной организации города Чунцин (эта городская агломерация с населением почти 30 млн человек имеет статус провинции) Бо Силай – сын сподвижника Дэн Сяопина Бо Ибо, бывший министр коммерции и один из самых вероятных кандидатов на попадание в постоянные члены Политбюро. Бо начал пропагандировать «чунцинскую модель» – сочетание жесткого государственного патернализма, левого популизма, борьбы с коррупцией без оглядки на закон (массовые аресты подозреваемых чиновников без санкции суда и т.п.), а также китайского национализма. Публичная кампания самопиара Бо Силая, которую активно поддержали «новые левые», привела к печальным для него последствиям. В марте 2012 г. после ряда публичных и непубличных конфликтов с другими партийными лидерами (основным оппонентом Бо был глава КПК в Гуандуне Ван Ян, но чунцинский секретарь испортил отношения и с председателем Ху Цзиньтао, и с премьером Вэнь Цзябао) он был снят с должности, исключен из партии и отправлен под следствие.

Формальной причиной стало дело его жены Гу Кайлай, обвиненной в отравлении британского гражданина Нила Хэйвуда, а также неудачная попытка главы чунцинских силовиков Ван Лицзюня укрыться в консульстве США в Чэнду. Однако мало кто из экспертов сомневается, что реальной причиной стал сам Бо Силай – он оказался неприемлем как из-за конфликтов с другими членами элиты, так и из-за крайне опасной для КПК левой и антикоррупционной риторики. Многие комментаторы, наблюдая за «делом Бо Силая», отмечали, что китайская Компартия пытается избежать появления своего «маленького Горбачёва» или «маленького Ельцина» – вновь отсылка к печальному опыту старшего советского брата.

Закат Европы: взгляд из Поднебесной

Аналогии с некоторыми явлениями, приведшими к распаду СССР, появляются в китайской аналитике не только применительно к внутренней ситуации в КНР, но и при оценке событий в других регионах мира. Самый свежий пример – анализ кризиса еврозоны и вообще Европейского союза. Изучение перспектив «развала ЕС по образцу СССР» – довольно частое направление китайской мысли.

Разумеется, дискуссии о судьбах Советского Союза и Европейского союза в китайском контексте сильно отличаются. СССР воспринимается как типологически близкая система, изучение которой может помочь избежать ошибок. Евросоюз интересен лишь как важнейший торговый и политический партнер, ситуация в котором важна для понимания динамики мировой экономики (и, несомненно, потенциала китайского экспорта), а также для способности ЕС выступать «третьей силой» в отношениях между КНР и США. Соответственно, китайский анализ не особенно отличается от качественных работ на эту тему на Западе и в России.

Правда, есть один примечательный факт, влияющий на качество анализа, – эмоциональное отношение к европейским проблемам. В кризисном 2009 г. в китайской элите, в том числе среди экспертов ведущих «мозговых центров», царила эйфория. Пока в Соединенных Штатах и Европейском союзе наблюдался экономический спад, ВВП Китая увеличился на 9%. По словам работающих в КНР западных инвестбанкиров, в тот момент многие китайские чиновники и аналитики любили поиздеваться над либеральными экономическими принципами, которые довели Америку и Европу до кризиса, и порассуждать о преимуществах «китайской модели». Впрочем, в академическом анализе следов «злорадства» почти нет.

Китайские аналитики выделяют несколько причин того кризиса, в котором оказалась Европа. Первая – чисто финансовая. ЕЦБ и финансовые регуляторы европейских стран в тучные годы не имели адекватных инструментов для оценки долгосрочных рисков и не проводили стресс-тесты на устойчивость банков. Так, в работе «Кризис суверенных долгов и проблемы банковской индустрии “европейской пятерки”», опубликованной в журнале «Макроэкономика», Ли Хуаньли и Ли Шикай отмечают, что финансовые регуляторы слишком долго закрывали глаза на состояние банковской системы в Португалии, Греции, Испании, Ирландии и Италии.

Вторая причина – финансово-политическая. Создание валютного союза без проведения единой фискальной политики было ошибкой. Многие китайские авторы задаются уместным вопросом: насколько в принципе единая валюта может в равной степени удовлетворять интересы таких разных экономик, как Германия и Греция? Например, Дин Юаньхун в статье «Причины и перспективы развития европейского долгового кризиса» отмечает, что введение единой валюты выгодно для типологически близких экономик стран – членов ЕС, а новым членам надо было оставить свою валюту (как это делалось в отношении стран Балтии).

Третья причина – недостаточная политическая координация. Обязательства властей перед избирателями в своих странах перевешивают заботу об общих интересах в рамках ЕС – в качестве примера приводятся протекционистские барьеры, которые начали возникать в Европе на пике кризиса (например, меры Николя Саркози по поддержке французского автопрома). Также налицо общий вакуум власти при решении коллективных проблем, когда одна страна (Греция) может держать в заложниках всех остальных. Эту мысль проводят, например, Юй Сян и Ван Хуэй из Института изучения современных международных отношений в статье «Проблемы развития Европейского союза через призму кризиса суверенных долгов».

Развал ЕС по образцу СССР считают возможным лишь немногие китайские ученые, чаще всего такие радикальные взгляды высказывают финансисты, занимающиеся глобальными проблемами, а не европеисты-профессионалы. Например, Чжан Шанбинь в статье «Европейский союз на грани развала» в журнале «Фондовый рынок» указывает, что такие разные экономики, как Германия и Греция, просто не могут существовать в рамках единого экономического и политического пространства. Поглотив слишком много периферийных стран на волне противостояния с СССР и Россией, Западная Европа должна будет отступить и не тянуть на себе «балласт».

Впрочем, подавляющее большинство экспертов сходятся во мнении, что Европе грозит разве что сужение еврозоны за счет принудительного вывода из нее Греции и, возможно, Испании (эту мысль проводят Юй Бин и У Янь в статье «От кризиса суверенных долгов к кризису еврозоны», опубликованной в журнале «Международные финансы»). Оптимисты даже считают, что кризис может стать катализатором еще большей интеграции. Первыми шагами должно стать наделение Еврокомиссии и ЕЦБ большими надзорными полномочиями, а также возможностями по проведению единой финансовой политики. Следующими шагами может быть большая управленческая интеграция, идущая дальше принципов Лиссабонского соглашения. Например, Ван И в статье «Усиление или ослабление европейской интеграции?», опубликованной в 2011 г. в журнале «Современный мир», отмечает, что центростремительные силы в Европе неизбежно возьмут верх, поскольку выгоды от интеграции превышают негативные последствия.

Александр Габуев - заместитель главного редактора "КоммерсантЪ - Власть", китаист.

Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 28 октября 2012 > № 735496 Александр Габуев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter