Всего новостей: 2552684, выбрано 10 за 0.005 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Баунов Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыСМИ, ИТНедвижимость, строительствоАрмия, полициявсе
Россия. Сирия. Украина > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 12 декабря 2017 > № 2462070 Александр Баунов

Россия пришла в Сирию так, как хотела попасть в Украину

Александр Баунов

Россия объявила о выводе войск из Сирии и победе над «Исламским государством». Что было главной целью сирийской кампании и чего добилась Москва участием в этой войне? Журналист, главный редактор Московского Центра Карнеги Александр Баунов ответил на вопросы «Сноба» по телефону

Если российское руководство говорит, что «Исламское государство» разгромлено, значит, у него есть для этого основания. Или действительность очень быстро опровергнет такие сильные заявления.

Победу всегда хочется поторопить, но это совершенно не значит, что реальность противоположна. Все версии о мотивации Путина ввести войска в Сирию, включая наименее важные, оправдались, а цели операции были достигнуты, хоть и менялись в течение кампании.

После Украины люди привыкли к высоким информационным градусам, горячему информационному питанию, потому что власть поставляла впечатляющие новости, которые приучили людей к тому, что они живут в критический момент истории. Чтобы сохранить это мобилизационное состояние, чувство, что власть объединена с народом общей борьбой, и была придумана Сирия. Это одна из наименее важных причин начала сирийской кампании, но она тоже верная. После общественного разогрева в Крыму и Донбассе трудно было сразу вернуться в спокойный, скучный быт.

Вторая задача — поддержка Путиным Асада. Россия действительно хотела этого, но не потому, что сирийский президент нравится ей как авторитарный лидер и представитель того типа власти, который она считает понятным и близким. А потому, что Асад сам обратился к России за дипломатической, информационной и, в конце концов, военно-политической опорой. В этой ситуации отказ в поддержке означал бы, что Россия замыкается в собственном пространстве, то есть может проецировать силу только на свои бывшие территории, где готова вести оборонительные и наступательные войны, а все остальное в мире ей не по силам.

Россия должна была доказать своим союзникам, реальным и потенциальным, что иметь специальные, особо близкие отношения с Москвой — не напрасный труд. Ровно это она уже доказывала в пятидневную войну 2008 года: если бы Россия без боя отдала Осетию Грузии, ее попытки убеждать других в пользе близких отношений, собственных гарантий и надежности оборонных и экономических проектов были бы довольно бессмысленны.

Кроме того, Асад сделал то, чего не сделал Янукович. Бывшему президенту Украины надо бы поставить памятник в Киеве где-то на месте снесенного Ленина: за то, что он не написал, по просьбе Кремля, официальное письмо с просьбой ввести войска. Асад же на это пошел, и это позволило России появиться в Сирии без резолюции ООН: международное законодательство не запрещает действующему правительству одной страны обратиться с просьбой к действующему правительству другой стороны оказать военную помощь. Россия пришла в Сирию по сценарию, по которому она хотела попасть в Украину. И сколько бы в мировых СМИ ни пытались делегитимировать Асада, это тот самый Асад, с которым все мировые правительства в течение 10 лет до войны поддерживали отношения, звали в гости, награждали орденами.

Вывод войск не зря совпал с объявлением о предвыборной кампании Путина. Ему важно было показать, что, как вторая чеченская война не была такой же, как первая, так и Сирия — не Афганистан

Третьей и самой важной задачей был выход из дипломатической изоляции. Запад на Украине оказался в том же положении, что Россия в Осетии в 2008 году, но, в отличие от России в Осетии, не стал ввязываться в войну с Россией из-за Украины (а кто бы стал). Вместо этого он попытался ее изолировать. Россия стала страной, с которой говорят только о тех проблемах, которые она сама создала. На всех саммитах Путин оставался в компании лидеров развивающихся стран, да и те общались с ним более осторожно, чтобы не раздражать западных коллег.

И вот Россия появляется в регионе, где давно происходит ужас, который создала не она. В гражданской войне прямо и косвенно участвует как минимум два десятка других государств, и Россия, начав интервенцию, становится неотменимым участником переговоров. Первый рубеж, который удалось взять России, — это спасение Асада. Вдруг выяснилось, что этого человека нельзя просто свергнуть, его можно только обменять на переговорах с Путиным. А для этого надо разговаривать с Россией, то есть прекращать изоляцию. Таким образом, Россия вошла в клуб стран, который решает судьбу далекой от всех и от нее самой третьей страны. Этого она и хотела.

Все эти три цели были достигнуты еще весной 2016 года, когда Путин в первый раз объявил о выводе войск. У России был выбор, останавливаться на этом или нет. Обнаружилось, что продолжать кампанию можно, ничем особенно не рискуя: Сирия не стала вторым Афганистаном, расколотый исламский мир не сплотился против нее и т. д.

К 2017 году Асаду вернули Алеппо, Пальмиру и Дэйр-Эз-Зор. Россия не просто помогла Асаду укрепить его позиции, но и вернула Сирию под его контроль, не считая сирийского Курдистана и провинции Идлиб на севере страны и небольших территорий на юге. Главными участниками переговоров стали крупные локальные державы: Иран, Турция — и Россия. В Сирии вновь действует перемирие, а значит, это лучший момент для вывода войск: ведь если ты вышел во время войны, ты уходишь с поля боя. Важно уйти именно в мирное время, иначе о победе нет речи.

Вывод войск не зря совпал с объявлением о предвыборной кампании Путина. Ему важно было показать, что, как вторая чеченская война не была такой же, как первая, так и Сирия — не Афганистан. Теперь Запад спорит с Россией о том, кто на самом деле победил ИГИЛ (Ракку взяла западная коалиция), но два года назад такой спор вообще невозможно было себе представить: России там не было.

Записала Анна Карпова

Россия. Сирия. Украина > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 12 декабря 2017 > № 2462070 Александр Баунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 22 августа 2017 > № 2281372 Александр Баунов

Живые и медные. Почему в Америке передумали чтить проигравших в Гражданской войне

Александр Баунов

После избрания Трампа памятники конфедератам стали означать не последний рубеж обороны, а реванш, контрнаступление противников равноправия. Единственный в своем роде способ завершения американской Гражданской войны состоял в том, что защитники рабства сохраняли – за счет бывших рабов – право на монументальную память и местную идентичность именно в качестве побежденных. Но после избрания Трампа, превратившись в глазах большой части США в победителей и реваншистов, они это право утратили

В России или Испании, где тоже была гражданская война, нет аналогов памятникам конфедератам, которые свергают сейчас в южных штатах. Это не побежденные берут поздний реванш над победителями и восстанавливают справедливость, как в Испании или Восточной Европе. Конфедераты давно побеждены, и конец Гражданской войны в США всегда был ни на что не похожим примером того, как противостояние завершилось актом особой щедрости победителей к побежденным, когда каждой стороне позволено чтить своих героев, с той лишь разницей, что герои-победители заняли в общенациональной иерархии более высокое положение, а герои побежденных остались местночтимыми. Не война, а дворянский поединок нового городского индустриального мира и старого сельского усадебного. «Унесенные ветром» как помесь «Войны и мира» с «Вишневым садом».

Воюющие стороны ужаснулись числу жертв и почти состоявшемуся распаду страны больше, чем расовому неравенству, и ради примирения (never again XIX века) двух в большинстве белых половин США разрешили сохранить его на Юге. Воссоединение страны и примирение состоялось за счет отказа победителей от части плодов своей победы, что, вообще говоря, мудро; но в американском случае отказ был произведен за чужой счет – в ущерб чернокожему населению Юга. Это упростило примирение старых противников на короткой дистанции, но создало новый отложенный конфликт на длинной. Единственный в своем роде опыт примирения противников в Гражданской войне в США стоит на таком же уникальном, но гораздо менее благостном опыте формализации и институализации расового неравенства. В Бразилии, где рабство отменили в самом конце XIX века и чернокожие в целом тоже беднее, расовые обиды намного менее остры.

Если бы в России сейчас уничтожали памятники красным или белым, это было бы не то, что происходит в Америке. Россия как раз очень долго шла к относительному примирению в своей Гражданской войне и пришла к нему уже в позднем СССР, когда в кино шестидесятых и семидесятых благородные, но растерянные белогвардейцы оказались такими же русскими людьми и патриотами, только вовремя не распознавшими, с кем быть, чтобы полноценно реализовать свою любовь к родине. Помогла Великая Отечественная война, снявшая раскол на белых и красных перед лицом неслыханной жестокости внешнего врага к России вообще.

Мемориальной доске в честь Маннергейма досталось не за то, что он белый генерал, а за то, что армия его страны замкнула с севера блокаду Ленинграда. Памятники белым можно ставить хоть в каждом городе, памятники красным давно стоят, но вот памятники Власову и его солдатам по-прежнему немыслимы. У испанцев, кстати, такого объединяющего переживания не было.

В России нет аналогов памятникам конфедератам еще и потому, что в здешней Гражданской войне обе стороны сражались за такой проект будущего страны, который представим в настоящем: существование коммунистической и капиталистической России в принципе возможно, но главное – обе обращены ко всему населению, а принадлежность к неблагонадежной группе теоретически искупается готовностью к сотрудничеству. Проект конфедератов с чернокожими рабами в современности непредставим.

Места не простоит

Мысль, что бронзовый истукан, на котором написаны имя и годы жизни, всегда равен себе, – что ему будет, он же памятник, – ошибочна. Нет ничего более непостоянного, чем бронзовый истукан. Он полисемантичен и любит менять значения. Его можно перетолковывать, перескакивая с буквального смысла на аллегорический, с исторического на новостной.

Испанские городские советы времен Франко долго ставили памятники герою испанского средневекового эпоса Сиду, про которого каудильо не раз говорил, что это его любимый исторический персонаж. И только по мере затвердевания режима перешли к установке памятников самому Франко. Но если статуи Франко после перехода к демократии постепенно демонтировали почти по всей Испании, должна ли та же участь постигнуть Сида?

Когда у Кремля ставили князя Владимира, мало кто сомневался, что это опосредованное прославление, прокси-увековечивание современного правителя России и его политики на украинском направлении. Но, отвлекаясь от того, что это очень плохая и несоразмерная пейзажу скульптура, памятники крестителям разных наций стоят в столицах на почетных местах. Какой из смыслов перевешивает в новом Владимире?

Если начать свергать памятники Ленину в России, это будет радикальное расставание с советским прошлым, с жестоким социальным экспериментом. В современной Украине Ленин не только коммунист, но и русский оккупант, в той мере, в какой всякий коммунист там теперь чужой, русский, а его жертвы – свои, и второе там сейчас важнее.

Недовольные памятником жертвам политических репрессий, который строят в Москве, от эстетических соображений (хотя факт тут важнее вида, к тому же вполне ожидаемого для такой постройки) быстро переходят к возражению по существу: репрессивный режим, потомки палачей не имеют права ставить памятник жертвам.

Эта претензия позволяет недовольным российским режимом занять господствующую моральную высоту и говорить от имени жертв, записывая в потомки палачей своих оппонентов, хотя в исторический реальности происхождение тех и других может быть самым разным. Так же, как среди защитников памятников конфедератам могут быть наследники аболиционистов, а среди сторонников сноса – рабовладельцев. Но речь и там и там не о покаянии за прошлое, а о борьбе за современность: если на постаменте с Трампом написано Эдвард Ли, не верь глазам своим. Метим в Стоунуолла Джексона, попадаем в Трампа.

Памятники конфедератам в южных штатах начали ставить уже в 70-е годы XIX века, то есть при жизни участников, но больше всего их поставили на рубеже XIX–XX веков – в те же годы, когда принимали законы Джима Кроу о расовой сегрегации в южных штатах. Уже тогда они, кроме памяти совершенно реальным павшим однополчанам и монументального выражения местной гордости, могли восприниматься как выражение тихого реванша Юга, которому позволили в электоральных целях закрепить неравенство. Улисс Грант, командующий северянами, ставший президентом, чтобы протащить в 1876 году своего преемника Хейза в Белый дом, обменял голоса южных выборщиков на расовые законы: памятники стали появляться после этого.

Со временем кроме локальной у них появилась групповая идеологическая идентичность. Из памятников местным героям прошлого, безнадежно пытавшимся остановить ход истории, они превратились в памятник тем, кто воюет с ним сейчас, – по-прежнему более или менее сознательно верит в преимущество одной биологии над другой, и тем, кто недоволен слишком настойчивым, как им кажется, способом, каким равноправие приходит к ним в дом – с требованиями и угрозами, а не с просьбой.

Вопрос о том, чтобы демонтировать памятники конфедератам – идейным рабовладельцам, которые шли убивать и умирать за право владеть другими людьми (представим сепаратистский бунт вооруженных помещиков Черноземья против манифеста Александра II), скорее всего, все равно бы возник. Постановку вопроса ускорила стрельба в Южной Каролине в 2015 году, когда убежденный расист и любитель символики конфедератов расстрелял в исторической церкви, связанной с борьбой за равенство, девять черных прихожан. Но массовый демонтаж памятников начался именно в 2017 году после победы Трампа, которая окончательно поменяла их локальное значение на идеологическое и историческое на новостное.

Память проигравших

Солдаты Конфедерации воевали за старый, местный, несправедливый мир, но мало ли кто воюет за старое и не очень справедливое – хоть библейские Маккавеи, хоть солдаты Кутузова. Немыслимый сейчас мир Юга в то время реально существовал, и его защитники сражались не на стороне вселенского зла, а на стороне местного быта. Этим пониманием, среди прочего, руководствовались победители-северяне и правительства Соединенных Штатов, когда никого не репрессировали после войны, а, напротив, разрешили побежденным ставить свои памятники, у которых, кроме идеологической идентичности, возникла региональная. В России можно представить себе в порядке интеллектуальной игры снос памятника имаму Шамилю в Дагестане, тоже воевавшему за сохранение глубоких форм неравенства. Или в той мере, в какой статуи Сталина в Грузии были не только памятниками жестокому советскому вождю (щадившему Грузию ничуть не больше остальных мест), но и великому грузину. Их снос при Хрущеве везде прошел спокойно, но в Грузии вызвал региональный националистический бунт, в котором был даже привкус свободолюбия, хоть ему и трудно сочувствовать. Региональный и национальный смысл памятника там перевесил исторический. Похожим образом памятники одному из самых жестоких диктаторов в истории, Владимиру Ленину, для многих выражают не столько идейную, сколько поколенческую идентичность: жизнь прожита не зря. А теперь к ней, к сожалению, вновь добавляется тираноборческая: свергал прогнивший режим.

Вопрос, имеет ли ложная сторона истории право на монументальную память, в целом получает человеколюбивый положительный ответ. Иногда бывает даже, что со временем сам вопрос теряет смысл: кто был правильной стороной истории в величайшей гражданской войне древней Европы – Октавиан Август или Антоний? Ответ сейчас безразличен с моральной точки зрения. Так же, как ответ, кто был прав не только в Тридцатилетней войне, но и в куда более недавней Первой мировой: все не правы, всех жалко, прав тот, кто менее жесток.

Две тысячи лет европейская традиция была уверена, что в трех войнах Рима с Карфагеном прав Рим, уничтоживший государство, приносившее человеческие жертвы и угрожавшее благородной античности. Но одна из разновидностей современного исторического языка требует оговорок, а то и вовсе противоположного ответа, в котором захватнический имперский Рим уничтожает самобытную североафриканскую культуру. Именно так уже давно отвечают на вопрос о завоевании Латинской Америки.

Разглядывая памятники солдатам и генералам под Аустерлицем, Ватерлоо, Бородином, павшим солдатам и генералам разных сторон, каждый самостоятельно выбирает правильную сторону истории, но противоположные национальные и классовые нарративы при этом не сталкиваются, а сосуществуют. Так же как в нынешней России возможно сосуществование на Кавказе памятников генералу Ермолову и имаму Шамилю.

Самый близкий к Соединенным Штатам случай – Южная Африка. Когда я был там в 2006 году, улицы, названные в честь белых деятелей английского и бурского происхождения, не были переименованы, а памятники им стояли на площадях. Статуи Родса и Крюгера начали сносить по требованию низовых активистов в 2015 году – не только в России, когда мировой кризис остановил экономический рост, решили взяться за историю. И тогда заодно досталось Махатме Ганди, как сейчас в США заодно достается от крайне левых Христофору Колумбу.

Нарушение контракта

Америка была одним из немногих мест, где по итогам Гражданской войны проигравшим было позволено не только чтить память павших солдат, но и прославлять их начальников, не прославляя одновременно победителей. Монументальный ландшафт США местами выглядел так, как если бы победу одержала каждая из сторон, – именно потому, что одна из них отказалась во имя примирения от части плодов победы – за чужой, как было сказано, счет. Мой Телемак, Троянская война окончена, кто победил, не помню.

Избрание Обамы президентом должно было закрыть вопрос неравенства не в жизни, но уж точно на символическом уровне. И хотя движение Black lives matter восходит ко времени Обамы, в его правление статуи конфедератов не сбрасывали, хотя после стрельбы в церкви в Луизиане начали борьбу с конфедератскими флагами. Но с тех пор случилась неожиданная шокирующая победа Трампа с современными конфедератами вроде Стива Бэннона в администрации, которого после событий в Шарлотсвилле пришлось спешно увольнять.

После избрания Трампа военные статуи конфедератов стали означать не встречу однополчан и не последний рубеж обороны, а реванш, реконкисту противников равноправия. Простоявшие по сто с лишним лет, с приходом Трампа они были переосмыслены – из памятников проигравшим превратились в памятники победителям или по крайней мере тем, кто двинулся в контрнаступление.

Единственный в своем роде способ завершения американской Гражданской войны состоял в том, что защитники рабства сохраняли – за счет бывших рабов – право на монументальную память и местную идентичность именно в качестве побежденных. Но после избрания Трампа, превратившись в глазах большой части США в победителей и реваншистов, они это право утратили.

Похожую смысловую трансформацию в России прошли возвращенные и вновь построенные церкви и памятники святым. Вначале даже неверующими они воспринимались с сочувствием как восстановление справедливости и прав гонимого меньшинства. Но после консервативного поворота Путина, попытавшегося использовать христианство для идеологического строительства, многие стали видеть в них реванш репрессивной силы, враждебной свободе и современности, и сочувствие превратилось в раздражение и отрицание: «Церковь? Нет уж, лучше музей или парк».

Когда мы говорим про одного лидера, что он раскалывает нацию, а про другого – что объединяет, – это то самое, что мы наблюдаем сейчас в США. Трамп ли так расколол Америку, или расколотой Америке нужен был только повод, чтобы выплеснуть накопившиеся обиды наружу, но неизвестный в других местах опыт завершения гражданской войны оказался временным, и теперь в США, как и везде, право на прославление имеет только победитель.

Прикидывая будущее России без вражды, хорошо бы помнить, что лучший лидер не тот, кто наиболее ярко выражает победу твоих собственных взглядов, какими бы прекрасными они ни казались, но еще и тот, чья победа как можно меньше унижает других.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 22 августа 2017 > № 2281372 Александр Баунов


США. Россия. Сирия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 10 апреля 2017 > № 2135834 Александр Баунов

Опровержение измены. Чем опасны удары Трампа по Сирии

Александр Баунов

Не только Трамп нес груз обвинений в связях с Кремлем, но и в Кремле несли бремя несуществующих особых отношений с Трампом. Надежда на привилегированные отношения требовала демонстративных жестов и уступок, особенной сдержанности и обходительности партнеров по танго. Теперь ничего этого не нужно, партнеру можно смело наступать на ноги

В 2013 году, когда США в первый раз раздумывали, не ударить ли по Сирии, Юрий Сапрыкин, видный хроникер современности и один из организаторов митингов зимы 2011/12 года, написал о фатальной матрице американской политики: хороший там президент или плохой, наш или чужой, интеллигент или ястреб – он рано или поздно приходит к тому, чтобы кого-то бомбить. Огорчительные наблюдения в тот раз подтвердились не вполне: от того, чтобы бомбить Сирию, Обама воздержался, согласившись на предложение Путина, а с Асадом продолжил воевать через посредников. Но фатальная предопределенность американской жизни к тому времени все равно уже проявила себя в Ливии, хотя исполнителем воли парок был не столько сам Обама, сколько его госсекретарь Хиллари Клинтон.

Следствие против причины

Президент Трамп повел себя как опытный античный герой, чья мудрость в том, чтобы как можно скорее перестать противиться року и исполнить предназначенное. Судя по всему, он обогнал всех президентов США по краткости срока между вступлением в должность и приказом применить военную силу за рубежом. Теперь, когда будут обсуждать, что сделал Трамп в первые сто дней, есть что ответить и о чем написать твит. Одним из главных мотивов, двигавших Трампом, несомненно, было желание доказать, что он решительнее Обамы, который, как новый Гамлет, проводил время в вечных размышлениях там, где надо было действовать, а королевство тем временем теряло силу.

Тем в России, кто видел в победе Трампа победу России, придется объясниться со своей аудиторией: рассказать хотя бы, как президента-революционера быстро сломал американский истеблишмент. У интеллигенции в Америке и ее единомышленников в остальном мире свой неприятный выбор. Принять ли войну безответственного популиста и ксенофоба, а возможно, и российского ставленника Трампа против безжалостного диктатора и другого российского протеже – Башара Асада? Признать ли удар по Сирии приходом в Каноссу убедительным доказательством смиренного перерождения хулигана, вставшего на путь исправления, – или сосредоточиться на опасностях и недоработках его неожиданного предприятия: «Разве это война? Вот у Хиллари была бы война, а так ни один Асад не пострадал, зато русские, с которыми обещал поладить, навсегда потеряны». Есть и третий вариант – принять все это за часть общего с Москвой коварного плана по обелению Трампа, появились и такие голоса. Ксенофобия потому и эффективна, что прилипчива: свалив однажды неприятности на чужаков, кто захочет опять тащить их на себе. Впрочем, судя по тональности некоторых репортажей американских телеканалов, это не Трамп, а они давно хотели сделать Америку снова великой.

У многих в России этот выбор осложняется тем, что им придется хвалить Трампа за то, за что они же критиковали Путина. В самом деле, теперь весь тот набор упреков, который был предъявлен Путину после того, как он послал в Сирию самолеты, может быть предъявлен Трампу: влез в чужую гражданскую войну далеко от собственный страны, тратит деньги, которых не хватает на медицину, увеличил опасность терактов на родине, действует внезапно и без международного согласия, повышает опасность технического инцидента с ядерной державой, чьи военные могут случайно попасть под удар, заменяет внутриполитическую повестку внешней, отвечая на критику и провалы внутри страны картинами ракетных пусков и разбомбленных вражеских объектов. Выходом из этого противоречия могло бы быть циничное признание, что президенту плохой страны всего этого нельзя, а хорошей можно, но является ли Трамп, отвергнутый собственными интеллектуалами, уполномоченным представителем хорошей страны?

По отношению к Трампу главным остается тот же вопрос, что и по отношению к Путину: можно ли принять борьбу со злом из рук зла? В случае с российским президентом допущенная к микрофону часть мира давно склоняется к отрицательному ответу. Но если Трамп вторичное зло, а Россия – первичное, удар Трампа по интересам России можно трактовать и как спровоцированное внешним давлением восстание следствия против причины и приветствовать в качестве жеста то ли сопротивления, то ли взаимной аннигиляции.

Новый источник удовольствия

Удовлетворение от удара по Асаду и Путину, однако, не должно заслонять вопрос, кем и как принималось решение о применении военной силы за рубежом. Американская администрация по-прежнему не укомплектована полностью, множество ключевых должностей в Госдепе вакантны, аппарат советника по безопасности после увольнения Флинна в переходном состоянии, конфликт президента со спецслужбами не закончился. Трамп по-прежнему им не доверяет, члены его команды не ориентируются на их справки и игнорируют рекомендации. Среди главных советников Трампа по Ближнему Востоку все еще называют его зятя Джареда Кушнера и одиозного консервативного идеолога Стива Бэннона, а также Дэвида Фридмана (представителя Трампа на Ближнем Востоке) и миллионера, владельца казино Шелдона Аделсона. В Израиле все они близки к лагерю Нетаньяху и наследуют традиционную враждебность тамошних правых к сирийскому режиму как к давнему военному противнику Израиля и союзнику «Хезболлы».

Кроме того, судя по многим свидетельствам, Трамп смотрит телевизор. Он твитами отвечает на сюжеты новостей и выступления ведущих. Похоже, что часть картины происходящего он получает не из справок спецслужб, которым не доверяет, а из выпусков новостей, которые смотрит вместе с Иванкой. Большие телеканалы вроде CNN и NBC находятся с ним во взаимной вражде, но с таким прямым выходом на президента они в некотором смысле никогда не были так влиятельны.

Картины жертв химической атаки могли подтолкнуть Трампа к необходимости действовать, а политическая перфокарта – к выбору направления удара. Он оказался на перекрестке двух сюжетов: собственной негамлетовской решительности и обвинений в сговоре с Путиным. Чрезвычайная ситуация в Сирии – гибель гражданских лиц от отравляющих веществ – требовала решительных действий. Если бы они не последовали, он бы ничем не отличался от Обамы, а вся его кампания, весь его образ построены на том, что он не такая размазня. Если бы действия последовали в ином направлении или начался долгий поиск виновных, подтвердился бы сюжет о том, что он находится с Путиным в отношениях благодарной зависимости и вся его решимость слабеет там, где надо действовать против России.

Таким образом, случилось парадоксальное: Трамп в течение нескольких часов поверил тем самым спецслужбам: «нет никакого сомнения, что Сирия применила химическое оружие, нарушив свои обязательства», – которым месяцами не верит, когда они говорят о российском взломе почты демократов. Хотя и в том и в другом случае процесс окончательного установления виновных может быть весьма длительным: выводы специалистов ООН, которые имели доступ к месту химической атаки в Гуте 2013 года, до сих пор не всем кажутся достаточно категоричными.

Вероятно, главный мотив столь быстрого и показательного силового решения – все-таки желание раз и навсегда зафиксировать в общественном мнении свои отличия от Обамы и свою независимость от России, опередив любые возможные упреки в малодушии и предательстве. Так что даже для противников Трампа остается открытым вопрос, не является ли в этих обстоятельствах удар по Сирии проявлением не лучших черт Америки, а худших черт ее нынешнего президента.

И потом, действительно ли это акция против Путина и России? Вера в решающую роль России за плечами всякого зла хоть в Америке, хоть на Украине, хоть в Сирии затмила тот факт, что Асад много лет без России сопротивлялся напору и ИГИЛ, и вооруженной оппозиции исламской и не. Последняя даже после взятия Алеппо все еще сильна на севере, а вот в центре и на юге позиции сирийской армии напрямую упираются в позиции ИГИЛ, и других сопоставимых по мощи сил там нет. Непонятно, кто будет защищать под завязку набитый религиозными и национальными меньшинствами Дамаск и приморскую зону, если разгромить с воздуха сирийскую армию. Каков западный план на этот случай, кто войдет в Дамаск вместо исламистов, кто предотвратит чистки и разрушения? Как сделать так, чтобы российские самолеты и военные не оказались живым щитом Асада, и что будет, если окажутся? Ответ на вопрос о плане в Сирии при Трампе еще менее ясен, чем при Обаме.

Остановить Трампа

Не доверяя собственным спецслужбам, Трамп мог запросить дополнительную информацию у израильтян и европейцев, которые его поддержали, но, очевидно, не ориентировался на информацию российских спецслужб, зависимость от которых ему приписывают. Судя по реакции России, – как по официальным заявлениям, так и по возобновлению пропагандистских контрударов по США в почти дотрамповском масштабе, – бомбардировка сирийской базы для Москвы неприятная неожиданность. Пока еще официальные спикеры либо стараются избегать прямых ударов по Трампу и Тиллерсону, с которыми скоро встречаться. Либо, как Дмитрий Медведев, выбирают такие формулировки, которые могли бы задеть у Трампа самую чувствительную струну, намекая на его безволие и уступчивость, на то, что он быстро прогнулся и оказался совсем не таким храбрым портняжкой, какого изображал.

Если раньше речь шла о том, чтобы втянуть Трампа в серию сделок как союзника по строительству нового миропорядка, теперь Совет безопасности России совещается о том, как остановить Трампа. Ведь он может войти во вкус односторонних силовых действий. Не согласованный ни с кем удар по союзнику России не принес ему ничего, кроме похвал: его хвалят в Сенате и по телевизору, одобряют отчаявшиеся было союзники по НАТО и в Восточной Европе, превозносят арабские твиттер и фейсбук, которые прежде попрекали исламофобией. Китайцам тоже нравятся сильные – за это китайский народ раньше любил Путина. На брань в российских ток-шоу можно не обращать внимания: телезритель Трамп ни Первый канал, ни RT все же не смотрит.

Если Трамп, метя в Сирию и попав в Россию, приобрел только похвалы и ничего не потерял, почему бы не продолжить в том же духе. Почему не разговаривать в более ультимативном тоне по поводу Донбасса или даже Крыма, не навешивать новых санкций. Тогда Америка и Россия снова подходят к той линии прямого соприкосновения, от которой, Путину казалось, он американцев отогнал. Теперь, выходит, надо не надеяться на отступление Америки поближе к собственным границам, а снова бояться за Украину. Как сделать так, чтобы Трамп понял, что туда силой нельзя, и не спровоцировать его – вспыльчивого и любящего аплодисменты – на полноценную вражду, к которой его будут подталкивать? Вот о чем сейчас думают в Кремле.

Однако же если Трамп увлечется этим новым занятием – бить по Сирии и по России, за что в него сразу летит столько букетов, – не означает ли это конец тем предварительным обязательствам, которые и Россию удерживали от возобновления односторонних действий? Переходить к контактному противоборству с ядерной Россией он все равно не будет, зато обязательства, добровольно наложенные ею на себя ввиду намечающихся особых отношений, потеряют силу.

В Кремле могут быть даже рады тому, что наступает некоторая новая ясность. В свое время в России приветствовали приход Трампа, потому что на выборах между врагом и черным ящиком победил черный ящик. Теперь становится понятнее, что в нем. Не только Трамп нес груз обвинений в связях с Кремлем, но и в Кремле несли бремя несуществующих особых отношений с Трампом. Надежда на привилегированные отношения требовала демонстративных жестов и уступок, особенной сдержанности и обходительности партнеров по танго. Теперь ничего этого не нужно, партнеру можно смело наступать на ноги, отношения зафиксированы на том предельно низком уровне, на котором их оставили Обама и Клинтон. Новая реальность после удара Трампа по Сирии, особенно если последуют повторы, сделала менее невероятным, что ответ на них мы увидим где-нибудь на Украине.

США. Россия. Сирия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 10 апреля 2017 > № 2135834 Александр Баунов


Россия. Турция. Сирия > Армия, полиция > carnegie.ru, 21 декабря 2016 > № 2015799 Александр Баунов

Посол и Алеппо. Измерение вины

Александр Баунов

Убийство российского посла после нескольких недель инвентаризации ужасов Алеппо неизбежно начинает выглядеть как протест. Однако Венская конвенция нужна для того, чтобы защищать дипломатов в том числе воюющих стран, а в описании событий в Алеппо видно желание, не разделяя вымышленную и реальную вину за жестокость происходящего, повесить все нераскрытые дела на того, кого проще взять

По поводу убийства российского посла в Анкаре стоит напомнить, что Венская конвенция и существует в том числе для того, чтобы защитить дипломатов страны, с которой вы воюете. То есть не дипломатов во всех отношениях приятных кукольных королевств, а вот прямо тех гадов, которые по вашей земле сейчас едут в танке. Вот им вы должны предоставить охрану и, если ваше правительство решило, что совсем невмоготу, под этой охраной в целости и сохранности отправить до дома. Потому что их наличие в столице – бывает, единственный шанс сделать так, чтобы танки остановились или не приехали с какого-то неожиданного направления. Именно по этой причине всю Вторую мировую войну в СССР было открыто посольство союзной Гитлеру Японии, и его даже эвакуировали в Куйбышев-городок, когда немцы были в Химках Московской области, а сами немецкие дипломаты покинули Москву в июне 1941-го.

Это если война с вашей страной. А если кто-то где-то, как кому-то кажется, помогает неправильной стороне в чужом гражданском конфликте, это вообще не обсуждается.

Что касается последствий, то это не новый удар в спину. Удар в спину, как мы выяснили, – это государственный проступок, например, действующего офицера ВВС. А тут больше похоже на то, что случилось с российским самолетом в Египте. Недоглядели, не уберегли, не смогли обеспечить безопасность. Убийство без умысла, общая разделенная драма.

И наказание будет соответствующим. В межгосударственных отношениях никаких изменений, только солидарность. И одновременно рекомендации меньше ездить туда и меньше пускать из Турции в Россию: мало ли кто приедет.

Ясно, что всякий, кто рассматривает убийство посла как законную форму гражданского активизма, находится за границей цивилизации и давно променял тогу на шкуру, даже если шкура кажется признаком свободы и независимости – а многим в разные времена казалась.

Частный случай Запада

Убийство российского посла в Анкаре и теракт в Берлине произошли в один день, но сразу попали на расходящиеся повествовательные прямые – в одном случае с причинно-следственной связью, в другом без нее. Речь не о прямом оправдании террориста: такого было мало. А о том, что после нескольких недель детализации и инвентаризации ужасов Алеппо убийство посла неизбежно выглядело чем-то вроде возмездия и сопротивления. Совершенно не обязательно было сообщать напрямую об убийстве в знак протеста против российских действий в Алеппо, как сделали некоторые, или соединять в одном сюжете картины смерти посла и руин города. Контекст, где зло, причиненное России, в отличие от зла, причиненного берлинцам, имело причину, уже существовал.

Сама одновременность двух терактов – в Анкаре против российского посла и в Берлине против рождественского базара – напоминает две другие атаки, почти совпавшие во времени, – против российского чартера над Синаем и против множества целей в Париже год назад. Сейчас, как и тогда, это означает одно: нет никакой возможности убедить мир радикального ислама в том, что Запад в отличие от России помогает хорошим мусульманам против плохих, у него правильная сирийская политика в отличие от российской неправильной, и на этом построить свою безопасность. С точки зрения радикального ислама между ними нет никакой разницы, они – одно, и Запад все равно хуже, потому что это Россия – частный случай Запада, а не наоборот.

Теракты против западных целей без колебаний совершали представители тех народов, которые в разное время становились объектом искреннего всеобщего сочувствия: косовские албанцы, чеченцы, сирийские сунниты, освобожденные от Каддафи ливийцы, не говоря уже про разнообразных выходцев из среды афганского исламского сопротивления.

У Трампа множество недостатков, но эту черту воинствующего ислама он, кажется, понимает верно. Судя по тому, что он говорит и какие назначения делает в области безопасности, мысль о том, что Россия хуже исламистов или что можно найти таких исламистов, которые будут лучше русских, и противопоставить одних другим, ему не близка.

Разумеется, не все, кто воюет против Асада в Сирии, готовы мстить гражданским лицам и убивать послов. Но убийца сослужил им дурную службу. И у прежней американской администрации были сомнения насчет умеренных исламистов (Обама уже прекращал поставки оружия сирийской оппозиции); новая администрация из случившегося может сделать вывод, что эта задача вовсе нерешаемая: в лозунгах да, а на практике нет.

Внутри России самым непримиримым патриотам, требующим немедленно наказать Турцию (мы же говорили, плохо извинившимся фашистам веры нет), надо сообразить, что именно это – одна из целей этого картинного злодейства и верный способ навредить себе. Убийство посла – следствие диссонанса между той картинкой, которую турки получают из своих СМИ, из рассказов беженцев и в пятничных проповедях, и поведением их президента, который вдруг отказался помогать страдающим единоверцам и мирится с Россией, вместо того чтобы воевать с ней в Сирии. Сравнительный нейтралитет Эрдогана, который теперь не обязательно хочет свергать Асада, а готов ограничиться вмешательством в курдское приграничье, делает возможным трехсторонние встречи российских, иранских и турецких дипломатов и в конечном счете дает надежду на конец войны.

Бесконечный монолог и Алеппо

Мне в какой-то степени лично знакома ситуация, в которой оказались российские дипломаты в Турции, потому что моя недолгая дипломатическая карьера пришлась на время второй чеченской войны и связанных с ней терактов в России. Греция, где я работал, страна единоверная (хоть тогда это не имело такого значения) и проходила по ведомству дружественных. Однако не было никакой возможности вставить слово в бесконечный монолог, найти хоть маленький зазор в местной монолитной картине, где российская армия осуществляла геноцид чеченского народа по причине его мусульманского вероисповедания и из желания завладеть его нефтью.

Вторая чеченская война полна хорошо задокументированных ужасов, хотя прошла быстрее первой и с меньшим количеством жертв с обеих сторон. Однако объяснить даже недолюбливающим мусульман грекам (в Афинах до сих пор не могут построить ни одной мечети, потому что зря, что ли, турок гнали), что дело не в нефти и не в религии, что ужасное насилие происходит с разных сторон (публичные казни независимой Ичкерии объявлялись спектаклями ФСБ), что речь в какой-то степени идет о гражданском конфликте и, если вдруг российская армия исчезнет оттуда раз и навсегда, оставленные в покое командиры вряд ли займутся компьютеризацией школ, не было никакой возможности. В обстановке ежедневного обсуждения страданий Чечни в посольстве потеряли несколько автомобилей, которые кто-то сжег на парковке, наблюдали политые краской манекены, принесенные к воротам местными анархистами, и читали петиции греческой мусульманской общины с требованием прекратить геноцид по признаку вероисповедания. За это время наш посол открыл множество выставок и выступал на публике в разных местах, куда мы ездили по большей части без всякой специальной охраны.

Точно так же, как было в Чечне, российские действия в Сирии, несомненно жестокие, как и в случае с Грозным, трудно представить в виде двухцветной гравюры, поделив всех присутствующих на палачей и жертв, а все разрушения и связанные с ними тяготы быта приписав российской авиации. В конце концов, осажденную западную часть Алеппо, оставшуюся в подчинении Асаду, тоже кто-то разрушил, и она, как и восточная, тоже давно лежит в руинах. И там тоже были и остаются жители. И российская жестокость тут лишь одна из тех, которые мы уже много лет наблюдаем в том же городе и в той же стране, и совсем не так легко определить, кто именно поднял ее градус до нынешнего непереносимого состояния.

Я давно проделал простой эксперимент, основанный на том, что роботы Googlе не умеют врать. Набрав в поисковой строке «Aleppo 2010» и перейдя в раздел images, мы получаем серию фотографий многолюдного торгового и туристического города, полного жизни, с невредимыми подсвеченными памятниками истории и красотами. И если там и есть ужасы, то они где-то в казематах под внешним глянцем и, судя по докладам Amnesty International того же времени, не самые массовые в истории и современности.

Поиск картинок по запросу «Aleppo 2011» показывает демонстрации за и против правительства (различаются флагами) еще в целом городе и чуть позже – первые окровавленные тела. Поиск по запросу «Aleppo 2012» выдает развалины, бредущих стариков, тела на улицах, жертв казней и обстрелов. Aleppo 2013 и Aleppo 2014, не говоря про Aleppo 2015, – это полностью разрушенный город, убитые на улицах, кто-то куда-то бежит с ранеными детьми на руках – все это включая осажденную долгое время проправительственную западную часть. Российские военные пришли в Сирию в самом конце 2015 года, втянулись в операцию под Алеппо в конце 2016-го. Однако тот визуальный ряд, который сейчас связывается с фактом их появления, – это продолжение того же набора снимков и образов, которые являются портретом города последние пять лет.

Таким же простым способом можно установить, что год присутствия России в Сирии с конца 2015 до конца 2016 года не выделяется по числу жертв среди гражданского населения в предыдущие годы и худшими в этом отношении были 2013-й и 2014-й: 73 тысячи и 76 тысяч мирных жителей соответственно, а нынешний (46 тысяч) пока не превзошел уровень 2012 года (49 тысяч), когда в России готовились не к войне, а к выступлению на Олимпиаде. Трудно предположить, что русские хакеры уже в течение многих лет контролируют Google и независимую, то есть антиасадовскую Обсерваторию по правам человека в Сирии. Разумеется, можно сделать предположение, что, если бы не российские самолеты, в этом году в Сирии погибло бы меньше людей (Обсерватория записывает на их счет гибель четырех тысяч гражданских в 2016 г.), но, глядя на цифры предыдущих лет, доказать это предположение никак невозможно. И напротив, нет никакой возможности представить себе, что, если бы желанное возмездие свершилось, погиб увенчанный злодей и взят Дамаск, жертв было бы меньше. Все-таки штурм многомиллионной и наводненной беженцами столицы, города-памятника, не совсем лапароскопическая операция.

Одна из причин, почему даже независимые российские СМИ не уделяют покорению восточного Алеппо такое же внимание, как западные, не повторяют их заголовков и обложек, состоит, конечно, не в какой-то особенной местной безжалостности и не в том, что здесь все, как один, за Асада. А в том, что в этих заголовках и обложках они видят до некоторой степени повторение ситуации с Грозным, где трагедия, несомненно, была, но такая, которая далеко не всегда соответствовала приложенной к ней единственной, монолитной интерпретации. И в том, что вопрос о цене свободы не является здесь табуированным, потому что русская революция 1917 года и украинская 2014 года – открытые для обсуждения темы. Отчего бы не обсуждать сирийскую.

Трагедия Алеппо похожа на Грозный в том отношении, что мирные жители оказались жертвами не одной, а двух и большего числа жестоко воюющих друг с другом армий и их помощников, ни одна из которых не ставит спасение их жизни своей конечной целью. В ситуации, когда есть люди, радующиеся победе каждой из этих армий, включая самые жестокие (есть даже те, кто радуется победе ИГИЛ), крайне затруднительно сказать, что одна воюет за людей, а другая против. И если в случае внешней агрессии вопрос, чье дело правое, имеет более-менее ясный ответ, то в случае гражданской войны его найти намного труднее.

Так же трудно, как разделить вымышленную вину участников и реальную. Если мы оглянемся на то, как подавалась в мире чеченская война 1999–2000 годов, выяснится, что самые простые, самые заманчивые из ее интерпретаций, несмотря на всю беспощадность происходивших событий, не подтвердились: ни геноцид, ни религиозный конфликт, ни жажда нефти, ни даже война русских против чеченцев не были объяснением. Точно так же, как в целом верное объяснение про конфликт между суннитами и шиитами в Сирии не является единственным на любой случай жизни в войне, где министр обороны страны – мусульманин-суннит и пятнадцать процентов алавитов, вдруг напавшие на всех остальных, давно бы сдались и погибли.

Различение вымышленной и реальной вины не означает попытку обелить воюющие стороны или ту из них, которая считается более виноватой. Просто мировому сообществу, если оно хочет закончить войну, а не всего лишь подтвердить свои худшие предположения на чужой счет и на том успокоиться, не стоит вести себя как плохому российскому следователю, который вешает на того, кто попался на одном преступлении, все нераскрытые дела отдела, грозит и требует признательных показаний. Если одна из сторон конфликта, тем более одна из его косвенных участниц, вдруг окажется таким вот способом обвиненной за всех, ей нечего будет терять и не о чем договариваться, а мировой порядок, основанный на таком приговоре, вряд ли можно будет считать торжеством справедливости.

Россия. Турция. Сирия > Армия, полиция > carnegie.ru, 21 декабря 2016 > № 2015799 Александр Баунов


Украина. ЮФО > Армия, полиция > carnegie.ru, 12 августа 2016 > № 1858142 Александр Баунов

Крымские диверсанты: чего добивается Россия?

Александр Баунов

Историю с крымскими диверсантами руководство России отрабатывает в виде ультиматума западным участникам переговоров: или Минск в ближайшее время, или простор для творчества. Если раньше Россия считала Минские соглашения своим планом, то теперь она дает понять, что в связи с изменением ситуации у нее может появиться право на новый, отличный от них план

Для всех, кто поспешил истолковать поимку крымских диверсантов как искусственно созданный повод для войны, следует заметить, что гораздо лучшим поводом были бы сами действия, которые вменяют задержанным. Поимка шпионов – casus belli менее убедительный, чем взрывы. Так что для войны надо было обнаруживать их не до, а после.

А так, как сейчас, – не повод для войны, а попытка громкого разговора с Западом о несостоятельности Украины как стороны мирного процесса. На Украине Россия сейчас может воевать только против себя, подтверждая обвинения и страхи на свой счет. Но и Украина, которая попыталась бы перенести войну в Россию, пусть и на отобранные территории, подтвердила бы худшие сомнения Запада на свой.

Создать или использовать

Поимка диверсантов – это действие не в интернете, а на местности. Странно обсуждать интонации вождей, формулировки спикеров и планы стратегов, вынеся за скобки само событие. Событие же состоит в том, что, когда пограничники и иные стражи порядка обнаруживают неизвестную им группу вооруженных людей в пейзаже, они ее ловят, потому что за любое другое поведение им влетит от начальства, и это в лучшем случае. И уж с какими заявлениями выступит потом политическое руководство и как про это напишут в фейсбуке, они думают во вторую очередь: не все в мире похоже на ловлю покемонов.

Исходить из заведомой и принципиальной невозможности проникновения людей с оружием из Украины в Крым можно только в публицистических целях для создания непротиворечивой нравственной географии, где люди, способные к причинению зла и насильственным действиям, обитают исключительно на определенной широте и долготе. В целях же практического понимания на третий год вооруженного конфликта невозможно разбирать ситуацию так, будто Украина все еще романтическая территория безоружной свободы, какой был ранний киевский Майдан. Все-таки с тех пор были и котлы, и аэропорт им. Прокофьева, и «Азов», и «Торнадо», и убийства Бузины, Шеремета и адвоката Грабовского, и взорванные ЛЭП в причерноморских степях, и остановленные грузовики, и попытка народной морской блокады.

Можно, разумеется, развивать тему патриотической мобилизации российского населения против внешнего врага – особенно теперь, когда к ней прибегают демократические правительства, придумавшие наконец универсальную защитную формулу «обсуди проблемы своей страны, порадуй Путина». Однако если предположить, что российское руководство желает мобилизовать сограждан, чтобы те забыли экономические трудности, есть ровно те же основания предполагать, что такое желание может посетить украинское правительство, обремененное теми же тяготами в масштабе три к одному и общественным мнением, которое требует одновременно мирной Европы и победной войны. А значит, мотив мобилизации масс и здесь и там можно не учитывать по причине его полной зеркальности, приводящей к исчерпывающей аннигиляции сюжета.

Навязчивая мысль о вездесущей провокации, которая преследовала великого русского писателя Андрея Белого («провокация загуляла по Невскому»), тоже не является универсальным объяснением. Притом что политические и военные провокации в дикой природе иногда встречаются, гораздо чаще мы видим попытки политиков использовать в своих интересах реальные события. Это и безопасней, и эффективней. Реакции политиков на событие, то, что они пытаются из него выжать, – куда более законный предмет для исследования, чем реконструкция возможных провокаций по разрозненным костям.

В произошедшем в Крыму можно довольно отчетливо углядеть цели и выгоды и Украины, и России. Украина никак не возражала бы против того, чтобы из Крыма стали приходить новости о вооруженном насилии. Главная радость тут не в срыве туристического сезона (крымский сервис и примирение с Турцией справляются с этой задачей лучше) и не желание заставить крымчан пожалеть о своем вероломстве. Главное в том, что России довольно быстро удалось разделить вопросы о Донбассе и Крыме. Один обсуждается на мирных переговорах, другой нет: зачем, там и так тихо. Снятие всех серьезных санкций с России связывают с урегулированием в одном Донбассе. И чем больше проходит времени, тем дальше расходятся оба вопроса. Момент, когда их все еще возможно объединить, может быть упущен навсегда. По этому поводу растут претензии украинского общественного мнения. Насилие в Крыму могло бы втянуть Крым в область обсуждения вопросов войны и мира, в контур переговоров, вернуть разделенные вопросы к первородному единству.

Что может и собирается извлечь Россия из этой ситуации, видно по словам ее официальных спикеров. Вряд ли непосредственно и сразу войну. Это противоречит логике последних действий, которые в целом выглядят как курс на снятие санкций, возвращение отношений с Западом на докрымский (опять же) уровень и демонстрацию собственному народу не только внешнеполитического могущества, в котором все уже убедились, но и способность к внутренним достижениям. Разумеется, если таких достижений не последует, то все может пойти в дело, но ведь пока толком и не начинали.

Если нужен любой повод для давно созревшей войны, то покушение на убийство высокопоставленного союзника Плотницкого – вполне себе выстрел в Сараеве, следующего можно и не ждать. Однако оно не привело к превышению продиктованной случаем самообороны. К тому же, если принять всерьез тезис о том, что у России есть своя сторона на американских выборах, воюющая Россия уменьшает шансы Трампа на победу.

Право на смену плана

Если желаемый результат громкой реакции на не успевшие толком развернуться события не война, тогда что? Тогда это легитимация большей по сравнению с нынешней свободы действий.

Россия явно использует произошедшее в Крыму как попытку четче обсудить с Западом тему недоговороспособности украинского руководства. Украина является одной из сторон мирных переговоров, однако любит в них сам процесс, а не результат. Результат Минских соглашений, по которым страна должна принять в свой состав навязанную Россией автономию, да еще и в разрушенном виде, ни украинскую общественность, ни украинских политиков не устраивает, и их в общем можно понять.

Однако по мере того, как потенциальная автономия смиряется с мыслью, что Украине она не нужна, а ее жители привыкают к самостоятельной жизни, России впихивать Донбасс назад в Украину, даже на своих условиях, становится все менее удобным действием. Хочется сделать следующий шаг в сторону большей определенности и большего равновесия, потому что нынешнее состояние, где стороны говорят о мире, а готовятся к войне, кажется теперь слишком рискованным, способным обрушить любые российские политические и экономические планы в любой момент, причем момент будут выбирать не обязательно в Москве. Одно дело – давний замороженный конфликт, другое дело – он же, но вечно подогретый.

Но чтобы сделать какой-то следующий шаг, любой шаг в сторону, нужна большая и притом оправданная свобода от договоренностей, зафиксированных в Минске. Нужно объяснимым, невероломным образом снять с себя часть текущих обязательств. Легитимировать саму эту возможность. Для этого нарушителем должна оказаться другая сторона.

В реакции на события в Крыму Путин поднял вроде бы забытую тему незаконности украинской власти: «Те люди, которые захватили в свое время власть в Киеве и продолжают ее удерживать».

Большая часть недавних упреков сводилась к тому, что украинская власть плохо контролирует собственных вооруженных сторонников, речь шла о диктатуре комбатов и беззаконии батальонов. В нынешнем высказывании российского президента и его эхе тема дееспособности заменена вопросом о договороспособности. Дело уже не в том, что украинская власть плохо присматривает за рвущимися в бой героями, а в том, что она их в бой сама посылает, да еще туда, где, к облегчению мирового сообщества, хотя бы не стреляли. Для стороны, которая утверждает, что ее цель – мирное урегулирование, это разоблачительное поведение: вот и разоблачаем. Туда же относится именование Украины страной, которая поддерживает террористические методы.

Второй пункт, который делает нынешнюю российскую реакцию необычно острой, – отказ от запланированной встречи в нормандском формате, потому что «в ней нет смысла». Нормандский формат не надо путать с Минском и вообще с любыми переговорами по Украине. Главы Германии, Франции, России и Украины встретились в Нормандии в июне 2014 года, в самом начале донбасской войны, когда предмет и масштаб трудностей был едва ли ясен, и в нем не участвуют ни американцы, ни сепаратистские республики.

Похоже на то, что Путин тут действует в духе своих представлений о неполном европейском суверенитете. Европейцы как посредники для мира бесполезны, они не могут заставить Порошенко не только выполнять Минские соглашения в той части, где речь идет о фактической федерализации страны, но даже заставить его не воевать. Значит, говорить имеет смысл с его более влиятельными американскими покровителями, например в формате встреч Суркова и Нуланд. Или в минском, где пусть по касательной, но Украина общается с сепаратистскими республиками, а заставить их общаться – одна из целей российской дипломатии. Но уж если и американцы не смогут принудить союзника к миру, тогда и в Москве с себя снимают ответственность.

Историю с крымскими диверсантами руководство России пока отрабатывает в виде ультиматума западным участникам переговоров. Сами говорили, что у проблемы Крыма и Донбасса нет военного решения, тогда реализуйте мирное. Если даже вам это не под силу, Россия оставляет за собой право на собственный следующий шаг. Или Минск в ближайшее время, или простор для творчества.

Следующим этапом творчества совсем не обязательно будет война. Это может быть, например, одностороннее изменение статуса сепаратистских республик: референдумы о независимости, на сей раз признанные Россией, и следующие за ними военные гарантии. Информация о том, что обсуждается разрыв дипотношений с Украиной — из этой повести. Это не значит, что в Москве уже решили действовать именно так, но это значит, что в ситуации, когда, по словам Путина, Украина «перешла к террору», Россия выговаривает себе право на отступление от нынешнего плана. Если раньше Россия твердо считала Минские соглашения своим планом, то теперь она дает понять, что у нее может появиться право на новый, отличный от них план.

Украина. ЮФО > Армия, полиция > carnegie.ru, 12 августа 2016 > № 1858142 Александр Баунов


Турция. Франция > Армия, полиция > carnegie.ru, 23 июля 2016 > № 1838481 Александр Баунов

Выживет ли Евросоюз в террористической войне?

Александр Баунов, Александр Задорожный

Теракт в Ницце, унесший жизни более 80 человек, подавление попытки государственного переворота в Турции, нападение сторонника ИГИЛ из Афганистана на пассажиров поезда на юге Германии, расстрел девяти мюнхенцев юным выходцем из Ирана, попытка теракта сирийским беженцем на музыкальном фестивале в Баварии – и все это за каких-то десять дней. Как поведут себя лидеры и народы Евросоюза перед лицом наступающего исламского терроризма и исламизирующейся Турции Реджепа Эрдогана? Сохранится ли европейское сообщество как таковое? И сможет ли Россия извлечь геополитические выгоды из проблем Запада и ЕС? Своими взглядами делится Александр Баунов - в прошлом дипломат, а сейчас главный редактор сайта Московского центра Карнеги carnegie.ru.

- Александр, лидеры Евросоюза уже выразили недовольство репрессивным характером подавления военного путча в Турции, намерением турецких властей возобновить смертные казни. Назревает конфликт между Турцией и США: Эрдоган требует вернуть бывшего имама Фетхуллаха Гюлена, которого он считает лидером путчистов. С другой стороны, Турция – член НАТО, участник антиигиловской коалиции, сдерживает миллионные потоки ближневосточных беженцев. Как вы полагаете, какие отношения в этих противоречиях будут складываться у Запада, Европы с Турцией?

- Это не новая ситуация, когда Западу приходится терпеть Турцию, снижая стандарты и требования. При [основателе турецкой республики] Ататюрке и его преемнике Инёню Турция была авторитарной страной, тем не менее с такими манерами ее приняли в НАТО. Они терпели Турцию и при военных правительствах (военные перевороты в Турции происходили в 1960, 1971, 1980, 1997 годах), и при исламистских, вроде Эрбакана (премьер-министр Турции в 1996-97 годах, чья происламская ориентация вызвала «бархатный» военный переворот 1997 года – прим. ред.). Реджеп Эрдоган – правитель гражданский, с точки зрения процедур, его приход к власти был победой демократии, он ведь бывший лидер оппозиции, протеста, которому пришлось пробиваться через военный истеблишмент. Он пришел с программой, в некоторых вопросах по западным меркам либеральной (экономика, свобода совести, национальные меньшинства), но не европейской с точки зрения многих других ценностей. И поворот Турции к своему восточному прошлому с самого начала настораживал европейских политиков. Но они терпели. Терпели и когда Эрдоган совершил полный разворот турецкой внешней политики, которая терпеть не могла арабов и сотрудничала на Ближнем Востоке с израильтянами, и фактически разорвал отношения с Израилем – союзником Запада (Турция восстановила эти отношения только что, одновременно с турецко-российскими, чтобы «два раза не вставать»). И если бы сейчас в Турции победили военные, то Европа приняла бы и их.

Такое отношение Европы к Турции, повторю, не ново. Во-первых, особенность Турции в том, что она член одного западного, военно-политического, союза - НАТО и кандидат в члены другого, политико-экономического, союза – ЕС. Во-вторых, авторитаризм трансграничен: с точки зрения внутренней политики, та или иная страна может быть исключительно либеральной, но при этом ее внешняя политика включает элементы авторитаризма – силовое давление, союзничество с авторитарными государствами. Парадокс: Турция, где происходят военные перевороты, проводятся репрессии и чистки, объявляются запреты на выезд из страны, кандидат на вход в Евросоюз, а Британия, где все это немыслимо, кандидат на выход. Правило «демократии дружат только с демократиями» не работает, союзниками Запада могут выступать крайне авторитарные режимы, а менее авторитарные рассматриваются как противники. Запад либерален для себя, но во внешней политике, для других, он куда менее либерален. Это одно из противоречий современного мира.

И в-третьих. Да, у Турции есть формальные обязательства по вступлению в Евросоюз, в том числе по отмене смертной казни. Кстати, в Турции смертную казнь отменили еще в 2004 году, а не применяли вообще с 1980-х, даже Оджалана, лидера Курдской рабочей партии, который для турков такой же террорист №1, как для нас был Басаев, они не казнили, а осудили на пожизненное заключение. Еще одна странная история – введенный после путча запрет на выезд из Турции преподавателей и ученых. Одно дело – военные, которые во всех странах, принимая присягу, берут на себя определенные ограничения свободы, другое дело – гражданские специалисты. По логике нынешних чисток запрет оправдывается тем, что Фетхуллах Гюлен (исламский общественный деятель, создатель движения «Хизмет», проживающий в США, считается турецкими властями организатором попытки военного переворота 16 июля – прим. ред.) является главой огромной, разветвленной сети образовательных учреждений, своеобразного ордена, и в образовательной сфере много не только сочувствующих военным, но и сторонников Гюлена.

Но эта логика и стремление вернуть смертную казнь противоречат формальным обязательствам Турции перед Евросоюзом. Таким образом, Европе, с одной стороны, необходимо удержать Турцию в рамках приличий, а с другой, они очень боятся ее оттолкнуть. И как в Европе воспримут разговоры о возвращении смертной казни – совершенно непонятно. Скорее всего, США Гюлена выдавать не будут. А греки могут не выдать восьмерых турецких военных, попросивших политического убежища: у греков неплохие отношения с Эрдоганом, но правительство там левое, а левые правительства с трудом выдают политических беженцев. Кроме того, комиссар ЕС Йоханнес Хан, отвечающий за расширение Евросоюза, намекал, что списки для чисток были готовы у Эрдогана еще до переворота. Были, но это прозвучало так, что военный переворот чуть ли не инсценировка. Что, конечно, очень оскорбительно для Эрдогана и его соратников, которые чуть не стали жертвами путча. Но обострения отношений с Турцией в Европе не хотят. Ведь есть Россия. Если бы Эрдоган не помирился с Россией, то и бог бы с ним. Но раз помирился, возникает извечная европейская проблема, извечный страх, из-за которого европейцы ввязываются в часто не нужные им конфликты: вдруг Турция обидится и повернется к России? Если сейчас не заберем мы, то подберут русские.

Так что Европа будет терпеть до последнего, удерживать Турцию как союзника, члена НАТО и кандидата в члены ЕС, пока это возможно, понижая стандарты и требования. Это еще и повод для российской стороны выдвинуть претензии к «двойным стандартам»: от нас вы требуете по полной программе, а турок терпите с переворотами, репрессиями и отключенным интернетом. Хотя от нас «по полной программе» тоже уже не требуют: лишь бы не было войны.

- Европе придется терпеть и «ползучую исламизацию», которая осуществляется Эрдоганом? Такое ощущение, что провал военного переворота – это рубежная история для наследия Ататюрка, какой является светская Турция. Армия там всегда выступала гарантом светского режима.

- Наследие Ататюрка не только в том, что там все принудительно ходили с непокрытой головой. В первую очередь его наследие в том, что Турция стала членом западного мира, глобальной экономики. Военные переоценивают свое значение в качестве хранителей современных турецких ценностей. Когда-то было так, но сейчас Турция настолько глубоко включена в мировую, западную экономику, что военный переворот смотрится такой же архаикой, как исламская революция. Военные давно уже не являются основным модернистским сословием в Турции, эту роль выполняет современная экономика западного типа. Хорошо бы, если и пресса там была западного типа — она была время от времени, но страдает при Эрдогане, с начала 2000-х, — но что было бы с прессой, если бы к власти пришли военные? Турецкую прессу зажимали и при их правлении. Без репрессий бы не обошлось и в этот раз, просто они были бы направлены на другую часть общества.

Что касается исламизации, то, если принять версию о том, что переворот проводили сторонники Гюлена (хотя не знаю, насколько ее можно принять), то ведь он тоже исламист. Гюлен и Эрдоган - две разновидности одной и той же силы. Захочет ли Эрдоган после случившегося стать местным «аятоллой Хомейни»? (Вождь исламской революции в Иране 1979 года – прим. ред.). Да вряд ли, он не похож на Хомейни или на исламистов Египта и Сирии. У него, да ни у кого из серьезных турецких политиков, нет программы превратить Турцию в исламское государство, в страну, живущую по шариату. Другое дело, что и «мягкая исламизация» открывает дверь для более радикальных политиков, и, возможно, они когда-то придут за Эрдоганом, хотя не думаю, что в модернизированной Турции такие силы могут быть особенно популярными.

Но сам Эрдоган не является носителем таких идей, он скорее реализует программу эмансипации тех, кто хочет открыто исповедовать ислам. Для Турции это либеральная программа. В Иране либерализовать – значит разрешить снять платок и выпить, а в Турции либерализовать – значит дать право носить платок и отдыхать по пятницам. В каком-то смысле Эрдоган пришел с либеральной программой: человек живет, как он хочет. Просто это человек из более консервативного, традиционного, менее урбанизированного слоя.

- Еще одно совсем недавнее событие, потрясшее Европу, – теракт в Ницце, унесший жизни более 80 человек. В начале прошлого года – расстрел редакции журнала Charlie Hebdo, в ноябре – серия крупнейших терактов Париже, нынче – бойня в Ницце. Почему именно Франция выбрана мишенью террористами?

- Во-первых, не надо переоценивать рациональность поступков международного терроризма. Почему взрывали в Москве – понятно, а почему взрывали, например, в Волгограде? Просто потому, что было кому. И во Франции есть кому. При довольно большом количестве в Европе людей, которые в разной мере ненавидят западное общество, таких, кто ненавидит настолько сильно и технически способен осуществить теракт — людей определенного возраста, физических и интеллектуальных возможностей и притом готовых умереть, – таких не бесконечно много. Почему именно во Франции есть такой человеческий материал? Радикальный ислам есть везде, но одинаковую склонность к суицидальному терроризму мы наблюдаем не у всех мусульман поголовно. Иранцев полно в Британии и в Германии, но иранцы не взрывают. Афганцы, индонезийцы или филиппинцы если и взрывают, то у себя, но не за пределами своей страны. Склонность к террору в Европе пока проявляется прежде всего у арабов (отдельная тема, почему), а они из всех европейских стран предпочитают Францию. Конечно, все есть везде, но в Германии, такое ощущение, главные общины — турки или боснийцы, в Британии – индо-пакистанский, бангладешский ислам, ислам Черной Африки, ну, может, еще Египта, в Испании – соседнее с ней Марокко (как раз марокканцы и взорвали поезда в Мадриде в 2004 году), в Италии исламская иммиграция небольшая. Во Франции, а также в Бельгии – весь Магриб и Ближний Восток, там у террористов длиннее «скамейка запасных».

Во-вторых, мне кажется, важным толчком был расстрел Charlie Hebdo. С точки зрения исламистских идеологов, было два мировых зла – Америка и Израиль, для них это одна сила, просто Израиль – рядом, это авангард, а Америка – это сердце зла, его крепость. Но Америка далеко, туда труднее добраться, там мало мусульман и еще меньше мусульман-арабов. Во времена Бен Ладена и «Аль-Каиды»* угрожали Италии, хотя она не участвовала в Иракской войне и вообще в сражениях на Ближнем Востоке, а ненавидеть Италию только потому, что в Риме присутствует Папа Римский, не получилось: в общем-то, не за что. Они почувствовали и поняли, что Папа Римский важен для них, как олицетворение крестовых походов (это типично для архаического сознания – не различать прошлое и настоящее, это и российская проблема), а для Запада Папа Римский не так важен. И вдруг на ровном общеевропейском фоне отличились французские карикатуры. Религиозные люди и, конечно, мусульманские фундаменталисты болезненно воспринимают изображения, хуже текстов. Для них неприемлемо само изображение Мухаммеда, а уж карикатурное – это совсем что-то немыслимое. Самые массовые протесты прокатились по всему исламскому миру от Индонезии до Марокко именно из-за картинок, сначала в Дании, потом в Charlie Hebdo. Франция поднялась над общим уровнем Запада, стала отдельным злом, особым предметом ненависти, к тому же она всегда была мало религиозной, светской, вальяжной, пьющей и веселящейся. И стало понятно, кого в Европе ненавидеть.

Агрессивность часто признак не силы, а слабости. Восток переживает унизительный проигрыш Западу – институциональный, технический и так далее. Запад лучше организован, гораздо сильнее с военной точки зрения, без Запада, который их вооружает, они бы воевали гладкоствольными ружьями или «Калашниковыми» старой сборки. Запад богаче экономически. БОльшая часть уммы, мусульманского сообщества, такое положение дел в принципе приняла. Они недовольны, их самолюбие массово уязвлено, но восстать, начать джихад, войну с западным миром готовы в масштабах миллиардного исламского мира единицы, явное меньшинство. Они видят, что за ними не встают и не идут, и пытаются поднять. Это что касается эмоциональной стороны дела.

Рациональный же замысел в том, чтобы втянуть Запад в войну с исламом. Логика примерно такая же, какую мы иногда слышим (никоим образом не сравнивая сами общества, а только логику) с Украины: «хочется ясности, у нас война или не война? вы воевать собираетесь? воюйте уже наконец, черт возьми!» Исламисты чувствуют, что у них с Европой война, а Европа этого особенно не чувствует, она не находится в состоянии войны с исламом. И они хотят привести реальность в соответствие со своими чувствами. Им нужно вытащить на войну Америку, Европу, Россию, неважно где – в Сирии (в пророчестве о мусульманском Армагеддоне последняя битва должна состояться под Раккой – вот почему этот сирийский райцентр выбран столицей «Исламского государства»*) или еще где-нибудь. Если удастся вызвать Запад на ответную войну, если Запад начнет чувствовать себя стороной, воюющей с исламом, и как-то соответствующим образом действовать (вплоть до интернирования, массовых высылок, коллективного запрета на въезд, отправки больших западных контингентов в Сирию или Ирак), это позволит выполнить одну из задач - поднять на борьбу с Западом гораздо большее число единоверцев.

И тут Франция, которая наравне с Германией определяет, как будет вести себя Европа. И уж если решать задачу втянуть Запад в настоящую, большую войну с мусульманским Востоком, то Франция - подходящая цель. Англия вообще из Европы выходит. В Германии труднее – там другие арабы и лучше спецслужбы. Германия ощущала себя гораздо более уязвимой весь период холодной войны. У СССР и Франции были особые отношения, Франция была самой невраждебной из капиталистических стран, можно было расслабиться, а у ФРГ по соседству – ГДР, где несколько десятков миллионов живут под коммунистами, где высокопрофессиональная разведка, Штази. В ФРГ - войска НАТО и американские базы, во Франции - нет. Германия на передовой противостояния НАТО и стран Варшавского договора. Таким образом, у немецких спецслужб история и тренинг противостояния агентам, диверсантам, террористам, саботажникам и так далее совершенно другие. У Франции такого опыта нет, там, предположу, более слабые спецслужбы.

- После полутора лет террористической войны о Франции говорят как о больном члене европейской семьи. По-вашему, это справедливо?

- Нездорово как раз поддаться на провокацию и ввязаться в войну. Нужно искать другие средства. Французские спецслужбы жалуются: у нас всего несколько тысяч сотрудников – и несколько же тысяч жителей с исламистским бэкграундом, которые воевали в ИГИЛ и вернулись из Сирии. Постоянно следить за ними ресурса нет, и, если человек год-два не совершает ничего противоправного, его снимают с наблюдения. Хотя он совершил уголовное преступление одним лишь фактом участия в ИГИЛ, почему-то так на ситуацию не смотрят.

И все-таки есть шанс справиться с угрозами, улучшив работу на месте, усилив фильтрацию, дегуманизировав некоторые практики, но не поддаваясь на провокации. Сегодня не эпоха всеобщих мобилизаций, сегодня эпоха стареющей, сильно смягчившейся после Второй мировой войны Европы, там нет такой готовности к жертвам, как сто лет назад, правительство не может себе позволить войну с серьезными жертвами за пределами страны. Плюс во Франции 7-8 миллионов мусульман, которые чувствуют себя жителями этой страны и в большинстве своем хотят жить в мире с ее населением, но все-таки у многих двойная лояльность, и с началом хотя бы риторической войны Запада и Востока они займут менее нейтральную позицию.

- И все же можно ли говорить о Франции как о проигравшей, конченой стране, не способной на европейское лидерство, особенно на фоне поднимающейся Германии?

- Франция, конечно, не так важна в мировом масштабе, как во времена Французской империи, но, вообще-то, является шестой экономикой мира, с большими технологическими и финансовыми возможностями, с развитой промышленностью, там собирают «эйрбасы», там раньше всех в Европе появились скоростные железные дороги, там ни одной серьезной аварии на АЭС, которые дают больше половины энергии, там традиционно эффективная бюрократия, хорошее право, бесконечно влиятельная культура. Это одна из самых развитых стран, странно говорить о ней как о находящейся в упадке. Да, Франция не Америка (как и мы). Там есть проблемы, связанные с налоговой системой, там, как известно, налоговый ад и бизнес протестует. Но что Франция «впала в ничтожество», как писали античные биографы и вслед за ним Тэффи, сказать нельзя. Франция не расстилается по чужой команде, она, например, не пошла воевать в Ирак, а в Ливии, наоборот, взяла на себя командование операцией. Это закончилось неудачно, но так или иначе Каддафи свергла Франция, а не Америка, которая была скорее сочувствующим наблюдателем.

- Недавно президент Франции Франсуа Олланд заявил: «НАТО не для того, чтобы говорить, какими должны быть отношения Европы и России. Для Франции Россия не противник и не угроза, а партнер, который, правда, может применить силу». Из чего понятно, что на общем фоне у России с Францией по-прежнему добрые отношения. А с Германией? Могут ли то же самое сказать в руководстве Германии?

- Да легко. Они говорят об этом не замолкая. Больше всего призывов к отмене санкций исходит именно от Германии. Не говоря о том, что под санкциями подписывается соглашение о второй нитке «Северного потока» (газопровод из России в Германию по дну Балтийского моря – прим. ред.), а раздраженным украинцам, полякам и другим восточным европейцам объясняют, что это не их дело, «Поток» под санкции не подпадает. «Южный поток» (газопровод из России в Европу по дну Черного моря – прим. ред.) прикрыли, болгар заставили от него отказаться, а немцев отказаться никто заставить не может, они спокойно всех посылают. Россия экономически связана с Германией так, как ни с одной другой европейской страной.

С немецкоговорящим Путиным русскоговорящая Меркель, при том что он находится у власти 16 лет, она – почти 11, говорит, что называется, без переводчика. Правда, Меркель предполагала, что конфиденциально они могут говорить открыто, что в щепетильной ситуации с Крымом, Донбассом, «зелеными человечками» Путин будет разговаривать с ней честно. Когда в Европе, на Украине развивается большой территориальный и политический кризис, Германии, которая отвечает за Европу, нужно знать, что на самом деле происходит. И Меркель дико взбесило, что он сказал ей неправду: «это неизвестно кто, форму может купить кто угодно, бесхозного оружия на Украине после развала Советского Союза завались» - вот это все, что потом было опровергнуто. Она вышла и сказала: он врал мне в лицо, причем не с трибуны, не на пресс-конференции, а в ситуации тет-а-тет.

Понятно, что Меркель в глазах Путина и его окружения только что «кинула» его с Януковичем. Когда Янукович подписывает соглашение с оппозицией, оставаясь до досрочных выборов при номинальной власти, а на следующий день бежит, и европейцы с готовностью признают новую власть, для Путина это было «кидалово». Для него Запад вообще источник «кидалова», партнер-обманщик. На Украине столкнулись два интеграционных проекта: один - Евросоюз во главе с Германией, другой - евразийский, во главе с Россией. С точки зрения Путина, мало того, что Германия собиралась экономически оторвать себе Украину, она на этом пути еще и обманула несколько раз. И после этого он считал себя в своем моральном праве не разговаривать с Меркель открыто. В том, что Германия достаточно жестко поддерживает санкционную политику против России, и в том, что эта политика вообще реализуется, во многом говорит оскорбленное политическое самолюбие Меркель, ее личное участие в этом довольно велико, не только участие американцев.

- Можно ли сказать, что Германия – это экономический, а с уходом Британии, возможно, и финансовый центр Евросоюза, а США и НАТО, так сказать, военно-политическая скрепа ЕС?

- В этой конфигурации нет ничего нового. Германии никогда не стать силовым центром Европы, со Второй мировой она сознательно воздерживается от хардкора – и ее лишили такой возможности, и сама она зареклась. Она просто самая большая страна, на 15 миллионов человек больше Франции или Англии, самая большая экономика Европы, самый крупный экспортер.

А военно-политический центр Евросоюза – это действительно НАТО, а НАТО – это Соединенные Штаты. Никакой другой, кроме НАТО, самостоятельной военной мощи у Евросоюза нет, попытки создать евроармию в начале 2000-х провалились. Проект евроармии родился во время балканских войн, когда США сказали: не того масштаба проблема, чай, не с СССР и не с Китаем воюем, с Хорватией или с Косово могли бы справиться и без нас. Но как евроармия функционировала бы помимо НАТО, особенно когда европейские правительства экономят на военных бюджетах, тогда как американцы не экономят, осталось непонятно.

- Я поинтересовался потому, что после терактов в Брюсселе, столице Евросоюза, и во Франции, после решения британцев выйти из ЕС, Германия, кажется, становится единственным мотором объединенной Европы...

- С одним двигателем самолет долго не летает. Если бы Евросоюз держался только на Германии, он бы уже давно начал разлагаться. Он нужен не только Германии, он нужен Франции, и Франция вполне может играть роль второго двигателя, Евросоюз, несомненно, остается франко-немецким проектом. Евросоюз, европейский рынок, безусловно, нужен Южной Европе. И с какой бы стати Португалии, Испании, Италии и Греции покидать ЕС? Популистский евроскептицизм на юге Европы, за исключением единичных эксцессов типа венецианской независимости, дискутируемой в узких кругах, не за «прочь из Европы», а за «дайте нам больше Европы»: Европа мало делает по сравнению с тем, что обещала, она не справляется с обещаниями, поэтому они иногда грозят уйти. Если голосование в Британии было вызвано тем, что «Европы много», то протесты в Испании и Италии – тем, что «Европы мало», или что она не такая: обещала деньги в обмен на рынки, а теперь требует экономии.

И уж тем более мало ее для восточных европейцев. Если такие страны-кандидаты на вступление в ЕС, как Турция, уже махнули рукой и расслабились (кстати сказать, Албания с Молдовой еще надеются), то для восточных европейцев, стран бывшего советского лагеря, вступление в Евросоюз было буквально национальной идеей. В Восточной Европе был абсолютный национальный консенсус: мы были оторваны от Европы Россией — большой неевропейской силой, и надо сделать все, чтобы вернуться в европейский дом. Эта национальная идея помогла им преодолеть гражданские конфликты, в которые угодила Украина, а в 1993-м году чуть не скатилась Россия, она смягчила все внутренние противоречия, все недовольство собственными политиками и примирила с необходимостью согласиться на элементы внешнего управления, которое должно было дать им толчок, на который сами они способны не были.

Конечно, была и ностальгия по прошлому, почти во всех восточноевропейских странах к власти вернулись бывшие коммунисты. Но, приняв идею движения в сторону Европы, они перестали быть коммунистами, невозможно идти в Европу и быть тем, чем в 1990-е годы была КПРФ. Для Восточной Европы выход из ЕС, распад Евросоюза был бы полной катастрофой, это даже не обсуждается, не приходит в голову обсуждать. И там, где евроскептики находятся у власти, например, в Польше, они обсуждают не выход из ЕС, а блокировку неких прогрессистских идей, которые опасны для польской нации, польской духовности.

- А с точки зрения безопасности – где еще в Европе, Средиземноморье, кроме Бельгии и Франции, могут вспыхнуть очаги терроризма? Куда, скажем так, вы не поехали бы?

- Вероятность попасть под теракт, слава богу, в мире пока небольшая. Вопросы антисанитарии или уличной преступности имеют большее значение. Беспокоит будущее Средней Азии: мы подходим к пятилетке-семилетке, в течение которой некоторые среднеазиатские руководители, вероятно, уйдут просто физически. Не построив политических институтов, которые бы действовали без них, не решив понятным образом вопрос передачи власти. Таджикистан уже прошел через исламскую войну, и население второй раз может не захотеть, да и Рахмон еще пободрее, Туркмения спасается стабильностью полицейского государства и газом. Беспокоят в первую очередь Казахстан и особенно Узбекистан, там религиозной войны еще не пробовали. С учетом присутствия там русских и не очень закрытых границ может сложиться так, что России придется ввязаться, просто больше будет некому.

А если говорить о Европе, причем следуя логике исламистов, мечтающих раскачать военные настроения и поднять Запад на войну, то, наверное, кроме Франции и Брюсселя как столицы Евросоюза, есть намерение бить по Германии, центральной силе Европы (разговор с Александром Бауновым состоялся незадолго до терактов на юге Германии – прим. ред.). Наверное, что-то может произойти там. А вообще – где угодно. Потому что кроме организованных терактов есть имитационные, вдохновленные.

- Хочется понять: рассуждения, например, Джорджа Сороса о том, что Евросоюз и Россия – колоссы на глиняных ногах, которые спорят, кто из них быстрее рухнет, все это трескотня? Или в этом есть здравый смысл?

- Евросоюз жив, пока в нем остаются Германия, Франция, Бенилюкс, Италия - страны-основатели. Но критика имеет под собой основания. Мы видим, что Евросоюз оказался не нужен одной из стран-грандов. Дело даже не в том, что Великобритания – страна-донор. Без нее Евросоюз теряет вес, престиж, блеск, влияние. Присутствие Литвы в Евросоюзе или принятие Сербии никак не уравновесят потерю Англии, английской культуры. Это, конечно, большой кризис.

Как проверяется истинность халифата (у нас сегодня много про ислам)? Если халифат расширяется – значит, он истинный, потому что ему помогает Бог, потому что он управляется праведниками. В Европе в чем-то схожая модель: мы расширяемся, не просто потому что, хотим больше земель, а потому, что у нас лучшие ценности, у нас гуманизм в его наивысшем проявлении, у нас лучшая идеология, лучшие институты, и поэтому к нам идут. Расширение Евросоюза подавалось не в циничном геополитическом ключе, как присоединение новых территорий к империи, а в ценностном, идеологическом: поскольку мы являемся носителями всего лучшего, что есть в мире, естественно, что мы расширяемся, что к нам приходит народ за народом.

С момента зарождения в 1948 году и до июньского референдума в Великобритании все так и выглядело: народ за народом приходили в Европу. И вдруг впервые за все это время случился разворот, Евросоюз потерял большой, один из важнейших народов Европы. Менее гуманные, демократические, правовые, более коррумпированные страны в «территории всего лучшего» остались, а страна с одной из самых совершенных правовых, политических систем оказывается вовне – это совершенно другая конфигурация, и эта конфигурация - кризисная. Под сомнение поставлена вся система, уже не скажешь: мы расширяемся, потому что мы лучшие; если народы уходят, значит, мы не лучшие, значит, лучшее может быть где-то еще. Если где-то еще победит какая-то евроскептическая сила, уже не будет так страшно: как это - уйти с территории, которая вобрала в себя все лучшее? Потому что это уже не территория, которая вобрала в себя все лучшее. Как минимум, образцовая Англия — вне.

- Значит ли это, что следует ожидать подъема европейского национализма, сепаратизма, особенно рядом с исламизирующейся Турцией Реджепа Эрдогана, только что подтвердившего прочность своих внутриполитических позиций?

- Региональные сепаратизмы не носят евроскептического характера. Что шотландцы, что каталонцы, требуя выхода из собственных стран, выбирают Евросоюз. Сегодняшние региональные сепаратизмы хотят уйти из своих стран не в никуда, как было сто лет назад, во время распада Австро-Венгерской, Российской, Османской империй, а в более широкую европейскую интеграцию.

А вот евроскептики больших стран действительно хотят выхода из Евросоюза. Довольно сильные скептические настроения в Дании, тем более что она, как и Великобритания, не подписывалась на общую валюту и не собирается. Такие же настроения могут быть в Швеции, потому что рядом Норвегия, не член ЕС, и там все ОК, шведы ездят туда на заработки. Такие настроения есть в Голландии. Их нет в Германии, потому что она – главный ответственный за ЕС. Но такие настроения есть во Франции (в 2014 году на выборах в Европарламент «Национальный фронт» Марин Ле Пен занял во Франции первое место и увеличил свое представительство в Европарламенте в 8 раз – прим. ред.). И вот если и Франция выйдет из ЕС, тогда Европа в нынешнем виде закончится, на западе ее будут отдельные страны, а на востоке – то, что останется от Евросоюза.

- Никаких вариантов исключать не стоит?

- Не стоит. Мы видим, что политическое поле в Европе расширилось, те силы, которые десять лет назад были крайними, а журналисты называли их фашистскими, сегодня спокойно заседают в парламентах и правительствах – в Голландии, Швеции, Финляндии и так далее. В Великобритании – нет, но только за счет особенностей тамошней мажоритарной избирательной системы. За последние десять лет политический евроскептицизм, левый и правый популизм совершили гигантский рывок. Путин очень верно почувствовал эту тенденцию. Россия не всегда удачно пытается взаимодействовать с ней, но само наблюдение, что народы отдаляются от истеблишмента и делают выбор в пользу партий, которые противопоставляют себя истеблишменту, верно. Не только для Европы, вообще для Запада. После успеха Трампа - какие еще нужны подтверждения?

- В недавнем интервью нашему изданию политолог Тимофей Бордачев предсказал, что западные антироссийские санкции - навсегда, потому что в мире усиливается технологическая, экономическая конкуренция, и России надо отправляться за партнерами на Восток. Для Европы действительно все так принципиально? По Украине прошла граница между Западом и Востоком, «и им не сойтись вовек»?

- Некоторые санкции – надолго, до легитимации какого-то статуса Крыма. Пока Крым считается аннексированной территорией, там не будет ни МcDonalds, ни банка Societe Generale, там не будет Citybank, отелей Hilton и Sheraton, там не будет Uber. Плюс некоторое количество невыездных чиновников и бизнесменов. Но это не очень серьезно. А вот финансовые ограничения – не ссужать российским банкам, а российские ценные бумаги покупать с большими оговорками, технологическое эмбарго в энергетической сфере – эти санкции Европа и сама стремится снять. Эти санкции не навсегда. И если бы дело было в конкуренции, Япония бы давно ходила под американскими или китайскими санкциями, но ведь не ходит, хотя конкурирует с ними похлеще нашего.

- Визит госсекретаря Джона Керри в Москву в середине июня обошелся без сенсаций. Как и заседание совета Россия-НАТО в начале месяца: генсек Альянса Йенс Столтенберг сообщил, что прогресса в отношениях не случилось. Недавно официальный представитель Белого дома Эрик Шульц, говоря о положительных итогах президентства Обамы, заявил, что Россия находится в максимальной изоляции. Так кто мы для США, для Запада – проигравшие в холодной войне, в технологической, экономической конкуренции, с кем можно разговаривать с позиции силы? Или страна, доказавшая, что имеет право на зону особых интересов на постсоветском пространстве?

- Они не собираются уважать интересы России за ее пределами. Они считают, что Россия должна быть как все, то есть не иметь никаких формализованных специальных зон влияния за пределами собственных границ. Фактически масса стран имеет такие зоны влияния: Китай влиятелен в Юго-Восточной Азии, основательно представлен в Африке, у Франции огромная зона влияния в бывшей французской Африке. Но при этом ни Китай, ни Франция не могут претендовать там на эксклюзивное политическое влияние. Если в зону их интересов заходят США, поскольку Америка и Британия давно и последовательно, с канонерок в Токийском заливе и войн с Китаем в середине XIX века, проводят политику открытого мира, остальным приходится с этим считаться: никаких исключительных зон интересов за границей. Это во-первых.

Во-вторых, Россия для Запада – это, как выразилась Хиллари Клинтон о Путине, школьный хулиган, который обижает, терроризирует маленьких из соседнего класса. Если у него есть претензии на мелочь в карманах младшеклассников, было бы странно пойти ему на встречу. Скорее нужно применить к нему воспитательные меры. Уважать такого парня отличник не будет, хотя это не значит, что он будет его ненавидеть. Много фильмов и литературы на школьную тему построено на интересных, диалектических взаимоотношениях между отличницей и хулиганом.

- То есть преждевременно говорить, что Сирия – это площадка по отработке будущих принципов мироустройства, компромисса между ценностью свободы и демократии, так дорогой американцам, и ценностью суверенитета, на которой все время настаивает Москва?

- Поначалу Сирия вообще не мыслилась Соединенными Штатами как площадка для совместных действий – только как площадка для себя и союзников. Россия, вторгшись туда, нарушила их планы. Другое дело, и я много раз об этом говорил, что Россия вторглась туда после того, как эти планы не срабатывали в течение, как минимум, четырех лет. Когда Сирия разрушена, сотни тысяч убитых и миллионы беженцев, говорить о том, что все испортила Россия, довольно странно. Россия пришла туда, где на ее приход было труднее всего возразить. Это же не танки в Праге, это совсем другая история. Там западные страны ее не ждали и не приветствовали, но ее приход не означал автоматически противостояния, как на Украине (Грузия – другая история; как показал WikiLeaks, на Западе понимали, кто начал первым, поэтому в связи с Грузией по отношению к России не было такой жесткой реакции, как из-за Украины). В Сирии нас не хотели, но с самых первых заявлений нам показали, что появление России в Сирии не будет причиной дополнительной вражды между Россией и Западом, что Запад понимает, что Россия пришла в Сирию воевать не с ним. Я с самого начала говорил, что на Украину Россия пришла наказывать Запад, а в Сирию она пришла мириться с Западом.

И умеренных успехов она в этом добилась, уже который по счету визит к нам Керри свидетельствует об этом. Элементы координации, взаимопонимания между нами в Сирии очевидно присутствуют, хотя бы исходя из чувства самосохранения: когда координируешься – безопаснее. Кроме того, Запад действительно хочет прекратить войну в Сирии, а это невозможно без координации друг с другом. Однако это не означает выполнения путинской программы-максимум – создания новой «антигитлеровской коалиции» против исламского террора. Этого нет, противоречия остались.

- Значит, фундаментального договора между Россией и Западом о новом мироустройстве мы еще долго не увидим?

- Никакой «новой Ялты» пока не просматривается. Ялтинская конференция состоялась потому, что Красная Армия разгромила Гитлера. Несмотря на впечатляющую и недооцененную победу в Пальмире (многим некомфортно ее замечать), в Сирии Россия не доросла до уровня Ялты, и Запад не готов формализовать российскую сферу влияния. Да чью бы то ни было: буквально двух недель не прошло, как Гаагский арбитраж отверг претензии Китая на Южно-Китайское море. Более того, на Западе и сами про себя считают, что и у них нет сфер влияния, что они работают в открытом мире, и что, если к ним кто-то присоединяется, это не расширение сферы влияния, это союз доброй воли, потому что они несут добро и безопасность. В НАТО же никого силой не загоняли.

В общем, к формализации зон влияния они не готовы, но отношения отличницы и хулигана могут быть очень интересными. Например, во время боев на Украине стороны продолжали вести переговоры по Ирану. Мы вместе возмущаемся северокорейской ядерной программой, боремся с сомалийскими пиратами. Таких точек, по которым будет происходить практическое взаимодействие «барышни» и «хулигана», довольно много. Это вариант сосуществования в состоянии конфронтации, колеблющейся по синусоиде. И это может длиться десятилетиями.

Read more at: http://carnegie.ru/2016/07/23/ru-64161/j36t- Это не новая ситуация, когда Западу приходится терпеть Турцию, снижая стандарты и требования. При [основателе турецкой республики] Ататюрке и его преемнике Инёню Турция была авторитарной страной, тем не менее с такими манерами ее приняли в НАТО. Они терпели Турцию и при военных правительствах (военные перевороты в Турции происходили в 1960, 1971, 1980, 1997 годах), и при исламистских, вроде Эрбакана (премьер-министр Турции в 1996-97 годах, чья происламская ориентация вызвала «бархатный» военный переворот 1997 года – прим. ред.). Реджеп Эрдоган – правитель гражданский, с точки зрения процедур, его приход к власти был победой демократии, он ведь бывший лидер оппозиции, протеста, которому пришлось пробиваться через военный истеблишмент. Он пришел с программой, в некоторых вопросах по западным меркам либеральной (экономика, свобода совести, национальные меньшинства), но не европейской с точки зрения многих других ценностей. И поворот Турции к своему восточному прошлому с самого начала настораживал европейских политиков. Но они терпели. Терпели и когда Эрдоган совершил полный разворот турецкой внешней политики, которая терпеть не могла арабов и сотрудничала на Ближнем Востоке с израильтянами, и фактически разорвал отношения с Израилем – союзником Запада (Турция восстановила эти отношения только что, одновременно с турецко-российскими, чтобы «два раза не вставать»). И если бы сейчас в Турции победили военные, то Европа приняла бы и их.

Такое отношение Европы к Турции, повторю, не ново. Во-первых, особенность Турции в том, что она член одного западного, военно-политического, союза - НАТО и кандидат в члены другого, политико-экономического, союза – ЕС. Во-вторых, авторитаризм трансграничен: с точки зрения внутренней политики, та или иная страна может быть исключительно либеральной, но при этом ее внешняя политика включает элементы авторитаризма – силовое давление, союзничество с авторитарными государствами. Парадокс: Турция, где происходят военные перевороты, проводятся репрессии и чистки, объявляются запреты на выезд из страны, кандидат на вход в Евросоюз, а Британия, где все это немыслимо, кандидат на выход. Правило «демократии дружат только с демократиями» не работает, союзниками Запада могут выступать крайне авторитарные режимы, а менее авторитарные рассматриваются как противники. Запад либерален для себя, но во внешней политике, для других, он куда менее либерален. Это одно из противоречий современного мира.

И в-третьих. Да, у Турции есть формальные обязательства по вступлению в Евросоюз, в том числе по отмене смертной казни. Кстати, в Турции смертную казнь отменили еще в 2004 году, а не применяли вообще с 1980-х, даже Оджалана, лидера Курдской рабочей партии, который для турков такой же террорист №1, как для нас был Басаев, они не казнили, а осудили на пожизненное заключение. Еще одна странная история – введенный после путча запрет на выезд из Турции преподавателей и ученых. Одно дело – военные, которые во всех странах, принимая присягу, берут на себя определенные ограничения свободы, другое дело – гражданские специалисты. По логике нынешних чисток запрет оправдывается тем, что Фетхуллах Гюлен (исламский общественный деятель, создатель движения «Хизмет», проживающий в США, считается турецкими властями организатором попытки военного переворота 16 июля – прим. ред.) является главой огромной, разветвленной сети образовательных учреждений, своеобразного ордена, и в образовательной сфере много не только сочувствующих военным, но и сторонников Гюлена.

Но эта логика и стремление вернуть смертную казнь противоречат формальным обязательствам Турции перед Евросоюзом. Таким образом, Европе, с одной стороны, необходимо удержать Турцию в рамках приличий, а с другой, они очень боятся ее оттолкнуть. И как в Европе воспримут разговоры о возвращении смертной казни – совершенно непонятно. Скорее всего, США Гюлена выдавать не будут. А греки могут не выдать восьмерых турецких военных, попросивших политического убежища: у греков неплохие отношения с Эрдоганом, но правительство там левое, а левые правительства с трудом выдают политических беженцев. Кроме того, комиссар ЕС Йоханнес Хан, отвечающий за расширение Евросоюза, намекал, что списки для чисток были готовы у Эрдогана еще до переворота. Были, но это прозвучало так, что военный переворот чуть ли не инсценировка. Что, конечно, очень оскорбительно для Эрдогана и его соратников, которые чуть не стали жертвами путча. Но обострения отношений с Турцией в Европе не хотят. Ведь есть Россия. Если бы Эрдоган не помирился с Россией, то и бог бы с ним. Но раз помирился, возникает извечная европейская проблема, извечный страх, из-за которого европейцы ввязываются в часто не нужные им конфликты: вдруг Турция обидится и повернется к России? Если сейчас не заберем мы, то подберут русские.

Так что Европа будет терпеть до последнего, удерживать Турцию как союзника, члена НАТО и кандидата в члены ЕС, пока это возможно, понижая стандарты и требования. Это еще и повод для российской стороны выдвинуть претензии к «двойным стандартам»: от нас вы требуете по полной программе, а турок терпите с переворотами, репрессиями и отключенным интернетом. Хотя от нас «по полной программе» тоже уже не требуют: лишь бы не было войны.

- Европе придется терпеть и «ползучую исламизацию», которая осуществляется Эрдоганом? Такое ощущение, что провал военного переворота – это рубежная история для наследия Ататюрка, какой является светская Турция. Армия там всегда выступала гарантом светского режима.

- Наследие Ататюрка не только в том, что там все принудительно ходили с непокрытой головой. В первую очередь его наследие в том, что Турция стала членом западного мира, глобальной экономики. Военные переоценивают свое значение в качестве хранителей современных турецких ценностей. Когда-то было так, но сейчас Турция настолько глубоко включена в мировую, западную экономику, что военный переворот смотрится такой же архаикой, как исламская революция. Военные давно уже не являются основным модернистским сословием в Турции, эту роль выполняет современная экономика западного типа. Хорошо бы, если и пресса там была западного типа — она была время от времени, но страдает при Эрдогане, с начала 2000-х, — но что было бы с прессой, если бы к власти пришли военные? Турецкую прессу зажимали и при их правлении. Без репрессий бы не обошлось и в этот раз, просто они были бы направлены на другую часть общества.

Что касается исламизации, то, если принять версию о том, что переворот проводили сторонники Гюлена (хотя не знаю, насколько ее можно принять), то ведь он тоже исламист. Гюлен и Эрдоган - две разновидности одной и той же силы. Захочет ли Эрдоган после случившегося стать местным «аятоллой Хомейни»? (Вождь исламской революции в Иране 1979 года – прим. ред.). Да вряд ли, он не похож на Хомейни или на исламистов Египта и Сирии. У него, да ни у кого из серьезных турецких политиков, нет программы превратить Турцию в исламское государство, в страну, живущую по шариату. Другое дело, что и «мягкая исламизация» открывает дверь для более радикальных политиков, и, возможно, они когда-то придут за Эрдоганом, хотя не думаю, что в модернизированной Турции такие силы могут быть особенно популярными.

Но сам Эрдоган не является носителем таких идей, он скорее реализует программу эмансипации тех, кто хочет открыто исповедовать ислам. Для Турции это либеральная программа. В Иране либерализовать – значит разрешить снять платок и выпить, а в Турции либерализовать – значит дать право носить платок и отдыхать по пятницам. В каком-то смысле Эрдоган пришел с либеральной программой: человек живет, как он хочет. Просто это человек из более консервативного, традиционного, менее урбанизированного слоя.

- Еще одно совсем недавнее событие, потрясшее Европу, – теракт в Ницце, унесший жизни более 80 человек. В начале прошлого года – расстрел редакции журнала Charlie Hebdo, в ноябре – серия крупнейших терактов Париже, нынче – бойня в Ницце. Почему именно Франция выбрана мишенью террористами?

- Во-первых, не надо переоценивать рациональность поступков международного терроризма. Почему взрывали в Москве – понятно, а почему взрывали, например, в Волгограде? Просто потому, что было кому. И во Франции есть кому. При довольно большом количестве в Европе людей, которые в разной мере ненавидят западное общество, таких, кто ненавидит настолько сильно и технически способен осуществить теракт — людей определенного возраста, физических и интеллектуальных возможностей и притом готовых умереть, – таких не бесконечно много. Почему именно во Франции есть такой человеческий материал? Радикальный ислам есть везде, но одинаковую склонность к суицидальному терроризму мы наблюдаем не у всех мусульман поголовно. Иранцев полно в Британии и в Германии, но иранцы не взрывают. Афганцы, индонезийцы или филиппинцы если и взрывают, то у себя, но не за пределами своей страны. Склонность к террору в Европе пока проявляется прежде всего у арабов (отдельная тема, почему), а они из всех европейских стран предпочитают Францию. Конечно, все есть везде, но в Германии, такое ощущение, главные общины — турки или боснийцы, в Британии – индо-пакистанский, бангладешский ислам, ислам Черной Африки, ну, может, еще Египта, в Испании – соседнее с ней Марокко (как раз марокканцы и взорвали поезда в Мадриде в 2004 году), в Италии исламская иммиграция небольшая. Во Франции, а также в Бельгии – весь Магриб и Ближний Восток, там у террористов длиннее «скамейка запасных».

Во-вторых, мне кажется, важным толчком был расстрел Charlie Hebdo. С точки зрения исламистских идеологов, было два мировых зла – Америка и Израиль, для них это одна сила, просто Израиль – рядом, это авангард, а Америка – это сердце зла, его крепость. Но Америка далеко, туда труднее добраться, там мало мусульман и еще меньше мусульман-арабов. Во времена Бен Ладена и «Аль-Каиды»* угрожали Италии, хотя она не участвовала в Иракской войне и вообще в сражениях на Ближнем Востоке, а ненавидеть Италию только потому, что в Риме присутствует Папа Римский, не получилось: в общем-то, не за что. Они почувствовали и поняли, что Папа Римский важен для них, как олицетворение крестовых походов (это типично для архаического сознания – не различать прошлое и настоящее, это и российская проблема), а для Запада Папа Римский не так важен. И вдруг на ровном общеевропейском фоне отличились французские карикатуры. Религиозные люди и, конечно, мусульманские фундаменталисты болезненно воспринимают изображения, хуже текстов. Для них неприемлемо само изображение Мухаммеда, а уж карикатурное – это совсем что-то немыслимое. Самые массовые протесты прокатились по всему исламскому миру от Индонезии до Марокко именно из-за картинок, сначала в Дании, потом в Charlie Hebdo. Франция поднялась над общим уровнем Запада, стала отдельным злом, особым предметом ненависти, к тому же она всегда была мало религиозной, светской, вальяжной, пьющей и веселящейся. И стало понятно, кого в Европе ненавидеть.

Агрессивность часто признак не силы, а слабости. Восток переживает унизительный проигрыш Западу – институциональный, технический и так далее. Запад лучше организован, гораздо сильнее с военной точки зрения, без Запада, который их вооружает, они бы воевали гладкоствольными ружьями или «Калашниковыми» старой сборки. Запад богаче экономически. БОльшая часть уммы, мусульманского сообщества, такое положение дел в принципе приняла. Они недовольны, их самолюбие массово уязвлено, но восстать, начать джихад, войну с западным миром готовы в масштабах миллиардного исламского мира единицы, явное меньшинство. Они видят, что за ними не встают и не идут, и пытаются поднять. Это что касается эмоциональной стороны дела.

Рациональный же замысел в том, чтобы втянуть Запад в войну с исламом. Логика примерно такая же, какую мы иногда слышим (никоим образом не сравнивая сами общества, а только логику) с Украины: «хочется ясности, у нас война или не война? вы воевать собираетесь? воюйте уже наконец, черт возьми!» Исламисты чувствуют, что у них с Европой война, а Европа этого особенно не чувствует, она не находится в состоянии войны с исламом. И они хотят привести реальность в соответствие со своими чувствами. Им нужно вытащить на войну Америку, Европу, Россию, неважно где – в Сирии (в пророчестве о мусульманском Армагеддоне последняя битва должна состояться под Раккой – вот почему этот сирийский райцентр выбран столицей «Исламского государства»*) или еще где-нибудь. Если удастся вызвать Запад на ответную войну, если Запад начнет чувствовать себя стороной, воюющей с исламом, и как-то соответствующим образом действовать (вплоть до интернирования, массовых высылок, коллективного запрета на въезд, отправки больших западных контингентов в Сирию или Ирак), это позволит выполнить одну из задач - поднять на борьбу с Западом гораздо большее число единоверцев.

И тут Франция, которая наравне с Германией определяет, как будет вести себя Европа. И уж если решать задачу втянуть Запад в настоящую, большую войну с мусульманским Востоком, то Франция - подходящая цель. Англия вообще из Европы выходит. В Германии труднее – там другие арабы и лучше спецслужбы. Германия ощущала себя гораздо более уязвимой весь период холодной войны. У СССР и Франции были особые отношения, Франция была самой невраждебной из капиталистических стран, можно было расслабиться, а у ФРГ по соседству – ГДР, где несколько десятков миллионов живут под коммунистами, где высокопрофессиональная разведка, Штази. В ФРГ - войска НАТО и американские базы, во Франции - нет. Германия на передовой противостояния НАТО и стран Варшавского договора. Таким образом, у немецких спецслужб история и тренинг противостояния агентам, диверсантам, террористам, саботажникам и так далее совершенно другие. У Франции такого опыта нет, там, предположу, более слабые спецслужбы.

- После полутора лет террористической войны о Франции говорят как о больном члене европейской семьи. По-вашему, это справедливо?

- Нездорово как раз поддаться на провокацию и ввязаться в войну. Нужно искать другие средства. Французские спецслужбы жалуются: у нас всего несколько тысяч сотрудников – и несколько же тысяч жителей с исламистским бэкграундом, которые воевали в ИГИЛ и вернулись из Сирии. Постоянно следить за ними ресурса нет, и, если человек год-два не совершает ничего противоправного, его снимают с наблюдения. Хотя он совершил уголовное преступление одним лишь фактом участия в ИГИЛ, почему-то так на ситуацию не смотрят.

И все-таки есть шанс справиться с угрозами, улучшив работу на месте, усилив фильтрацию, дегуманизировав некоторые практики, но не поддаваясь на провокации. Сегодня не эпоха всеобщих мобилизаций, сегодня эпоха стареющей, сильно смягчившейся после Второй мировой войны Европы, там нет такой готовности к жертвам, как сто лет назад, правительство не может себе позволить войну с серьезными жертвами за пределами страны. Плюс во Франции 7-8 миллионов мусульман, которые чувствуют себя жителями этой страны и в большинстве своем хотят жить в мире с ее населением, но все-таки у многих двойная лояльность, и с началом хотя бы риторической войны Запада и Востока они займут менее нейтральную позицию.

- И все же можно ли говорить о Франции как о проигравшей, конченой стране, не способной на европейское лидерство, особенно на фоне поднимающейся Германии?

- Франция, конечно, не так важна в мировом масштабе, как во времена Французской империи, но, вообще-то, является шестой экономикой мира, с большими технологическими и финансовыми возможностями, с развитой промышленностью, там собирают «эйрбасы», там раньше всех в Европе появились скоростные железные дороги, там ни одной серьезной аварии на АЭС, которые дают больше половины энергии, там традиционно эффективная бюрократия, хорошее право, бесконечно влиятельная культура. Это одна из самых развитых стран, странно говорить о ней как о находящейся в упадке. Да, Франция не Америка (как и мы). Там есть проблемы, связанные с налоговой системой, там, как известно, налоговый ад и бизнес протестует. Но что Франция «впала в ничтожество», как писали античные биографы и вслед за ним Тэффи, сказать нельзя. Франция не расстилается по чужой команде, она, например, не пошла воевать в Ирак, а в Ливии, наоборот, взяла на себя командование операцией. Это закончилось неудачно, но так или иначе Каддафи свергла Франция, а не Америка, которая была скорее сочувствующим наблюдателем.

- Недавно президент Франции Франсуа Олланд заявил: «НАТО не для того, чтобы говорить, какими должны быть отношения Европы и России. Для Франции Россия не противник и не угроза, а партнер, который, правда, может применить силу». Из чего понятно, что на общем фоне у России с Францией по-прежнему добрые отношения. А с Германией? Могут ли то же самое сказать в руководстве Германии?

- Да легко. Они говорят об этом не замолкая. Больше всего призывов к отмене санкций исходит именно от Германии. Не говоря о том, что под санкциями подписывается соглашение о второй нитке «Северного потока» (газопровод из России в Германию по дну Балтийского моря – прим. ред.), а раздраженным украинцам, полякам и другим восточным европейцам объясняют, что это не их дело, «Поток» под санкции не подпадает. «Южный поток» (газопровод из России в Европу по дну Черного моря – прим. ред.) прикрыли, болгар заставили от него отказаться, а немцев отказаться никто заставить не может, они спокойно всех посылают. Россия экономически связана с Германией так, как ни с одной другой европейской страной.

С немецкоговорящим Путиным русскоговорящая Меркель, при том что он находится у власти 16 лет, она – почти 11, говорит, что называется, без переводчика. Правда, Меркель предполагала, что конфиденциально они могут говорить открыто, что в щепетильной ситуации с Крымом, Донбассом, «зелеными человечками» Путин будет разговаривать с ней честно. Когда в Европе, на Украине развивается большой территориальный и политический кризис, Германии, которая отвечает за Европу, нужно знать, что на самом деле происходит. И Меркель дико взбесило, что он сказал ей неправду: «это неизвестно кто, форму может купить кто угодно, бесхозного оружия на Украине после развала Советского Союза завались» - вот это все, что потом было опровергнуто. Она вышла и сказала: он врал мне в лицо, причем не с трибуны, не на пресс-конференции, а в ситуации тет-а-тет.

Понятно, что Меркель в глазах Путина и его окружения только что «кинула» его с Януковичем. Когда Янукович подписывает соглашение с оппозицией, оставаясь до досрочных выборов при номинальной власти, а на следующий день бежит, и европейцы с готовностью признают новую власть, для Путина это было «кидалово». Для него Запад вообще источник «кидалова», партнер-обманщик. На Украине столкнулись два интеграционных проекта: один - Евросоюз во главе с Германией, другой - евразийский, во главе с Россией. С точки зрения Путина, мало того, что Германия собиралась экономически оторвать себе Украину, она на этом пути еще и обманула несколько раз. И после этого он считал себя в своем моральном праве не разговаривать с Меркель открыто. В том, что Германия достаточно жестко поддерживает санкционную политику против России, и в том, что эта политика вообще реализуется, во многом говорит оскорбленное политическое самолюбие Меркель, ее личное участие в этом довольно велико, не только участие американцев.

- Можно ли сказать, что Германия – это экономический, а с уходом Британии, возможно, и финансовый центр Евросоюза, а США и НАТО, так сказать, военно-политическая скрепа ЕС?

- В этой конфигурации нет ничего нового. Германии никогда не стать силовым центром Европы, со Второй мировой она сознательно воздерживается от хардкора – и ее лишили такой возможности, и сама она зареклась. Она просто самая большая страна, на 15 миллионов человек больше Франции или Англии, самая большая экономика Европы, самый крупный экспортер.

А военно-политический центр Евросоюза – это действительно НАТО, а НАТО – это Соединенные Штаты. Никакой другой, кроме НАТО, самостоятельной военной мощи у Евросоюза нет, попытки создать евроармию в начале 2000-х провалились. Проект евроармии родился во время балканских войн, когда США сказали: не того масштаба проблема, чай, не с СССР и не с Китаем воюем, с Хорватией или с Косово могли бы справиться и без нас. Но как евроармия функционировала бы помимо НАТО, особенно когда европейские правительства экономят на военных бюджетах, тогда как американцы не экономят, осталось непонятно.

- Я поинтересовался потому, что после терактов в Брюсселе, столице Евросоюза, и во Франции, после решения британцев выйти из ЕС, Германия, кажется, становится единственным мотором объединенной Европы...

- С одним двигателем самолет долго не летает. Если бы Евросоюз держался только на Германии, он бы уже давно начал разлагаться. Он нужен не только Германии, он нужен Франции, и Франция вполне может играть роль второго двигателя, Евросоюз, несомненно, остается франко-немецким проектом. Евросоюз, европейский рынок, безусловно, нужен Южной Европе. И с какой бы стати Португалии, Испании, Италии и Греции покидать ЕС? Популистский евроскептицизм на юге Европы, за исключением единичных эксцессов типа венецианской независимости, дискутируемой в узких кругах, не за «прочь из Европы», а за «дайте нам больше Европы»: Европа мало делает по сравнению с тем, что обещала, она не справляется с обещаниями, поэтому они иногда грозят уйти. Если голосование в Британии было вызвано тем, что «Европы много», то протесты в Испании и Италии – тем, что «Европы мало», или что она не такая: обещала деньги в обмен на рынки, а теперь требует экономии.

И уж тем более мало ее для восточных европейцев. Если такие страны-кандидаты на вступление в ЕС, как Турция, уже махнули рукой и расслабились (кстати сказать, Албания с Молдовой еще надеются), то для восточных европейцев, стран бывшего советского лагеря, вступление в Евросоюз было буквально национальной идеей. В Восточной Европе был абсолютный национальный консенсус: мы были оторваны от Европы Россией — большой неевропейской силой, и надо сделать все, чтобы вернуться в европейский дом. Эта национальная идея помогла им преодолеть гражданские конфликты, в которые угодила Украина, а в 1993-м году чуть не скатилась Россия, она смягчила все внутренние противоречия, все недовольство собственными политиками и примирила с необходимостью согласиться на элементы внешнего управления, которое должно было дать им толчок, на который сами они способны не были.

Конечно, была и ностальгия по прошлому, почти во всех восточноевропейских странах к власти вернулись бывшие коммунисты. Но, приняв идею движения в сторону Европы, они перестали быть коммунистами, невозможно идти в Европу и быть тем, чем в 1990-е годы была КПРФ. Для Восточной Европы выход из ЕС, распад Евросоюза был бы полной катастрофой, это даже не обсуждается, не приходит в голову обсуждать. И там, где евроскептики находятся у власти, например, в Польше, они обсуждают не выход из ЕС, а блокировку неких прогрессистских идей, которые опасны для польской нации, польской духовности.

- А с точки зрения безопасности – где еще в Европе, Средиземноморье, кроме Бельгии и Франции, могут вспыхнуть очаги терроризма? Куда, скажем так, вы не поехали бы?

- Вероятность попасть под теракт, слава богу, в мире пока небольшая. Вопросы антисанитарии или уличной преступности имеют большее значение. Беспокоит будущее Средней Азии: мы подходим к пятилетке-семилетке, в течение которой некоторые среднеазиатские руководители, вероятно, уйдут просто физически. Не построив политических институтов, которые бы действовали без них, не решив понятным образом вопрос передачи власти. Таджикистан уже прошел через исламскую войну, и население второй раз может не захотеть, да и Рахмон еще пободрее, Туркмения спасается стабильностью полицейского государства и газом. Беспокоят в первую очередь Казахстан и особенно Узбекистан, там религиозной войны еще не пробовали. С учетом присутствия там русских и не очень закрытых границ может сложиться так, что России придется ввязаться, просто больше будет некому.

А если говорить о Европе, причем следуя логике исламистов, мечтающих раскачать военные настроения и поднять Запад на войну, то, наверное, кроме Франции и Брюсселя как столицы Евросоюза, есть намерение бить по Германии, центральной силе Европы (разговор с Александром Бауновым состоялся незадолго до терактов на юге Германии – прим. ред.). Наверное, что-то может произойти там. А вообще – где угодно. Потому что кроме организованных терактов есть имитационные, вдохновленные.

- Хочется понять: рассуждения, например, Джорджа Сороса о том, что Евросоюз и Россия – колоссы на глиняных ногах, которые спорят, кто из них быстрее рухнет, все это трескотня? Или в этом есть здравый смысл?

- Евросоюз жив, пока в нем остаются Германия, Франция, Бенилюкс, Италия - страны-основатели. Но критика имеет под собой основания. Мы видим, что Евросоюз оказался не нужен одной из стран-грандов. Дело даже не в том, что Великобритания – страна-донор. Без нее Евросоюз теряет вес, престиж, блеск, влияние. Присутствие Литвы в Евросоюзе или принятие Сербии никак не уравновесят потерю Англии, английской культуры. Это, конечно, большой кризис.

Как проверяется истинность халифата (у нас сегодня много про ислам)? Если халифат расширяется – значит, он истинный, потому что ему помогает Бог, потому что он управляется праведниками. В Европе в чем-то схожая модель: мы расширяемся, не просто потому что, хотим больше земель, а потому, что у нас лучшие ценности, у нас гуманизм в его наивысшем проявлении, у нас лучшая идеология, лучшие институты, и поэтому к нам идут. Расширение Евросоюза подавалось не в циничном геополитическом ключе, как присоединение новых территорий к империи, а в ценностном, идеологическом: поскольку мы являемся носителями всего лучшего, что есть в мире, естественно, что мы расширяемся, что к нам приходит народ за народом.

С момента зарождения в 1948 году и до июньского референдума в Великобритании все так и выглядело: народ за народом приходили в Европу. И вдруг впервые за все это время случился разворот, Евросоюз потерял большой, один из важнейших народов Европы. Менее гуманные, демократические, правовые, более коррумпированные страны в «территории всего лучшего» остались, а страна с одной из самых совершенных правовых, политических систем оказывается вовне – это совершенно другая конфигурация, и эта конфигурация - кризисная. Под сомнение поставлена вся система, уже не скажешь: мы расширяемся, потому что мы лучшие; если народы уходят, значит, мы не лучшие, значит, лучшее может быть где-то еще. Если где-то еще победит какая-то евроскептическая сила, уже не будет так страшно: как это - уйти с территории, которая вобрала в себя все лучшее? Потому что это уже не территория, которая вобрала в себя все лучшее. Как минимум, образцовая Англия — вне.

- Значит ли это, что следует ожидать подъема европейского национализма, сепаратизма, особенно рядом с исламизирующейся Турцией Реджепа Эрдогана, только что подтвердившего прочность своих внутриполитических позиций?

- Региональные сепаратизмы не носят евроскептического характера. Что шотландцы, что каталонцы, требуя выхода из собственных стран, выбирают Евросоюз. Сегодняшние региональные сепаратизмы хотят уйти из своих стран не в никуда, как было сто лет назад, во время распада Австро-Венгерской, Российской, Османской империй, а в более широкую европейскую интеграцию.

А вот евроскептики больших стран действительно хотят выхода из Евросоюза. Довольно сильные скептические настроения в Дании, тем более что она, как и Великобритания, не подписывалась на общую валюту и не собирается. Такие же настроения могут быть в Швеции, потому что рядом Норвегия, не член ЕС, и там все ОК, шведы ездят туда на заработки. Такие настроения есть в Голландии. Их нет в Германии, потому что она – главный ответственный за ЕС. Но такие настроения есть во Франции (в 2014 году на выборах в Европарламент «Национальный фронт» Марин Ле Пен занял во Франции первое место и увеличил свое представительство в Европарламенте в 8 раз – прим. ред.). И вот если и Франция выйдет из ЕС, тогда Европа в нынешнем виде закончится, на западе ее будут отдельные страны, а на востоке – то, что останется от Евросоюза.

- Никаких вариантов исключать не стоит?

- Не стоит. Мы видим, что политическое поле в Европе расширилось, те силы, которые десять лет назад были крайними, а журналисты называли их фашистскими, сегодня спокойно заседают в парламентах и правительствах – в Голландии, Швеции, Финляндии и так далее. В Великобритании – нет, но только за счет особенностей тамошней мажоритарной избирательной системы. За последние десять лет политический евроскептицизм, левый и правый популизм совершили гигантский рывок. Путин очень верно почувствовал эту тенденцию. Россия не всегда удачно пытается взаимодействовать с ней, но само наблюдение, что народы отдаляются от истеблишмента и делают выбор в пользу партий, которые противопоставляют себя истеблишменту, верно. Не только для Европы, вообще для Запада. После успеха Трампа - какие еще нужны подтверждения?

- В недавнем интервью нашему изданию политолог Тимофей Бордачев предсказал, что западные антироссийские санкции - навсегда, потому что в мире усиливается технологическая, экономическая конкуренция, и России надо отправляться за партнерами на Восток. Для Европы действительно все так принципиально? По Украине прошла граница между Западом и Востоком, «и им не сойтись вовек»?

- Некоторые санкции – надолго, до легитимации какого-то статуса Крыма. Пока Крым считается аннексированной территорией, там не будет ни МcDonalds, ни банка Societe Generale, там не будет Citybank, отелей Hilton и Sheraton, там не будет Uber. Плюс некоторое количество невыездных чиновников и бизнесменов. Но это не очень серьезно. А вот финансовые ограничения – не ссужать российским банкам, а российские ценные бумаги покупать с большими оговорками, технологическое эмбарго в энергетической сфере – эти санкции Европа и сама стремится снять. Эти санкции не навсегда. И если бы дело было в конкуренции, Япония бы давно ходила под американскими или китайскими санкциями, но ведь не ходит, хотя конкурирует с ними похлеще нашего.

- Визит госсекретаря Джона Керри в Москву в середине июня обошелся без сенсаций. Как и заседание совета Россия-НАТО в начале месяца: генсек Альянса Йенс Столтенберг сообщил, что прогресса в отношениях не случилось. Недавно официальный представитель Белого дома Эрик Шульц, говоря о положительных итогах президентства Обамы, заявил, что Россия находится в максимальной изоляции. Так кто мы для США, для Запада – проигравшие в холодной войне, в технологической, экономической конкуренции, с кем можно разговаривать с позиции силы? Или страна, доказавшая, что имеет право на зону особых интересов на постсоветском пространстве?

- Они не собираются уважать интересы России за ее пределами. Они считают, что Россия должна быть как все, то есть не иметь никаких формализованных специальных зон влияния за пределами собственных границ. Фактически масса стран имеет такие зоны влияния: Китай влиятелен в Юго-Восточной Азии, основательно представлен в Африке, у Франции огромная зона влияния в бывшей французской Африке. Но при этом ни Китай, ни Франция не могут претендовать там на эксклюзивное политическое влияние. Если в зону их интересов заходят США, поскольку Америка и Британия давно и последовательно, с канонерок в Токийском заливе и войн с Китаем в середине XIX века, проводят политику открытого мира, остальным приходится с этим считаться: никаких исключительных зон интересов за границей. Это во-первых.

Во-вторых, Россия для Запада – это, как выразилась Хиллари Клинтон о Путине, школьный хулиган, который обижает, терроризирует маленьких из соседнего класса. Если у него есть претензии на мелочь в карманах младшеклассников, было бы странно пойти ему на встречу. Скорее нужно применить к нему воспитательные меры. Уважать такого парня отличник не будет, хотя это не значит, что он будет его ненавидеть. Много фильмов и литературы на школьную тему построено на интересных, диалектических взаимоотношениях между отличницей и хулиганом.

- То есть преждевременно говорить, что Сирия – это площадка по отработке будущих принципов мироустройства, компромисса между ценностью свободы и демократии, так дорогой американцам, и ценностью суверенитета, на которой все время настаивает Москва?

- Поначалу Сирия вообще не мыслилась Соединенными Штатами как площадка для совместных действий – только как площадка для себя и союзников. Россия, вторгшись туда, нарушила их планы. Другое дело, и я много раз об этом говорил, что Россия вторглась туда после того, как эти планы не срабатывали в течение, как минимум, четырех лет. Когда Сирия разрушена, сотни тысяч убитых и миллионы беженцев, говорить о том, что все испортила Россия, довольно странно. Россия пришла туда, где на ее приход было труднее всего возразить. Это же не танки в Праге, это совсем другая история. Там западные страны ее не ждали и не приветствовали, но ее приход не означал автоматически противостояния, как на Украине (Грузия – другая история; как показал WikiLeaks, на Западе понимали, кто начал первым, поэтому в связи с Грузией по отношению к России не было такой жесткой реакции, как из-за Украины). В Сирии нас не хотели, но с самых первых заявлений нам показали, что появление России в Сирии не будет причиной дополнительной вражды между Россией и Западом, что Запад понимает, что Россия пришла в Сирию воевать не с ним. Я с самого начала говорил, что на Украину Россия пришла наказывать Запад, а в Сирию она пришла мириться с Западом.

И умеренных успехов она в этом добилась, уже который по счету визит к нам Керри свидетельствует об этом. Элементы координации, взаимопонимания между нами в Сирии очевидно присутствуют, хотя бы исходя из чувства самосохранения: когда координируешься – безопаснее. Кроме того, Запад действительно хочет прекратить войну в Сирии, а это невозможно без координации друг с другом. Однако это не означает выполнения путинской программы-максимум – создания новой «антигитлеровской коалиции» против исламского террора. Этого нет, противоречия остались.

- Значит, фундаментального договора между Россией и Западом о новом мироустройстве мы еще долго не увидим?

- Никакой «новой Ялты» пока не просматривается. Ялтинская конференция состоялась потому, что Красная Армия разгромила Гитлера. Несмотря на впечатляющую и недооцененную победу в Пальмире (многим некомфортно ее замечать), в Сирии Россия не доросла до уровня Ялты, и Запад не готов формализовать российскую сферу влияния. Да чью бы то ни было: буквально двух недель не прошло, как Гаагский арбитраж отверг претензии Китая на Южно-Китайское море. Более того, на Западе и сами про себя считают, что и у них нет сфер влияния, что они работают в открытом мире, и что, если к ним кто-то присоединяется, это не расширение сферы влияния, это союз доброй воли, потому что они несут добро и безопасность. В НАТО же никого силой не загоняли.

В общем, к формализации зон влияния они не готовы, но отношения отличницы и хулигана могут быть очень интересными. Например, во время боев на Украине стороны продолжали вести переговоры по Ирану. Мы вместе возмущаемся северокорейской ядерной программой, боремся с сомалийскими пиратами. Таких точек, по которым будет происходить практическое взаимодействие «барышни» и «хулигана», довольно много. Это вариант сосуществования в состоянии конфронтации, колеблющейся по синусоиде. И это может длиться десятилетиями.

Znak

Турция. Франция > Армия, полиция > carnegie.ru, 23 июля 2016 > № 1838481 Александр Баунов


Россия. Весь мир > Армия, полиция > inosmi.ru, 20 июля 2016 > № 1833126 Александр Баунов

Почему в России невозможен военный переворот

Александр Баунов, Carnegie Moscow Center, Россия

Военные захватывают власть там, где они чувствуют себя выше среднего по обществу. Их представление о превосходстве основано на том, что в отстающих странах они являются первым и долго остаются единственным современным институтом. Это давно не случай России и уже не случай Турции. Зато, как прежде военных западного строя, самые непокладистые правители держат сейчас современный экономический блок.

Поскольку в последние недели с миром особенно интенсивно происходит история, а военный переворот — одна из самых ярких ее разновидностей, не обошлось и без него. Центральная идея турецкого переворота 15 июля 2016 года такая же, как у любого другого: правители все развалили, а мы поправим. Довели страну до ручки, а мы ее от этой ручки спасаем шпагой, эфесом, эполетом и бомбардировкой Измира.

Путчистов выходного дня в Турции уже сравнили с декабристами. Однако же если декабристы выходят на Сенатскую площадь седьмой раз за полвека, это означает: что-то не так не только с Сенатом, но и с самими декабристами. Особенно когда новые декабристы первым делом бомбят тот самый избранный парламент, требование которого вывело из казарм их русских предшественников.

Немедленно распространившееся среди многих оппозиционно настроенных турок мнение, что Эрдоган сам все устроил, чтобы прочнее воцариться, а также широко представленное среди их единомышленников в России чувство поддержки полковников и генералов, решивших выехать на танках посреди мирно гуляющего города страны — кандидата в ЕС, отключить там интернет и побросать бомбами, довольно много говорит о гражданской зрелости тех и других, а также о психологических глубинах, в которых надежды на свободу по-прежнему принимают форму штурма Зимнего революционными матросами.

Подавленный переворот быстро перерастает в чистки, однако сложно предположить, что без них обошлось бы в случае его победы. Ответ на вопрос, что в случае победы путчистов делать с той частью армии, судей и журналистов, которая их не поддержала, и с тем народом, который сейчас скачет по улицам в защиту временно совпавших Эрдогана и демократии, многим сторонникам свободы почему-то не кажется важным. Как раз это естественным образом толкает всех вынесенных за скобки выйти и поддержать Эрдогана, даже если до путча они бы лучше дома посидели.

Во время переворота там и сям были высказаны робкие догадки, что новые декабристы на вертолетах и для нас был бы вариант. Однако этот вариант находится у нас за пределами возможного. Мы видим, что военные перевороты распределены по миру не поровну — где густо, а где не дождетесь. И уж если они где случаются, то на одном останавливаются редко. В Аргентине за последние сто лет их семь, в Мавритании и Пакистане по шесть, в Боливии четырнадцать, в Таиланде двадцать один, в Турции нынешний — седьмой и первый неудачный.

Россия, как мы все видим, относится к группе стран, где военные перевороты давным-давно перевелись, последний и был, можно сказать, 14 декабря 1825 года, а значит, и в настоящем оказии ждать неоткуда.

Танки на Манежной

Страны неслучайно делятся на те, где военные перевороты бывают, и те, где нет. Военные охотно захватывают власть там, где они чувствуют себя выше среднего по обществу, и воздерживаются от этого там, где чувствуют себя ниже или равно.

В первой разновидности стран военные верят, что они впереди нации, воплощают лучшее, что в ней есть. Они смотрят сверху вниз и на политиков, и на купцов, и на интеллигентов-разночинцев, и на чиновников, и на простой народ. Особенно на политиков, которые, пользуясь низменными чувствами толпы, думают только о том, чтобы удержаться у власти и поделить добро со знакомыми купцами, а на оставшееся прикупить разночинцев. В странах, где военные де-факто — ветвь власти, они не только получают зарплаты, которые ставят их выше гражданских коллег. Военная служба здесь сопровождается поселением в закрытых престижных городках, в новых домах с удобствами, чистых и безопасных в окружающем беспорядке третьего мира, отдых в специальных санаториях, настоящую медицину и совершенно неочевидные за пределами западного мира пенсии и хорошее образование для детей.

Военные здесь элита, орден, двор. Важно, что не только они так про себя думают — мало ли кто думает, что управляет миром, не привлекая ничьего внимания, — а что другие с этим в общем согласны. Высокой самооценке военных соответствует их высокая общественная оценка. Военные вузы дают не вообще какое-то, а лучшее в стране образование. Богатые и влиятельные семьи отдают детей в военные школы и потом на военную службу, гордятся, когда те надевают мундир. Явление на публику в мундире — важное преимущество. Зарплаты военных не просто выше, чем у их гражданских коллег, а дают доступ к безбедной жизни, социальным благам, а на высоких чинах и к долям в собственности, участии в управлении экономикой. Военная служба здесь одновременно и накопитель представителей старой элиты, и самый подвижный и желанный из социальных лифтов, который позволяет по заслугам приобщить к ней старательного новичка.

Переворот не всегда делают маршалы и генералы. Иногда это как раз военные среднего звена: носители сословной программы, которым кажется, что старшие по званию предали ее, слившись в мезальянсе с гражданской верхушкой. Диктатура в Греции была черных полковников, а не генералов, а Каддафи был и вовсе лейтенант.

Все это верно в отношении Турции, Египта, арабского мира в целом, Пакистана, Таиланда, Испании и Латинской Америки XIX и местами XX века, Африки. Именно там регулярно происходит общественно-политическая коррекция при помощи военных и военно-дворцовых переворотов.

И все это неверно в отношении России, а заодно большинства стран Европы, включая постсоветскую Восточную, Северной Америки, Китая второй половины 20 века, Южной Африки. Даже если мы забудем про западные страны, где военный переворот кажется немыслимым из-за развитости политических институтов, различие между оставшимися развивающимися странами окажется тем более выразительным.

Привилегированное положение военных третьего мира находится в самом убедительном контрасте с вечно оплакиваемыми жилищными условиями их российских коллег, низкими (на самом деле просто обычными) зарплатами и пенсиями, вынужденной бездеятельностью жен (арабским офицерам не приходит в голову, что жене хорошо бы работать для повышения семейного дохода). И даже если самые вопиющие провалы удастся выправить в нынешнее время увеличенных военных бюджетов, военная профессия все равно будет уравненной с другими, как и сейчас на Западе — просто одной из. И местная политическая и деловая верхушка не начнет мечтать отправить ребенка в Суворовское училище, а оттуда на военное поприще, которое и в Америке, и в России рассматривается скорее как хороший вариант для небогатого региона.

Военные в России являются — особенно после нескольких случаев успешной демонстрации силы — уважаемыми профессионалами, но не всеми признанными хранителями каких-то особенно четко сформулированных ценностей, которые им завещано сберечь от размывания невежественной и не столь возвышенно мыслящей толпой. Напротив, они сами — часть этой среды, и их идеология — та же самая смесь самым общим образом сформулированного патриотизма с желанием, чтобы побольше было порядка, какая встречается в любой гражданской профессии и даже при полном ее отсутствии.

И уж тем более военные не являются в современной России сознательной модернистской силой, сословием — хранителем прогресса, которое ведет отстающее общество в глобальную современность. Скорее наоборот, российские военные (но также и европейские или японские) — одно из самых ностальгирующих сословий. Что совершенно естественно: не выветрилась смутная память о том, что в России, Франции и Японии они когда-то стояли на том же посту, занимали ту же стратегическую высоту, что и их современные коллеги в Египте и Таиланде.

Полки западного строя

А что это за высота, что за пост? Если посмотреть, на чем в мире основывается вера военных в сословное превосходство, чем легитимируется их вмешательсво в управление страной там, где бывают военные перевороты и генералы-президенты, — это именно модернизация. Это стратегическая высота современности, на которую надо втащить остальных. Военные разрешают себе менять и подменять власть (а люди умственного труда с этим сплошь и рядом соглашаются) именно потому, что они видят в себе модернизаторов, общественный и научно-технический авангард, сословие, которое на несколько шагов впереди большинства народа — знает больше, мыслит смелее, живет свободнее, понимает, камо грясти.

Ценности, которые исповедуют военные, могут быть либеральными и даже немножко социалистическими (как в исламских странах), или сравнительно традиционными (как в Латинской Америке или Испании XX века), или смесью тех и других — как в Таиланде или той же Испании и Латинской Америке в разные периоды (в XIX веке военные там модернизаторы, а в XX — одновременно модернизаторы и хранители от ложной коммунистической модернизации, изолирующей от остального мира). Но за крайне редкими исключениями вроде Бирмы программа военных состоит в том, чтобы догнать развитый мир и стать его частью (чтоб больше не проигрывать битв), а соотечественников подтянуть по взглядам до самих военных, чтобы жили, мыслили и трудились, как они сами, — современно, прогрессивно и глобально.

Понятно, откуда у военных развивающихся стран такая программа. В странах с задержавшимся развитием власти, когда замечают отставание и спохватываются, первым делом начинают модернизировать армию. Отставание здесь наиболее наглядно — оно выражается в проигранных битвах и невозможности что-либо противопоставить иностранному давлению: в насильственно открытых портах, канонерках в Токийском заливе, изъястии иностранцев и местных христиан из под судов, договорах о протекторате и так далее.

Поэтому первым делом Петр Первый, турецкие султаны времен танзимата, египетский паша Мохаммед Али, император Мэйдзи, советник последнего императора Кан Ювэй начинают вводить полки иноземного строя, лить современные пушки, строить линкоры и обучать офицеров математике. Появляются военные — сознательный передовой отряд общества, сочетающий ценности патриотизма (есть такая профессия — родину защищать) и космополитизм: есть такое глобальное военное братство погонов и мундиров, где противники признают равенство друг друга и говорят на одном языке похожего во всем мире военного дела. Уланы с пестрыми значками и драгуны с конскими хвостами могут быть из разных стран, но равны друг другу и выше своих прочих соотечественников. Начаток современного глобального мира был одет в мундир. Когда-то такой была и Западная Европа.

В догоняющих странах военные вдобавок заполняют вакуум других институтов — когда кроме военных ничего серьезного и устоявшегося нет. Партии, пресса, суды — все как-то понарошку, а военные по-настоящему; все рыхло — военные твердо; все непонятно — военные понятно; все мокро — военные сухо, тепло и денщик варит кофе.

Странствующие рыцари и горожане

Неудача турецкого переворота вовсе не в том, что он был как-то спустя рукава подготовлен. Заговорщики провалились потому, что военные в Турции потеряли для общества то значение, которое они по инерции себе приписывали.

Полки иноземного строя, диплом артиллерийского училища, демонстративная рюмка раки в день начала Рамадана, прусские усы, английские сигары, плановое строительство плотин и мостов — все это имело значение, пока армия оставалась единственным западным институтом турецкого общества. Теперь, когда турецкая экономика полностью включена в глобальную, турфирмы Антальи или технопарки Стамбула справляются с этой ролью не хуже.

Мало военным иметь высокую самооценку и видеть в себе модернизаторов, важно, чтобы она совпадала с оценкой общества. Провал переворота произошел потому, что те военные, которые его затеяли (это явно не вся армия), чувствовали себя эксклюзивными хранителями модернизаторской роли, а общество их в этой роли больше не воспринимало. По крайней мере та часть общества, которая вышла, чтобы поддержать гражданскую власть, — и в отличие от сторонников переворота не в соцсети, а на улицы.

Число сторонников переворота нельзя измерять числом оппонентов Эрдогана. Одно дело быть недовольным религиозными или авторитарными тенденциями текущего правления, другое — согласиться, чтобы условный Касьянов въехал в центр Москвы на танке взбунтовавшегося полка, предварительно отключив интернет. Турция вышла из времени, когда военные были четко оформленным институтом, а остальные были понарошку.

Дело в том, что главную модернизаторскую группу невозможно назначить или быть ей по старой памяти. Она образуется там, где у догоняющих стран область наиболее опасного, критического отставания. Ни в России, ни в Турции это сейчас не армия. Полки западного строя у нас уже триста лет и достигнут ядерный паритет. Военные Эмиратов, Саудовской Аравии или Пакистана тоже одеты в современные формы и летают на западных самолетах, но ждать модернизации страны сейчас от них уже бессмысленно, хотя в Пакистане они являются важными, хотя и все более изолированными хранителями постколониальной светскости полувековой давности.

Борьба за место в современности разворачивается не в воображении, а в международной реальности. Для России область наибольшего отставания сейчас не армия: армия как раз отстает меньше, поэтому военные могут позволить себе побравировать антимодернизмом. И не физика, где сравнялись в 50-е. И не культура, которая и в советское, и в постсоветское время держалась в пределах мировых приличий, поэтому интеллигенция может поиграть с тем же, — а, например, транспорт, городская среда, научная медицина и всякая современная экономика.

Где сейчас находится область наибольшего отставания и какая группа является естественно модернистской, определить нетрудно. Как прежде полки западного строя, самые непокладистые правители теперь держат при себе современный экономический блок, как за полвека до них держал при себе военный каудильо Франко. Это не только искусственно архаизирующий Путин, но и гораздо более упертый Иран, и средневековая Саудовская Аравия, и поверхностно коммунистический Китай, и народный марксист Лукашенко, и правители Средней Азии, не говоря уже об Эрдогане. Им же приходится в той или иной степени терпеть все эти интернеты — точно так же, как за поколение до этого приходилось терпеть капризы физиков и авиастроителей.

Понятно, почему нет военных переворотов не только в странах с развитыми институтами — на Западе или в Японии, но и в Индии, Китае, в современной Латинской Америке. Военные уже побывали в роли главной модернистской силы и, по мере того как современность распространялась по другим группам, утратили права и значение модернизаторского сословия. И до них это стало доходить.

Российское общество уже в XIX веке было слишком сложно, чтобы человек в мундире оказался в нем главной модернистской силой. Во время Петра да, а уже во время Александра II — нет. Тут бы обсудить версию, что и без большевистской революции Россию на волне Великой депрессии непременно ждала бы диктатура генерала наподобие Хорти или Франко. Однако Франко как раз был наследником целой серии военных переворотов и диктатур испанского XIX века, в котором у нас такого не было.

К тому же страны, пережившие революцию, склонны к искусственному понижению роли военных. Лозунг «Народ и армия едины», который не имел никакого смысла в поздние советские годы и просто мозолил глаза среди прочего задержавшегося на полвека революционного мусора, в ранние годы говорил: армия — не выше народа, не она отвечает за порядок и прогресс. И в самом деле, в послереволюционных обществах на эту роль претендуют другие силы — например, революционные партии. Точно так же роль армии была искусственно понижена в коммунистическом Китае, исламском Иране и т. д. Так что армия в России, и без того прошедшая этап, когда она была выше других, еще и искусственно понижена в звании.

В Индии, стартовавшей оттуда же, что и склонный к переворотам Пакистан, военных быстро вытеснили сильные и ясно оформившиеся политические партии, предпринимательское сословие, пресса и научно-технические кадры. Сейчас политики и бизнес шумно вытесняют военных в Латинской Америке.

В прежние времена латиноамериканские военные, недолго прособиравшись, расстреляли бы из пушек резиденции правителей вроде Чавеса, Моралеса и Дилмы Русеф. Сейчас не вмешиваются, иногда высказываются через газеты, ходят голосовать и в штатском на митинги оппозиции, собирают подписи под петициями. Да Чавес и сам был бывший военный, проваливший переворот, но получивший власть на выборах.

И в продолжающей любить погоны Латинской Америке и в прежних привычных к этому местах армия больше не уверена, что она, как прежде, признана обществом в качестве самостоятельной ветви власти, самого сильного института и сословия модернизаторов. А в России уже давно не уверена. Свобода и прогресс в виде танков на фоне подсвеченных мостов через Босфор и европейских вывесок Таксима выглядят архаичнее, чем в тех же декорациях турчанка в платке.

Россия. Весь мир > Армия, полиция > inosmi.ru, 20 июля 2016 > № 1833126 Александр Баунов


Турция. Россия. Весь мир > Армия, полиция > carnegie.ru, 18 июля 2016 > № 1828021 Александр Баунов

Модернизаторы в мундирах. Почему в России невозможен военный переворот

Александр Баунов

Военные захватывают власть там, где они чувствуют себя выше среднего по обществу. Их представление о превосходстве основано на том, что в отстающих странах они являются первым и долго остаются единственным современным институтом. Это давно не случай России и уже не случай Турции. Зато, как прежде военных западного строя, самые непокладистые правители держат сейчас современный экономический блок

Поскольку в последние недели с миром особенно интенсивно происходит история, а военный переворот – одна из самых ярких ее разновидностей, не обошлось и без него. Центральная идея турецкого переворота 15 июля 2016 года такая же, как у любого другого: правители все развалили, а мы поправим. Довели страну до ручки, а мы ее от этой ручки спасаем шпагой, эфесом, эполетом и бомбардировкой Измира.

Путчистов выходного дня в Турции уже сравнили с декабристами. Однако же если декабристы выходят на Сенатскую площадь седьмой раз за полвека, это означает: что-то не так не только с Сенатом, но и с самими декабристами. Особенно когда новые декабристы первым делом бомбят тот самый избранный парламент, требование которого вывело из казарм их русских предшественников.

Немедленно распространившееся среди многих оппозиционно настроенных турок мнение, что Эрдоган сам все устроил, чтобы прочнее воцариться, а также широко представленное среди их единомышленников в России чувство поддержки полковников и генералов, решивших выехать на танках посреди мирно гуляющего города страны – кандидата в ЕС, отключить там интернет и побросать бомбами, довольно много говорит о гражданской зрелости тех и других, а также о психологических глубинах, в которых надежды на свободу по-прежнему принимают форму штурма Зимнего революционными матросами.

Подавленный переворот быстро перерастает в чистки, однако сложно предположить, что без них обошлось бы в случае его победы. Ответ на вопрос, что в случае победы путчистов делать с той частью армии, судей и журналистов, которая их не поддержала, и с тем народом, который сейчас скачет по улицам в защиту временно совпавших Эрдогана и демократии, многим сторонникам свободы почему-то не кажется важным. Как раз это естественным образом толкает всех вынесенных за скобки выйти и поддержать Эрдогана, даже если до путча они бы лучше дома посидели.

Во время переворота там и сям были высказаны робкие догадки, что новые декабристы на вертолетах и для нас был бы вариант. Однако этот вариант находится у нас за пределами возможного. Мы видим, что военные перевороты распределены по миру не поровну – где густо, а где не дождетесь. И уж если они где случаются, то на одном останавливаются редко. В Аргентине за последние сто лет их семь, в Мавритании и Пакистане по шесть, в Боливии четырнадцать, в Таиланде двадцать один, в Турции нынешний – седьмой и первый неудачный.

Россия, как мы все видим, относится к группе стран, где военные перевороты давным-давно перевелись, последний и был, можно сказать, 14 декабря 1825 года, а значит, и в настоящем оказии ждать неоткуда.

Танки на Манежной

Страны неслучайно делятся на те, где военные перевороты бывают, и те, где нет. Военные охотно захватывают власть там, где они чувствуют себя выше среднего по обществу, и воздерживаются от этого там, где чувствуют себя ниже или равно.

В первой разновидности стран военные верят, что они впереди нации, воплощают лучшее, что в ней есть. Они смотрят сверху вниз и на политиков, и на купцов, и на интеллигентов-разночинцев, и на чиновников, и на простой народ. Особенно на политиков, которые, пользуясь низменными чувствами толпы, думают только о том, чтобы удержаться у власти и поделить добро со знакомыми купцами, а на оставшееся прикупить разночинцев. В странах, где военные де-факто – ветвь власти, они не только получают зарплаты, которые ставят их выше гражданских коллег. Военная служба здесь сопровождается поселением в закрытых престижных городках, в новых домах с удобствами, чистых и безопасных в окружающем беспорядке третьего мира, отдых в специальных санаториях, настоящую медицину и совершенно неочевидные за пределами западного мира пенсии и хорошее образование для детей.

Военные здесь элита, орден, двор. Важно, что не только они так про себя думают – мало ли кто думает, что управляет миром, не привлекая ничьего внимания, – а что другие с этим в общем согласны. Высокой самооценке военных соответствует их высокая общественная оценка. Военные вузы дают не вообще какое-то, а лучшее в стране образование. Богатые и влиятельные семьи отдают детей в военные школы и потом на военную службу, гордятся, когда те надевают мундир. Явление на публику в мундире – важное преимущество. Зарплаты военных не просто выше, чем у их гражданских коллег, а дают доступ к безбедной жизни, социальным благам, а на высоких чинах и к долям в собственности, участии в управлении экономикой. Военная служба здесь одновременно и накопитель представителей старой элиты, и самый подвижный и желанный из социальных лифтов, который позволяет по заслугам приобщить к ней старательного новичка.

Переворот не всегда делают маршалы и генералы. Иногда это как раз военные среднего звена: носители сословной программы, которым кажется, что старшие по званию предали ее, слившись в мезальянсе с гражданской верхушкой. Диктатура в Греции была черных полковников, а не генералов, а Каддафи был и вовсе лейтенант.

Все это верно в отношении Турции, Египта, арабского мира в целом, Пакистана, Таиланда, Испании и Латинской Америки XIX и местами XX века, Африки. Именно там регулярно происходит общественно-политическая коррекция при помощи военных и военно-дворцовых переворотов.

И все это неверно в отношении России, а заодно большинства стран Европы, включая постсоветскую Восточную, Северной Америки, Китая второй половины 20 века, Южной Африки. Даже если мы забудем про западные страны, где военный переворот кажется немыслимым из-за развитости политических институтов, различие между оставшимися развивающимися странами окажется тем более выразительным.

Привилегированное положение военных третьего мира находится в самом убедительном контрасте с вечно оплакиваемыми жилищными условиями их российских коллег, низкими (на самом деле просто обычными) зарплатами и пенсиями, вынужденной бездеятельностью жен (арабским офицерам не приходит в голову, что жене хорошо бы работать для повышения семейного дохода). И даже если самые вопиющие провалы удастся выправить в нынешнее время увеличенных военных бюджетов, военная профессия все равно будет уравненной с другими, как и сейчас на Западе – просто одной из. И местная политическая и деловая верхушка не начнет мечтать отправить ребенка в Суворовское училище, а оттуда на военное поприще, которое и в Америке, и в России рассматривается скорее как хороший вариант для небогатого региона.

Военные в России являются – особенно после нескольких случаев успешной демонстрации силы – уважаемыми профессионалами, но не всеми признанными хранителями каких-то особенно четко сформулированных ценностей, которые им завещано сберечь от размывания невежественной и не столь возвышенно мыслящей толпой. Напротив, они сами – часть этой среды, и их идеология – та же самая смесь самым общим образом сформулированного патриотизма с желанием, чтобы побольше было порядка, какая встречается в любой гражданской профессии и даже при полном ее отсутствии.

И уж тем более военные не являются в современной России сознательной модернистской силой, сословием – хранителем прогресса, которое ведет отстающее общество в глобальную современность. Скорее наоборот, российские военные (но также и европейские или японские) – одно из самых ностальгирующих сословий. Что совершенно естественно: не выветрилась смутная память о том, что в России, Франции и Японии они когда-то стояли на том же посту, занимали ту же стратегическую высоту, что и их современные коллеги в Египте и Таиланде.

Полки западного строя

А что это за высота, что за пост? Если посмотреть, на чем в мире основывается вера военных в сословное превосходство, чем легитимируется их вмщаттельсво в управление страной там, где бывают военные перевороты и генералы-президенты, – это именно модернизация. Это стратегическая высота современности, на которую надо втащить остальных. Военные разрешают себе менять и подменять власть (а люди умственного труда с этим сплошь и рядом соглашаются) именно потому, что они видят в себе модернизаторов, общественный и научно-технический авангард, сословие, которое на несколько шагов впереди большинства народа – знает больше, мыслит смелее, живет свободнее, понимает, камо грясти.

Ценности, которые исповедуют военные, могут быть либеральными и даже немножко социалистическими (как в исламских странах), или сравнительно традиционными (как в Латинской Америке или Испании XX века), или смесью тех и других – как в Таиланде или той же Испании и Латинской Америке в разные периоды (в XIX веке военные там модернизаторы, а в XX – одновременно модернизаторы и хранители от ложной коммунистической модернизации, изолирующей от остального мира). Но за крайне редкими исключениями вроде Бирмы программа военных состоит в том, чтобы догнать развитый мир и стать его частью (чтооб больше не проигрывать битв), а соотечественников подтянуть по взглядам до самих военных, чтобы жили, мыслили и трудились, как они сами, – современно, прогрессивно и глобально.

Понятно, откуда у военных развивающихся стран такая программа. В странах с задержавшимся развитием власти, когда замечают отставание и спохватываются, первым делом начинают модернизировать армию. Отставание здесь наиболее наглядно – оно выражается в проигранных битвах и невозможности что-либо противопоставить иностранному давлению: в насильственно открытых портах, канонерках в Токийском заливе, изъястии иностранцев и местных христиан из под судов, договорах о протекторате и так далее.

Поэтому первым делом Петр Первый, турецкие султаны времен танзимата, египетский паша Мохаммед Али, император Мэйдзи, советник последнего императора Кан Ювэй начинают вводить полки иноземного строя, лить современные пушки, строить линкоры и обучать офицеров математике. Появляются военные – сознательный передовой отряд общества, сочетающий ценности патриотизма (есть такая профессия – родину защищать) и космополитизм: есть такое глобальное военное братство погонов и мундиров, где противники признают равенство друг друга и говорят на одном языке похожего во всем мире военного дела. Уланы с пестрыми значками и драгуны с конскими хвостами могут быть из разных стран, но равны друг другу и выше своих прочих соотечественников. Начаток современного глобального мира был одет в мундир. Когда-то такой была и Западная Европа.

В догоняющих странах военные вдобавок заполняют вакуум других институтов – когда кроме военных ничего серьезного и устоявшегося нет. Партии, пресса, суды – все как-то понарошку, а военные по-настоящему; все рыхло – военные твердо; все непонятно – военные понятно; все мокро – военные сухо, тепло и денщик варит кофе.

Странствующие рыцари и горожане

Неудача турецкого переворота вовсе не в том, что он был как-то спустя рукава подготовлен. Заговорщики провалились потому, что военные в Турции потеряли для общества то значение, которое они по инерции себе приписывали.

Полки иноземного строя, диплом артиллерийского училища, демонстративная рюмка раки в день начала Рамадана, прусские усы, английские сигары, плановое строительство плотин и мостов – все это имело значение, пока армия оставалась единственным западным институтом турецкого общества. Теперь, когда турецкая экономика включена в глобальную, турфирмы Антальи или технопарки Стамбула справляются с этой ролью не хуже.

Мало военным иметь высокую самооценку и видеть в себе модернизаторов, важно, чтобы она совпадала с оценкой общества. Провал переворота произошел потому, что те военные, которые его затеяли (это явно не вся армия), чувствовали себя эксклюзивными хранителями модернизаторской роли, а общество их в этой роли больше не воспринимало. По крайней мере та часть общества, которая вышла, чтобы поддержать гражданскую власть, – и в отличие от сторонников переворота не в соцсети, а на улицы.

Число сторонников переворота нельзя измерять числом оппонентов Эрдогана. Одно дело быть недовольным религиозными или авторитарными тенденциями текущего правления, другое – согласиться, чтобы условный Касьянов въехал в центр Москвы на танке взбунтовавшегося полка, предварительно отключив интернет. Турция вышла из времени, когда военные были четко оформленным институтом, а остальные были понарошку.

Дело в том, что главную модернизаторскую группу невозможно назначить или быть ей по старой памяти. Она образуется там, где у догоняющих стран область наиболее опасного, критического отставания. Ни в России, ни в Турции это сейчас не армия. Полки западного строя у нас уже триста лет. Военные Эмиратов, Саудовской Аравии или Пакистана тоже одеты в современные формы и летают на западных самолетах, но ждать модернизации страны сейчас от них уже бессмысленно, хотя в Пакистане они являются важными, хотя и все более изолированными хранителями постколониальной светскости полувековой давности.

Борьба за место в современности разворачивается не в воображении, а в международной реальности. Для России область наибольшего отставания сейчас не армия: армия как раз отстает меньше, поэтому военные могут позволить себе побравировать антимодернизмом. И не физика, где достигнут ядерный паритет. И не культура, которая и в советское, и в постсоветское время держалась в пределах мировых приличий, поэтому интеллигенция может поиграть с тем же, – а, например, транспорт, городская среда, научная медицина и всякая современная экономика.

Где сейчас находится область наибольшего отставания и какая группа является естественно модернистской, определить нетрудно. Как прежде полки западного строя, самые непокладистые правители теперь держат при себе современный экономический блок. Это не только искусственно архаизирующий Путин, но и гораздо более упертый Иран, и средневековая Саудовская Аравия, и поверхностно коммунистический Китай, и Лукашенко, не говоря уже об Эрдогане – как за полвека до них держал его при себе военный каудильо Франко, передав наследство от старых модернизаторов новым. Им же приходится в той или иной степени терпеть все эти интернеты – точно так же, как за поколение до этого приходилось терпеть физиков и авиастроителей.

Понятно, почему нет военных переворотов не только в странах с развитыми институтами – на Западе или в Японии, но и в Индии, Китае, в современной Латинской Америке. Военные уже побывали в роли главной модернистской силы и, по мере того как современность распространялась по другим группам, утратили права и значыение модернизаторского сословия. И до них это стало доходить.

Российское общество уже в XIX веке было слишком сложно, чтобы человек в мундире оказался в нем главной модернистской силой. Во время Петра да, а уже во время Александра II – нет. Тут бы обсудить версию, что и без большевистской революции Россию на волне Великой депрессии непременно ждала бы диктатура генерала наподобие Хорти или Франко. Однако Франко как раз был наследником целой серии военных переворотов и диктатур испанского XIX века, в котором у нас такого не было.

К тому же страны, пережившие революцию, склонны к искусственному понижению роли военных. Лозунг «Народ и армия едины», который не имел никакого смысла в поздние советские годы и просто мозолил глаза среди прочего задержавшегося на полвека революционного мусора, в ранние годы говорил: армия – не выше народа, не она отвечает за порядок и прогресс. И в самом деле, в послереволюционных обществах на эту роль претендуют другие силы – например, революционные партии. Точно так же роль армии была искусственно понижена в коммунистическом Китае, исламском Иране и т.д. Так что армия в России, и без того прошедшая этап, когда она была выше других, еще и искусственно понижена в звании.

В Индии, стартовавшей оттуда же, что и склонный к переворотам Пакистан, военных быстро вытеснили сильные и ясно оформившиеся политические партии, предпринимательское сословие, пресса и научно-технические кадры. Сейчас политики и бизнес шумно вытесняют военных в Латинской Америке.

В прежние времена латиноамериканские военные, недолго прособиравшись, расстреляли бы из пушек резиденции правителей вроде Чавеса, Моралеса и Дилмы Русеф. Сейчас не вмешиваются, иногда высказываются через газеты, ходят голосовать и в штатском на митинги оппозиции, собирают подписи под петициями. Да Чавес и сам был бывший военный, проваливший переворот, но получивший власть на выборах.

И в продолжающей любить погоны Латинской Америке и в прежних привычных к этому местах армия больше не уверена, что она, как прежде, признана обществом в качестве самостоятельной ветви власти, самого сильного института и сословия модернизаторов. А в России уже давно не уверена. Свобода и прогресс в виде танков на фоне подсвеченных мостов через Босфор и европейских вывесок Таксима выглядят архаичнее, чем в тех же декорациях турчанка в платке.

Турция. Россия. Весь мир > Армия, полиция > carnegie.ru, 18 июля 2016 > № 1828021 Александр Баунов


США. Россия > Армия, полиция > carnegie.ru, 14 июня 2016 > № 1789665 Александр Баунов

Второе 11 сентября: что означает для России расстрел в Орландо

Александр Баунов

Расстрел гей-клуба в Орландо исламистом дает России возможность повторить антитеррористическое сближение с США, как это было 11 сентября 2001 года, а заодно избавиться от одиозных и опасных черт государственной идеологии

Владимир Путин выразил соболезнования пострадавшим в Орландо и написал Обаме, что в России «разделяют боль и скорбь тех, кто потерял своих родных и близких в результате этого варварского преступления». Президент России объявил, таким образом, что разделяет боль и скорбь геев, их партнеров (в том числе по ненавистным гей-бракам), их родителей (про таких говорили у нас еще недавно, не так воспитали детей), их друзей и сочувствующего им Запада, с которым враждовал именно по этому поводу.

Его слова только отчасти соответствуют действительности. В России многие – от бывшего спикера Патриархии до нынешнего молодого бизнесмена с исламскими корнями – разделяют не только боль и скорбь, но и, судя по соцсетям, если не образ действий, то чувства стрелявшего: действительно, сколько можно это терпеть, сидели бы тихо, не показывались, были бы целы. Тезис о том, что жертва насилия сама виновата, потому что попалась на глаза, опровергается, однако, всей предшествующей историей: по той же логике проблема евреев Рейха, христиан времен Диоклетиана, православных священников времен НКВД, поэта Мандельштама и поэта Гумилева состояла в том, что они плохо прятались. Однако, даже когда все они прятались хорошо, за ними приходили в укрытие. Строго говоря, именно это и произошло в Орландо: террорист стрелял не в общедоступном месте, а на манер Брейвика на острове Утёйа или Цорионова в Манеже, пришел на закрытое мероприятие в специализированное место, то есть именно туда, где по щедротам российских сторонников морали другие и должны находиться и тогда им ничего не будет. Весь предыдущий опыт, однако, показывает, что хорошо спрятаться врагам тоталитарных идеологий удается только на том свете, поэтому попытка не стоит усилий.

Отработанный материал

Расстрел гей-клуба религиозным фанатиком выявил то неудобное положение, в котором довольно давно, как минимум с начала сирийской операции, оказалось российское руководство. Затруднительно бороться против ИГИЛ (запрещен в России) и разделять с ним его базовую заповедь. Это значит создавать собственными руками недосягаемого конкурента: ИГИЛ в исполнении этой заповеди всегда будет впереди, а все прочие рядом с ним всегда будут выглядеть нерешительными и недоработавшими (вот и приходится самим идти в магазин за винтовкой).

Занять желанное в истории место победителя ИГИЛ нельзя, разделяя его главную ценность (а это, если мы спросим всех религиозных фанатиков мира – а не молитва и пост – и есть их главная, самая глубоко сидящая ценность, что довольно много говорит о механике религиозного фанатизма). Даже сталинский СССР, хотя использовал тоталитарные практики, сходные с немецкими, на словах всегда провозглашал ценности, противоположные нацистским. Это в то время, а что ж теперь, когда не 37-й год.

Нелогично считать главной опасностью религиозных фанатиков и одновременно сообщать населению, что они, в сущности, правы. Гораздо логичнее сообщать, что они во всем и кругом не правы, как во вчерашней очень быстрой (почти как 11 сентября 2001 года) путинской телеграмме.

После сирийской кампании, которая отодвинула вдаль украинскую, во время надежд на новые дипломатические и экономические достижения российская антигейская кампания давно потеряла всякий смысл, если он когда-то у нее был. Наступило удобное время забыть ее окончательно: вести себя иначе после Орландо просто не очень прилично и не слишком рационально, хотя бы потому, что на любую официальную гомофобию Запад теперь будет реагировать еще более раздраженно и принципиально, а это плохо совместимо не только с самыми самонадеянными задачами – создать новую антигитлеровскую коалицию свободолюбивых народов против терроризма (понятие свободолюбия сейчас включает и толерантность) или обеспечить себе постоянное место в мировом совете директоров, но и с такими приземленными целями, как снятие санкций, возвращение в страну инвесторов и дипломатическое разрешение крымской и донбасской аномалии с частичным признанием ее итогов.

Теракт в Орландо мог бы стать хорошим поводом если не осудить прежнюю государственную гомофобную политику, то тихо о ней забыть и прекратить натравливание одних граждан страны на других, сочтя всех лояльных подданных одинаково полезными податными душами, независимо от их личных предпочтений, как это бывало и прежде, и при государях императорах, и совсем недавно. Жили ведь мы и первый, и второй путинский срок без этой ценности, и экономика росла, и патриотизм прибывал, и благосостояние повышалось, и даже войны выигрывались. Так что даже верующим правителям, к числу которых относят себя и Путин, и адресат его первой телеграммы Буш, не стоит преувеличивать ее богоугодность для земных царствий и предоставить Богу разбираться с личными грехами подданных на личном для каждого Страшном суде. С богоугодностью Саддама Хусейна и аль-Багдади им по этой части все равно не сравниться.

Теракт в Орландо для российских начальников (как реальных, так и мнимых сотрясателей воздуха в поисках карьеры) мог бы стать поводом выйти из нелепой гомофобной ловушки, в которую они себя загнали в поисках общих ценностей с народом, призванных заменить прежние материальные, которые стали поступать с перебоями.

Замена сначала принесла кое-какие результаты по части сплочения правителя с народом поверх голов наказанного среднего класса, но, с другой стороны, еще до всякого Майдана сильно подпортила тот глобальный русский праздник, пир на весь мир, который готовились накрыть на Олимпиаде в Сочи.

Потом роль главных врагов России перехватили украинские националисты, потом исламские террористы из ИГ, и ценность гомофобной кампании упала: риски и неудобства, которые она приносит, превысили выгоды, особенно сейчас.

Запад это только раздражает, а успешно продать свою гомофобию третьему миру и стать лидером борьбы развивающегося человечества против развращенного Запада у нас не получается: для консерваторов Индии и исламских стран мы сами такой Запад и есть, Латинская Америка и Китай с его совсем иными моральными традициями к главной теме российской морали равнодушны. Для перспективных европейских правых важнейший пункт программы – антиэмигрантский, и гомофобия в их понимании связана не столько с европейскими ценностями, сколько с нравами приезжих, от которых эти ценности надо защитить. И оставшиеся в итоге некоторые страны Африки не собираются вместе с нами ссориться с Западом на этой почве, кроме тех, что уже поссорились на другой.

Толерантность по сравнению

Конечно, российская идеология не умеет делать резких разворотов, а власть редко признает ошибки и выступает с покаянными заявлениями. Ее метод – тихий слив, забвение, отсутствие реакции на инициативу идейных непосед и низовых карьеристов, которые бросают камень в ожидании кругов, но они вдргу перестают появляться.

Разумеется, Путин до некоторой степени уверен, что просто выражал сочувствие погибшим людям, независимо от их сексуальной ориентации, и что в России нет никакой дискриминации по этому признаку, потому что такой-то и такой-то артисты эстрады – народные и он им лично вручал орден. Именно так пытаются смягчить неприятные для себя импликации путинской телеграммы российские враги терпимости. Сказать, что Путин (и мы с ним) сочувствует просто убитым и раненым людям – это попытка вывести за скобки мотив убийства и таким образом выгородить для себя привычное пространство для ненависти, внутри которого можно продолжать в том же духе: жертвам мы сочувствуем, а извращенцы пусть не высовываются.

Однако сознательное отделение убийства от мотива есть если и не разновидность соучастия, то как минимум форма сокрытия преступления. Когда сообщается, что в Америке вешают негров, никак невозможно переформулировать тему таким образом, что в Америке одни люди вешают других. При расследовании убийства скинхедами таджикского дворника в Москве следствию не безразличен тот факт, что он приезжий с юга; при убийстве пророссийского журналиста в Киеве – взгляды убитого, и так далее.

Разумеется, Путин прекрасно осознает и мотивы, и особенности места преступления, и тот факт, что погибшие в российской идеологии последнего времени долго были главным идейным врагом, наглядным воплощением аморального Запада, который хочет нас растлить, а мы защищаем свой сексуальный суверенитет. До украинских событий в течение нескольких лет это было центральной темой российской идеологии.

Чуть больше соответствуют действительности слова про отсутствие дискриминации. Российская власть, даже принимая репрессивные законы и формулируя кампании против врагов, не имеет в виду ни тотального, без изъяна, применения этих законов, ни каких-то окончательных решений. Поэтому по числу легально действующих гей-клубов Москва по-прежнему превосходит многие города свободных стран. Точно так же, как, несмотря на нападки идеологов на русский современный театр или искусство, и то и другое в России существует и плодоносит. Президенту может казаться высокой степенью терпимости тот факт, что существует то, что в глазах некоторых представителей его круга и большой части населения должно быть изведено под корень. Однако в мировой системе координат дискриминация в России есть, и с этим ничего не поделаешь. Саудовским королям тоже может казаться, что женщины у них невероятно свободны: и в университет могут ходить свой, и водительские права скоро начнут получать.

Тем более заявления Путина о том, что у нас нет гомофобии, кажутся ему верхом толерантности на фоне того, что позволяют себя другие лидеры, от Лукашенко до Мугабе. Когда глава персоналистского авторитарного режима говорит о том, что его правлению не присуще какое-то свойство, подразумевается, что это свойство – плохое. До некоторой степени «у нас нет гомофобии» – отважное заявление в ситуации, когда часть народа считает это свойство хорошим и требует, чтобы оно было.

Это балансирование в целом вписывается в подход Путина к институтам и правилам современного мира: нарушать, когда выгодно, дух, соблюдая букву и приличия.

Российская государственная гомофобия – довольно риторична. Она существует для единения с большинством, но государство пресекает эксцессы. Группы идейных рэкетиров «Оккупай-педофиляй» и «Оккупай-геронтофиляй», которые маскировали вымогательство борьбой против педофилии, представителей сексуальных меньшинств и либералов (по словам вдохновителя обеих групп неонациста Марцинкевича, «для выявления сущности либерализма»), разгромлены, а их участники приговорены к тюремным срокам в том же 2013 году, когда Дума приняла антигейские законы. Следствие велось среди прочего по статье «о возбуждении ненависти по признаку сексуальной ориентации». Однако нападения, подобные американскому, были и у нас, пусть и менее трагические, вроде нападения на гей-клуб в Москве в октябре 2012 года.

Слабое место государства

Строго говоря, российская политика вполне могла бы привести к похожей трагедии и в России, если бы здесь было проще с оружием, а мусульманская община была бы столь же инокультурной, как в Америке. И это был бы, конечно, внешний и внутренний кошмар для власти.

Есть глубокая связь между децентрализованным насилием, гомофобией и религиозным экстремизмом. Религиозно мотивированная гомофобия – одно из тонких мест, где государство чаще всего теряет монополию на насилие, и тем чаще, чем больше дает понять, что оно тоже не симпатизирует нарушителям сексуального единодушия.

Испарения этой опасной смеси в воздухе для государства рискованней, чем выгоды от сплочения народа против общего врага. Для своих Кремль опасно совместил и даже заместил национальное понимание русского мира, которое показалось разрушительным для многонациональной страны, размытым антизападным морализаторством. Добровольцы воюют против украинских националистов, чтобы вместе с Украиной не затащили в Европу, где однополый разврат. Притом что взгляды на европейский разврат у каких-нибудь самопровозглашенных луганских казаков и их заклятых врагов из запрещенного «Правого сектора» совпадают, а опасность быть затащенным в Европу и у тех и у других не так уж велика. Зато гомофобия стала частью идеологии героизированных ДНР и ЛНР заодно со многими из тех, кто имеет военный опыт на востоке Украины и, пока теоретически, готов побороться за эти ценности здесь, если государство не справляется.

Президентские соболезнования в случае крупного несчастья – неизбежный дипломатический протокол. Но тональность и содержание сюжетов государственных СМИ, которые с осуждением сообщили и о мотивах убийцы и с сочувствием об особенностях пострадавших, не скрыв место происшествия (пропагандистские госСМИ тут оказались толерантнее свободного интернета), а также быстрота и, можно сказать, искренность соболезнований, напомнившие 11 сентября 2001 года, заставляют предположить, что российская власть хочет оказаться другом в беде, пусть и подразумевая: мы же говорили, давайте бороться с общим врагом вместе.

Конечно, можно, как региональный сателлит Запада, вроде Катара или Саудовской Аравии, одной рукой слегка бомбить ИГ, а другой разбираться с извращенцами по шариату. Однако Россия в этой роли выступать не может и не хочет, а идея равноправного союзничества, на которое она претендует, реализуется не только против кого-то, но и если стороны принимают базовый список общих ценностей, который сейчас не так уж и короток, но и не чрезмерно длинен.

Как и в случае с 11 сентября, у России появился шанс, пусть в худших условиях, подчеркнуть общность ценностей с развитой частью мира и убрать одно из самых одиозных направлений во внутренней политике, которое мешает внешней. Чтобы она им воспользовалась, вероятно, имеет смысл не оставлять эту попытку совсем уж без внимания.

США. Россия > Армия, полиция > carnegie.ru, 14 июня 2016 > № 1789665 Александр Баунов


Россия. Сирия > Армия, полиция > carnegie.ru, 15 марта 2016 > № 1686470 Александр Баунов

Отходной маневр: почему Россия уходит из Сирии

Александр Баунов

Момент для ухода выбран верный – перемирие. Когда ты уходишь во время мира, ты уходишь победителем, когда во время войны – проигравшим. Россия ушла во время мира, к тому же изготовленного с ее участием

Не успел Обама в откровенных разговорах о своей доктрине признаться, что Россию не обязательно сдерживать в Сирии, потому что она сама себя там истощает, и пускай, как она уже не истощает, а возвращается домой, и любимый город, знакомый дом и нежный взгляд улыбаются другу.

Не сбылся главный страх, главное предсказание, которого российский Левиафан наслушался и от внешних пророков, и от своего внутреннего Ионы: Сирия – новый Афганистан, увязание, напрасные жертвы, позорное возвращение, стыдный распад. Летчик починил самолет, маленький принц Асад сидит возле задремавшего вулкана на своем астероиде. Военных потерь и вовсе могло не быть, если бы предательский Эрдоган не ударил в спину как раз тогда, когда мы к нему повернулись на Восток всей душой. Зато неожиданно большое число потерь своих гражданских – двести двадцать четыре на Синае. Однако одноразовый теракт вне российской юрисдикции был воспринят не как пропущенный удар возмездия, а как трагедия: поделать там, где сами не хозяева, мы мало что могли, а фанатиков все равно не купишь – атакованный Париж бомбил только правильных злодеев, а Америка к 11 сентября и вовсе никого.

Момент для ухода выбран верный – перемирие. Когда ты уходишь во время мира, ты уходишь вроде как победителем, когда во время войны – проигравшим. Одно дело беспорядочное бегство с поля боя, другое – отступление в боевом порядке. К тому же Россия ушла во время мира, изготовленного с ее участием. Что ни говори о жертвах и разрушениях на местном уровне, хронология работает на российскую версию событий. Четыре года самой тяжелой пока что войны нынешнего века до и перемирие и какой-никакой политический процесс спустя четыре месяца после начала российской операции. И даже несомненный общий враг – ИГИЛ, запрещенный повсеместно, кроме его собственных владений и сердец фанатиков, если и не вовсе бежит, то, как прежде, не напирает.

Точно так же, как верно был выбран момент для прихода. Не внутрь чужого политического конфликта со своими давними штабными картами, а туда, где уже четыре года шла настоящая война и не бомбили каждый своих врагов только самые строгие вегетарианцы. HRW сообщает, что от российских бомб за 2015 год погибли 1700 мирных жителей, что в высшей степени трагично. Однако же за тот же год в Средиземном море по пути к Европе утонули 3770 человек. А рядом с 250 тысячами погибших к началу российской операции в Сирии и миллионом беженцев только в Европу (внутри страны и по окрестностям и вовсе не счесть) эта цифра выглядит еще довольно скромной платой за перемену слагаемых.

Даже если перемирие в конце концов сорвется, оно за несколько месяцев сохранит больше людей со всех сторон. Предположение, что до прихода России все шло по плану к счастливому концу, четыре года воевали, четверть миллиона перебили, а потом пришли русские и все испортили, выглядит некоторой натяжкой. Что касается внешнеполитического авантюризма и прочего «бомбят не тех», Эрдоган, который радостно сообщил союзникам, что сбил самолет ядерной державы, а потом приступил к уничтожению сирийских курдов, которых американцы называли союзниками и лучшими кандидатами на роль наземного войска для сражений с ИГИЛ, явно расширил рамки, в которых рассматривается российская непредсказуемость.

Направления ударов

Путину не очень пригодилось актерское мастерство, когда он сообщал вчера, что операция достигла своих целей и можно уходить. Более-менее видно, что действительно достигла – и дипломатических, и внутренних, и военных, – а чужих целей нам не надо. И с самого ведь начала говорили, что на несколько месяцев, только никто почему-то не верил. Давая поручение министру обороны вывести войска, Путин не вспомнил про ИГИЛ не потому, что его уже победили и можно уходить, а потому, что его полный разгром с самого начала был желанной, но декларативной и не очень выполнимой целью, а настоящими другие.

По части внутриполитических задач (их некоторые коллеги считали главными, я-то никогда) вроде подъема рейтинга, хотя куда уж выше эти стропила, спрос на телевизионные военно-воздушные стрельбы и легкую войну серебристыми ракетами в голубом небе начал исчерпываться. И так стрельнули, и сяк, новые сезоны грозили ремейками. Показали, какие мы крутые в Крыму, показали в Сирии, теперь давайте покажем то же самое дома. Общественный интерес явно начал крениться в эту сторону, а второй Сирии, где так все удачно совпало, у них для нас нет.

По части дипломатических целей, которые я всегда называл главными, все еще яснее. 2015 год, после Крыма, «боинга» и Донбасса, Россия начинала в почти полной дипломатической изоляции, и внезапный саммит в Минске в феврале, и приезд Керри в Сочи в мае казались сенсацией. Реакция на риторическое упражнение Путина в ООН в сентябре насчет новой антигитлеровской коалиции была вялой. Зато после начала настоящей военной операции встречи пошли одна за другой, долгие и по существу. Под разговоры об авантюризме, непредсказуемости и неконструктивности («пришла всем мешать») России удалось прорваться из украинской блокады, если не перевернуть страницу, то добавить к уже открытой новую, где написано что-то другое.

Принуждение к общению прошло сравнительно успешно. Россия вернулась в мировой совет директоров: общий стол, где мировые и региональные державы решают чужие конфликты, причем Россия явно там не местная, выходит, каким-то боком все-таки мировая. Вот и подтверждение: нынешние переговоры о прекращении огня и светлом сирийском будущем начались с американской резолюции, которую Керри лично привез в Москву в декабре, а нынешнее перемирие с еще одной резолюции, где Россия опять поддержала Америку (ну или отчасти, наоборот), причем с мест были слышны голоса, что это же как в старые времена, русские и американцы договариваются о том, с какого часа и по кому не стрелять, а мы узнаем из газет. Полагаю, что Путина голоса с мест скорее радовали.

Что касается военных целей операции, то достижения выглядят более гадательно, однако пульс и тут прощупывается. Вряд ли военная операция в Сирии была непереносимо дорога, скорее, как не слишком деликатно признал однажды Путин, не дороже учений, и уж если тратиться на военных, лучше совмещать траты с внешнеполитическими задачами, а не просто на ордена и дачи. Однако же во времена, когда государство борется с кризисом не раздавая деньги, как прежде, а собирая по мелочам у населения (неведомый прежде маленькому человеку налоговой пресс), вечные учения вряд ли предполагаются.

Конечно, сирийская армия не устроила под прикрытием российских Военно-космических сил десяти путинских ударов. Их трудно ожидать от армии, истощенной в четырехлетней гражданской войне, воюющей отчасти против собственных бывших сослуживцев. Но и тут были свои героические страницы, вроде прорыва блокады и освобождения авиабазы Кверис, которую два года осаждал ИГИЛ, выхода к турецкой границе, из-за которой не только всяким оппозиционерам, но и ИГ идет подкрепление, и так далее. Но важнее вот что: разнообразные люди с ружьем осознали, что взять Дамаск и свергнуть Асада силой теперь не получится. Раньше у них были такие иллюзии, но в присутствии российской авиации рассеялись. Сохранить диктатора с точки зрения новостной драматургии сомнительное достижение, но когда в бесплодных попытках его свергнуть прошло четыре года, разрушена почти вся страна и конца не видно – уже почти несомненное. Повторять все то же самое в ритме прибоя и с эффективностью борьбы волн с берегом бессмысленно.

Сохранение места

Во внезапном уходе российской армии из Сирии есть очевидный для отечественного руководства риск. Раз Россия посадила себя за стол в мировом совете директоров при помощи войны, прекратив войну, она потеряет и место: другие-то не прекратили, какие до нас были армии, все там. Однако же уходит Россия во время хрупкого мира, а не войны, то есть высоко задрав плечи: отъезд не как побег, следов разгрома не наблюдается. Во-вторых, можно предположить, что отъезд не для всех был сюрпризом, а, возможно, итогом сочетания давления и договоренностей, в результате которых место в совете, по крайней мере по этому вопросу, обещали сохранить. А если что-то не получится, может и вернуться: в кратком выступлении на тему Путин не забыл упомянуть, что базы в Тартусе и Хмеймиме остаются и содержатся в рабочем состоянии.

Кроме того, своевременно оплаченный проезд домой спасает от опасностей, которые волновали в последнее время. Что, если сейчас саудовцы или какие еще турки пошлют янычарский корпус союзников США на сирийскую землю, а наши по кому-нибудь из этого корпуса, не разглядев погон из космоса, попадут. И что – заново отливай очаковские медали? Или за оборону Севастополя?

Другая опасность, о которой говорили меньше, что Башар Асад приободрился: а не отвоюют ли ему русские назад всю Сирию. Не отвоюют. Не то чтобы Россия была принципиально против того, чтобы Асад остался, выиграл какие-нибудь полудержавные выборы и вернул под контроль всю страну, скорее даже за, но только не нашими руками. Но если не может, сохранять его навечно любой ценой здесь тоже никто не собирается, только разумной. В конце концов, подписавшись под документом, где политический процесс и переходный период, Россия согласилась и с возможностью того, что Башар Асад уйдет, главное, чтоб ушел достойно, а не как Каддафи. Вот это было бы засчитано Путину в стране и мире как поражение. Если дело пойдет к тому, законсервированные базы и пригодятся.

Что до хрупкости нынешнего перемирия, то как раз по этой причине и надо уходить, пока действует. Если перемирие превратится в долгий мир, он автоматически будет засчитан победным. А если обернется войной, всегда можно сказать: видите, пока мы там были, все договаривались, а как ушли, война. Кто победил, не помню.

Россия. Сирия > Армия, полиция > carnegie.ru, 15 марта 2016 > № 1686470 Александр Баунов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter